Хочу рассказать о Джинкс...

—А, Вандер? Ну, здравствуй! — Силко подходит к статуе своего некогда бывшего друга, садится на нижнюю ступеньку памятника и достаёт старую флягу с коньяком—За твоё здоровье! А, впрочем, какое, чёрт его дери, здоровье? — и с ухмылкой делает глоток.— Ну, какого́ тебе стоять тут куском металллолома после всех пережитых битв? Мне тоже от этого нелегко. М-да… Когда-то мы с тобой строили планы, воевали и проливали кровь во имя справедливости. А теперь что? Даже нормальных врагов не осталось. Ну, ладно, я пришёл сюда не за этим. А дело вот в чём: теперь какая-то кучка всезнающих дилетантов хотят заключить со мной сделку. Да ещё, мать их, какую сделку! Главное условие: независимость нижнего города в обмен на… Джинкс. Джинкс!.. Я тысячу раз представлял себе этот момент, но только не так. Знаю, ты никогда не слышал сентиментальностей от меня, но… Я хочу рассказать о Джинкс. Эта беспомощная сопливая девчонка с улицы за семь лет стала чем-то бо́льшим для меня… Когда я нашёл её возле твоего изуродованного трупа, плачущую, брошенную, беспомощную, в обнимку с какой-то игрушечной обезьяной, моя первая мысль была убить её. Зачем мне лишние проблемы? Но когда она со всем остатком своих сил набросилась и обняла меня, я почувствовал что-то ещё в этот момент. А вернее, кого-то ещё… Кого-то, кто также, как и я, был оставлен судьбой наперекор судьбы этому жестокому миру. Того, в ком был потенциал. Кому нужна была чья-то помощь. И я оставил её в качестве своей воспитанницы. Да, я никогда раньше не возился с детьми. Но с ней это оказалось сложнее, чем я ожидал. Хоть я и не вытирал ей сопли, не кормил её с ложечки, не читал сказок на ночь, не водил её за ручку по парку, не водил её в школу, но… Я должен был научиться чувствовать что-то помимо ненависти, чтобы воспитать и научить её чему-то. Представляешь, как было трудно найти ей место, когда ей стукнуло пятнадцать? О, ты не знаешь! В комнату, на какой-нибудь склад или другое место, куда я её ни помещал—везде всё было разрушено. А, нет! — достав из внутреннего кармана пальто опять бутылку с коньяком, Силко сделал пару глотков, — всё было сначала разрисовано, а потом взорвано! Наконец, я решил, что тот разлом и кусок сбитого когда-то мной самолёта могут пригодиться—получилось вполне подходящее для неё «логово». Я помню её совсем детские радость и писк, когда я впервые показал ей это место. Она повисла на моей шее, как маленький ребёнок, снова и снова повторяя: «Спасибо, спасибо, спасибо тебе!»… Но, несмотря на свою игривость, она умела быть по-настоящему серьёзной и умной. О, её ум поражает! Она всегда схватывала всё на лету и училась всему, что было нужно в первую очередь: стрельбе из ружья самого разного калибра, умению вести переговоры без кнута, и, в случае чего, как грамотно набивать морду всей шайке одновременно, если пряник им пришёлся не по душе. Ты же знаешь: в Зауне почти всегда так и бывает. Однажды, когда я в очередной раз мучался с уколом дозы мерцания в глаз, она, ещё будучи маленькой, случайно зашла в мой кабинет. Я не впускал до этого её в такие моменты — не хотел показывать хоть какую-нибудь свою слабость. Только я начал прятать иглу, как она в момент запрыгнула мне на колени и с азартом предложила: «Давай я, я смогу тебе помочь!» Если честно, я сомневался. Но не успел я ответить, как она уже разобралась с механизмом работы шприца и, прицелившись, приготовилась. Тогда я впервые увидел сомнение в её глазах… Но это длилось лишь миг. В следующий миг игла точно попала лезвием в мой зрачок. С тех пор я разрешал только Джинкс делать мне укол. Даже доктор, который ещё тогда на меня работал, не умел делать его с такой точностью. Но я не мог всегда давать полную волю её выходкам. Однажды, когда я отправил её три года назад на задание с Севикой и остальными в порт, куда должны были доставить очередной груз с ампулами мерцания, Джинкс устроила пожар. Причём снова. Во время первого своего задания она хотела обезвредить миротворцев с помощью своей очередной самодельной бомбы, но та заглохла, и произошёл маленький взрыв. Тогда все отделались лёгкими царапинами и потерей пары ящиков мерцания. Во второй же раз, из-за неопытности в стрельбе, во время перестрелки она попала в борт одного из кораблей. Как назло, там оказался порох и… В общем, мы потеряли двух своих людей. Я думал, строгих предупреждений для неё хватит. Но третий раз, произошедший в тот самый день, заставил меня поступить иначе. Тогда во время перестрелки Джинкс была близка к тому, чтобы в одиночку убить всех миротворцев, находящихся тогда на борту. Но на неё нашло нечто: она вдруг перестала стрелять из пулемёта, увидев какой-то голубой огонёк на мундире одного из них. Тогда это был какой-то шарик, скорее всего, детский светящийся мячик для ребёнка, или ещё какая-нибудь мелочь, но почему то на Пау-Пау—да, извини, я иногда её так называл в детстве, —он подействовал как что-то невиданное. Она вдруг подняла пулемёт и стала шмалять из него по всем и всему, что видела. Тогда мы потеряли не только четырёх убитыми, но и значительную часть поставки мерцания. Севика долго промывала мне мозги в кабинете в тот день. Вновь и вновь я слышал от неё: «Да избавься ты от этой мелкой