манцинелла

У Нахиды есть спутник. Фамильяр, привязанный к ней с рождения, самый первый и самый верный друг. Куда ступит её нога, туда ринется он, куда метнётся её взгляд, туда скосятся его глаза. Нахида с ним спит, с ним ест, с ним живёт и смотрит на него печально, теряя аппетит на третьей ложке супа. Она не умрёт от голода. Она не умрёт, даже если солевой меч проткнёт её насквозь или пламя задушит в объятиях. Слабое божество человеку не ровня, слабое божество — всё ещё божество. И Нахида — любопытство чистое, как священный родник — ломает себя по косточке. Ножиком разделывает тело, изучает, как энциклопедию по анатомии. Плечелучевая мышца, лучевой сгибатель запястья, за ними — лучевая кость. Она регенерирует к вечеру следующего дня; упругая молочная кожа — чистая и гладкая, ни следов, ни шрамов. За пять десятков лет — монотонных и одинаковых — можно изголодаться даже по боли. Для неё и кровь — диковинка. Нахида — дитя стен Сурастаны. Живёт, запертая в комнате с высокими потолками и маленьким окном. Свет пробивается к ней сквозь решётки, она ловит его голыми ступнями, следуя в танце за сияющей пылью. Тихая мелодия льётся из её груди и лёгких. Танец Нахиды — комбинация случайных движений, оборотов и шагов, ведомых напевом без слов. Нечто, созданное её воображением на основе предположений, ведь об искусстве танца ей известно лишь понаслышке. Нахида оглядывается на прошлое во снах. Мудрец, что дал ей имя, успел обучить её шахматам, но не сказал и слова о мастерстве резьбы и других ремёслах. Он обучал её до тех пор, пока не истёк его срок, а Нахида — слишком юная и отрешённая от земли — даже не была способна осознать потерю. Не пролила и слезы, потому что никто не обучил её скорби. Сердце юного бога до того крепкое и чёрствое, бесчувственней человеческого дитя, которое давит насекомых и мучит скотину, не ведая разницы между добром и злом. Ребёнку нужен родитель, чтобы быть его проводником в мир. У неё — ни родителя, ни мира. Лишь белые стены и чужие слёзы по почившей госпоже. Нахида не может ни разделить их боль, ни утешить — она не застала Руккхадевату. Невозможно скорбеть о том, кого даже не знаешь. На кончике языка перекатывается длинное имя, но оно всё так же не имеет ни вкуса, ни запаха. Руккхадевата была великой, мудрой и доброй, нежной, как утренние лучи. Нахида запоминает — солнце. — Ты затмение цивилизации, ты её кончина! Человека, разбитого горем и яростного, как пламя проклятых, тащат за руки стражи, а учёные суетятся, не решаясь коснуться следа пощёчины на её лице. Спустя несколько мгновений красный плавится в белом и растворяется. Нахида трёт чистую щеку. И тогда боль впервые трогает её тело живительным разрядом. От смерти Руккхадеваты насчитано пятнадцать лет и это первая ненависть, что дотянулась к ней ладонью. Не познав зла, не познаешь добра — первая истина, выученная от людей. Первая ступень, первый шаг. Нахида оглядывается на прошлое во снах, и сухая дряблая рука опускается ей на голову, а холодные глаза смотрят с опекой, почти заботливо. «Вас нашли в переплетении красных ручьёв, спящую и нетронутую ранами, но запачканную кровью, как младенец, только извлечённый из чрева матери. И в толпе тех, кто надеялся на чудо, вы показались мне проклятием». Её, тонкую и хрупкую, как ветвь, он несёт в своём плаще, закрывая от ветра. Человеческое тепло напитывает её силами достаточными, чтобы открыть глаза. Белая пустота в сознании знаменует её рождение. «Госпожа, ваше развитие протекает медленнее, чем у обычных детей. Вам стоит учиться усерднее». Мудрец, что дал ей имя — её учитель. Человек, обучающий арифметике, языкам, строению земли и неба. «Вам снятся сны? Досадно. Не говорите об этом больше никому». Нахида просыпается. Рядом с ней дремлет её самый верный друг, самое близкое на свете существо — её одиночество.

***

От смерти Руккхадеваты насчитан век. Нахида больше не чёрствое дитя, но каждая её просьба, каждое слово натыкается на пренебрежительный вздох и едва вытесненное из уст «Госпожа Кусанали». Никто не зовёт её Нахидой. Она всё так же видит сны — свои и чужие. Шагает через них босая. Одни сны щекочут ступни травой и прибоем, другие — впиваются в кожу разбитым стеклом. Нахида пробирается через детские кошмары, зыбучие пески страхов и сомнений. Тонкие пальцы впиваются в её руки, тяжёлое дыхание дробит воздух. Нахида закрывает глаза, полные слёз, ладонью и ласково шепчет «всё хорошо». Скверна задыхается в её нежной руке и рассыпается пеплом под тяжёлым взглядом. Чтобы победить кошмар, нужно стать кошмаром. Каждое сновиденье, каждая греза — в её власти. Нахида бесплотным призраком укладывает дитя пустынь, поправляя одеяло и стирая пот со лба. Она растворяется в лунном свете, продолжая сторожить ночь и откликаться на каждый услышанный плач. Кошмар юноши с золотом в волосах забирается ей под кожу чёрным пламенем. Нахида тонет в красных тучах, чувствует, как плавится её тело, и вонь сгоревшей кожи забивает нос. Её кашель сливается с криками, воздух дребезжит, и небесный купол идёт по швам. Юноша бежит по раскалённым ошмёткам земли, запятнанный кровью и смогом, падает на колени. Надежда в его глазах сменяется отчаяньем. Отчаянье перемалывается в ярость. И вопль наждачкой стёсывает пространство. Нахида протягивает обглоданную ладонь, касается голыми костями скрюченной спины. «Не сновидение, — понимает она, — воспоминания». Они настоящие, поэтому могущественнее игр сознания. Сильная рука хватает её запястье, и тёмные глаза испепеляют ненавистью. «Убирайся». Нахида падает в пропасть, и лицо, рыдающее мгновение назад, каменеет. Холодный, как ночь в пустыне. Золотой нара, добрейший нара — помнит лес. «Несущий скорбь в погибели», — запоминает она. Нахида просыпается. Рассматривает свои руки, сжимает пальцы в кулаки. Существуют кошмары, которые ей не под силу развеять. И люди — люди ли? — сильнее слабого божества. Она сползает с кровати на пол, конечности холодит твёрдая плита. Резные узоры оставляют отпечатки на ладонях. Потолок впервые настолько высокий, а стены — пустые и чудовищно огромные. Нахида лежит на спине и тьма заглатывает её сознание, тишина смакует пустоту в голове. Ей нужно… перезагрузиться. Как и любому долго работающему механизму. Неделя в безвыходной окружности, внутри внутренностей, внутри сознания. Тело лежит на полу, покрывается пылью; никто не заходит в покои. Она не умрёт от голода. Она не умрёт, даже если солевой меч проткнёт её насквозь или пламя задушит в объятиях. Слабое божество человеку не ровня, но слабое божество — всё ещё слабое. В своём глубоком сне Нахида видит древо с золотыми корнями, светящееся изнутри. Древо скорбит, и его слеза падает ей в ладони. Она больше не чёрствое дитя. Глотает солёную воду, испивая чужое горе, и каждый глоток её — сочувствие. Утрата воспоминаний равна смерти. Ирминсуль ласков к Нахиде, но продолжает скорбеть.