манцинелла

Он похож на птенца. Недоношенного, немощного, порезавшегося о собственную скорлупу. Учёные Сурастаны смотрят на дитя в её руках, и она уже знает, чем за него поплатится. — Его зовут Аль-Хайтам. Нахида смотрит в маленькое окно, на заросшие лозами решётки. Её покои всё такие же пустые, как и сотни лет назад. О принадлежности ей говорит лишь украшение, лежащее на тумбе. Расписные ковры, белые простыни, балдахин, тафта, стол. Вещи и мебель в комнате можно пересчитать по пальцам. Даже в заброшенных домах больше жизни, чем в её светлой темнице. Искусственный свет имитирует солнце, Нахида щёлкает пальцами — и настоящие лучи лишь едва освещают комнату, красят пол белой полосой. Она протягивает руку в пыль, танцующую в воздухе, и под солнцем белую, словно снег. Минули столетия, но эта комната неизменна, как сама Нахида. Её запястья всё такие же тонкие, лицо округлое, тело маленькое. Ей не нужна оболочка выше и статнее, в том нет беды. Оболочка в целом — бесполезный инструмент; никакой пользы от тела, которое почти не используется. Пыль оседает на её недвижимой ладони, пока мысли наслаиваются одна на другую. Он похож на птенца. На маленького слётка, выпавшего из гнезда. У него сероватая кожа и волосы — пыльное серебро, тонкая паутина. Создание хрупче хрусталя. Укутан в белые простыни, освещён лунным светом. Нахида касается его лба, — горячего и мокрого — не чувствует в его болезненном сне ни одной грезы. В маленькой голове лишь дрожащая чёрная пустота. Она поднимает руки, ошпаренные температурой чужого тела, в непонятном чувстве смотрит на них, сжимая и разжимая. Недоумение захватывает её не более, чем на пару мгновений, и в следующий момент ладонь загорается светом. Мягкая энергия, как губка, впитывает жар и озноб — дыхание становится легче и бледное лицо обмякает, теряя напряжение. Ресницы подрагивают, и через прищур на ней фокусируется взгляд янтарных зрачков. — Отдыхай, — роняет она тихо и нежно, охлаждая его щеку ладонью и убирая с лица прилипшие влажные локоны. Рука слабая и костлявая, как сухая ветвь, накрывает её, и Аль-Хайтам безмолвно вновь проваливается в сон. Нахида остаётся у его постели. Ей не нужен сон, но она нужна здесь, этому слабому новорóжденному созданию. Она нужна ему и этого достаточно, чтобы продержать его руку всю ночь, будто Аль-Хайтам — единственное, что имеет значение.

***

Нахида слышит крик. Следует за разносящим его сквозняком по коридорам Сурастаны и толкает двери со всей имеющейся силой. Она появляется громко и беспокойно, врачи отвлекаются на неё на секунду, и Аль-Хайтам вгрызается одному из них в ладонь, прокусывая кожу. Пытается вырваться, но слишком слаб, чтобы сбросить с себя чужие руки. Нахида проходит сквозь суету, как призрак, смотрит в глаза, полные слёз, их красный белок и ветви полопавшихся капилляров. Протягивает руку. Аль-Хайтам безжизненной куклой проваливается в сон, а её ладонь кровоточит. Нахида смотрит на содранную кожу и проступающие алые капли, непринуждённо опускает руку быстрее, чем кто-то замечает. — Будьте с ним аккуратны, — просит голосом спокойным и тёплым, не поднимая головы, — он всё ещё напуганный птенец. И уходит, поблагодарив врачей за работу. Царапина слабо щиплет и печет. Нахида пошкрябывает по отслоившейся кожице, мочит кончики пальцев сукровицей. Весь вечер ковыряет эту царапину, раздирает до раны, чтобы регенерация не затянула раньше времени. Больно. Нахида даже не морщится. Будто спустя сотни лет беспробудного сна наконец заглатывает и прогоняет воздух по пыльным лёгким. Тело впервые за половину тысячелетия кажется настоящим, почти людским. Больно ей не было уже давно. Такое человеческое чувство, такое отрезвляющее и живительное. К утру не остаётся ни раны, ни следа. Ей это почти ненавистно. Воинам шрамы напоминают о долге, детям — об осторожности, безумцам — о причинах и последствиях. Она же — белый лист. Отвратительно чистый огрызок, на котором не прочитать ни единой истории. Ни веснушек, ни родинок, ни-че-го. Нахида бы обменяла бессмертие на возможность оставить себе хотя бы один шрам, хотя бы один рубец, напоминающий о том, что она живое существо. Как люди и лес, как аранары и хиличурлы. У всех остаются рубцы, у Нахиды — нет.

***

Аль-Хайтам смотрит на неё исподлобья. В нём нет страха, но есть осторожность перед неизвестным. И любопытство. Нахида протягивает ему ладонь, не касаясь первой. Его глаза опускаются и поднимаются. Он сглатывает и медленно, обеими руками тихонечко обхватывает предложенную. Возможно, узнаёт её размер и температуру, смелеет. Ему нравится, какая кожа наощупь гладкая, мягкая. Её приятно мять и трогать. Он гладит ладонь пальцами осторожно, всё ещё не понимая границы дозволенного. Аль-Хайтам её изучает. Ходит за ней по пятам и вдыхает, немного потрясённый, когда она берёт его на руки в своей комнате, чтобы он смог заглянуть в окно. Нахида всепозволяющая — ничего не говорит, когда он щупает её лицо, трогает нос и щёки. — Расскажешь мне, какое для тебя моё лицо, Аль-Хайтам? — Как песок в воде. — Это хорошо? — Да. Мягкое и холодное. Это приятно. Нахида улыбается, и Аль-Хайтам трогает её улыбку тоже. — Мягкая кожура, — описывает, едва похлопывая пальцами по губам. Смех вырывается из них неожиданно, но он не вздрагивает. Чудесное создание. Нахида бродила по снам множества детей, многие поколения укладывала спать после кошмаров, но Аль-Хайтам — первый особенный. Ею спасённый, ею обречённый.