сучки! Она угробит не только весь наш товар, но и тебя, нашу банду, бизнес — всё, чего ты и все остальные добивались все эти грёбаные годы!» Каждый раз я просто выгонял Севику, запирал дверь и оставался один, сидя за столом, тяжело закуривая сигару. Вернее, не совсем один. Наверху всегда лежала на одной из перекладин Джинкс, всё время с равнодушием закатывая глаза от очередных «истерик» из-за её скандалов. Тогда-то я с ней обычно и разговаривал о её промахах. Но в тот день её не было у меня. Видимо, она сама поняла, что конкретно перегнула палку и решила лишний раз не попадаться мне на глаза. Я-то всегда знал, где её можно найти. Я направлялся к её «логову», весь одержимый злобой, обидой, досадой и… Переживанием. Переживанием от того, что случилось с моей Джинкс? Той маленькой Джинкс, которая всегда совершала ошибки, но которую я всегда учил их исправлять. Как обычно, она сидела за своим столом, уткнувшись в одну из её сотни книг, слушая музыку, включённую на полную катушку. — Джинкс, — в ответ молчание. — Джинкс! — она постаралась вновь сделать вид, что ничего не слышит, ещё больше изображая танец под музыку, сидя за столом и читая книгу. — Джинкс!!! — я достал пистолет и выстрелил в её фонограф. Тогда она ещё боялась моих выстрелов. Поэтому сразу, уже с испуганным лицом, обернулась ко мне, но всё также держа в уже дрожащих руках книгу. —Что это была за чертовщина сегодня?! Ты хоть понимаешь, что ты натворила?! Я начал идти всё ближе и ближе к ней, с сжатыми от злобы кулаками и челюстью. Кровь во мне так и закипала. И когда я подошёл совсем близко и рывком вырвал из её рук книгу, она вдруг задрала голову вверх и начала кричать, как в агонии. Вскоре за этим последовал плачь. — Прости, прости, прости! — она мотала головой из стороны в сторону, держась руками за голову, —я правда не хотела! Там был тот синий огонёк! И он был так похож на тот… На тот… Взры…— и она просто упала со стула, ещё сильнее плача, но уже ничего не говоря. Я никогда ещё не чувствовал себя таким придурком. Моя злоба мгновенно ушла и заменилась сочувствием и жалостью к этой малышке. Тогда мне стало ещё сильнее её жаль, чем когда я её нашёл. Ну как я мог злиться на это хоть и опасное, но всё ещё маленькое и слабое создание? Что мне ещё оставалось, кроме как сказать: — Извини. Ну не надо, не плачь… Я не хотел тебя напугать…—я подошёл к ней и обнял её, —Может быть, тебе нужно что-то мне рассказать? Что-то, из-за чего ты сегодня так испугалась? И она рассказала мне всё. О том, как как её семье пришлось её оставить. О том, как ей было тогда страшно. Как она хотела помочь своей старшей сестре, но не вышло…— Силко обернулся к статуе Вандера, — Ты её не вини: она просто хотела помочь. Какого ей тогда было? Маленькая девочка, имеющая шанс показать свои возможности, помочь тем, кто ей дорог и искренне веря, что она правда кому-то нужна. Уверен, Вай её поняла. Но не успела ей помочь… Как часто я становился мягче, стоило ей улыбнуться или её глазам сверкнуть радостным блеском. Когда она добыла для меня хэдстек и отдала его, после чего обняла, я просто чувствовал себя расколотым на две части: у одной в руке было то, благодаря чему можно было бросить вызов Пилтоверу, а у другой — тот, кто мне дороже всего на Свете. Эхх…— Силко сделал ещё несколько больших глотков алкоголя, прежде чем уйти в глубокую задумчивость. Он вспоминал тогда всё: кем он был, кем стал и кто он сейчас. Кем была та маленькая Джинкс… Или всё же Паудер? Нет, Джинкс ей явно больше подходит! И кто она теперь. Ведь он её сделал такой. И чуть не поплатился за это её же жизнью. Он никогда не забудет, как, задыхаясь, со всех ног бежал, держа на руках Джинкс, спасал её жизнь… Он мог простить себе любую подлость, преступление, вину, но только не её смерть. — Ох, Вандер… Может, тебя и не стоило тогда «добивать». Тогда бы всё склеилось иначе: она не была бы постоянно напуганной чем-то, заведённой. Но вот что я тебе скажу: нет, оно того стоило. Потому что Джинкс — это не только человек. Она —воплощение таланта, гениальности, неординарности. Она—это идея. Идея, которая обязана быть осуществлена! Она—плод моих стараний, стремлений. Она — это я, она… Моя дочь. В тот момент Силко ощутил боль в области шеи лишь на мгновение. Естественно, это был шприц со снотворным, вколотым самой Джинкс. Конечно: кто же ещё может столь искусно, как настоящий игривый опасный котёнок, незаметно найти, подкрасться и напасть? Так может только его дочь… ——————————————————————— Может ли какая-то старая дырявая спинка кресла защитить грудную клетку от пулемёта? Разумеется, нет. Да, на Джинкс снова напал её недуг. Всего на несколько секунд. Но этого было достаточно, чтобы убить Силко. Она тщетно бросает оружие, бежит к нему и сидит на коленях возле него, плача просит прощения. К сожалению, её слова не могут залечить многочисленные раны от пуль на его груди. Но ему не грустно. Наоборот, он счастлив. Он счастлив от того, что прожил свою жизнь не зря. Что его мукам, наконец, придёт конец. Он окончательно убедился в том, что никому и никогда не отдал бы её. Что он её любит. Любит больше всего и всех на их загаженном чёрном Свете. Всё, что ему остаётся сказать своей дочери: «Не плачь… Ты… Идеальна».