Life Eternal

“Ты бы мог жить вечно?...”       Орфей отвечал на этот вопрос снова и снова, с запалом, свойственным живым, с яростью живой крови. Он выбрал бы мученическую смерть вместо жизни вечной, подобной червю под камнем, вдали от солнечного света и доброты Господней. Израненная его душа обнажала клыки каждый раз, когда Лука касался ее бледными пальцами. Она не принимала их вынужденной связи.       Каждый молодой вампир в этом поместье имел своего гуля - бессловесного слугу из числа смертных, что выполняли любые их прихоти. Они любили своих домиторов бездумно, подчиняясь их сатанинской красоте и величию. Сделав свой выбор, Лука осознал: он не получит этого никогда.       Повинуясь мимолетному интересу, он напоил священника, приведенного ему на убой, своей кровью, чтобы увидеть его на коленях перед собой, показать, как мало значит его вера перед древними узами. Воля его была нечеловеческой.       Ненависть к тварям, разрушающим порядок Божественного провидения была настолько сильна, что позволяла ему с презрением взирать на своего спасителя — милостивого господина, что не стал использовать его в качестве пищи. Словно ядовитым кинжалом резали его слова слух Луки в тишине покоев, богато обставленных, но печальных. Не молитвы ранили его, а горечь, слышимая в голосе священника. Что ему его новый хозяин? Чудище, лишившее его святого покоя и тихой старости в стенах его родного храма. Чудище, что с затемненными собственной скорбью глазами смотрело на него в ответ и не могло сказать и слова.       У него не было выбора.       Тонкая нить разговора, состоявшегося после десятков попыток сбежать от уз крови, крепко обвила сердце Орфея печалью. Молодой граф не заслужил его жестоких слов и среди добра и зла в его сознании, между которыми не существовало промежуточных единиц, появилось отдельное место для него. Вампира, что не убивает. Вампира, что истощает себя до предела, прежде чем вкусит чью-то кровь. Вампира, что рассчитывает на него, как на последнюю возможность быть понятым - ведь ни живые, ни мертвые не могли бы понять его так, как те, кто стережет чистоту души умерших.       Стоило дать ему шанс.       Лука легко отпускал его, когда дело касалось его обязанностей или остатков семьи. Орфей же возвращался снова и снова, сначала по приказу, а после самостоятельно, принося вести из внешнего мира, радуя подвижного “кровопийцу” рассказами о том, как живут и развиваются люди вокруг. Запертый в ночи, он впитывал все мимолетные знания, что получал святой отец, внимательно прочитывал книги, купленные им, связанные с его любимым делом, шагнувшим далеко вперед за все те года, что он находился вдали от рода человеческого.       Орфей знал, кем он был, какая трагедия постигла его и к чему привела — тоска и упрямство потеряли обезличенность, отдаваясь в душе сомнением и желанием сделать доброе дело. Но что он мог, кроме как попросить у Господа прощения за его грешную душу?       Только держать его за руку.       Держать его за руку и дарить ему свет если не во имя своей веры, но во имя своих искренних чувств. Связь, возрастающая с каждым прожитым днем, порождала ласку и участие с одной стороны и ноющую боль с другой — страх никогда не отпускал молодого графа. Все это было лишь частью уз крови, древнего ритуала, приковывающего одного к другому, лишающего людей воли. Лука не хотел порабощать его, но мысль о том, чтобы разорвать эти узы была невыносимой: вечность в одиночестве убила бы в нем все, что осталось от него живого. Юный вампир просто не мог отпустить его руки, остаться в тишине богато украшенных холлов, среди таких же прекрасных, вечных и несчастных созданий.       Он хотел бы рассказать ему, как болит его обескровленное сердце, как жаждет оно цепей, но не поклонения, а любви, возможности укрыться в теплых ладонях и, наконец, сгинуть в последней агонии… Но что стоили его слова для такой чистой души?       Молчание между ними становилось осязаемым, сотней несказанных слов окутывая их тихие вечера. Взгляд теплых карих глаз, такой родной и усталый, преследовал Луку, оголяя его нервы и порывы, позволяя себе то, что раньше казалось странной сказкой, построенной на жажде власти, глупой прихотью кровопийцы. Терпение Орфея давало трещины: видеть создание, что в шутку избрало его своим, такое чистое в своем корне, безвольно проклятое, мучающееся в желании подарить ему свободу и оставить рядом, было выше его сил, выше его воли… Выше божественного провидения. В канун дня всех святых его сердце сдалось. И в тиши отчаяния наконец прозвучали заветные для вампира слова. “Позволишь ли прикасаться к душе твоей — вечно?”