Неодинокий октябрь

      За окном мелькает то красно-рыжим, то темно-зеленым, почти даже черным. Говорят, осень в этом году припозднилась и только сейчас наконец становится такой, какой должна быть: пестрой, разноцветной и пока еще не холодной.       Игорь никакой красоты не видит. Он вообще этих слов о красоте природы не понимает — деревья и деревья, небо и небо. И совсем ничего в них особенного. И в осени — тоже ничего особенного, такой же сезон, как и остальные три: со своими плюсами и минусами, но минусы всё-таки всегда ощутимее. Летом слишком жарко и насекомые с ума сводят; зимой холодно, в городе — еще и слякотно, и темень постоянно, хоть дома сиди; весной всеобщий психоз что у котов с собаками, что у людей.       А осенью уныло и безнадежно.       Тетя Лена придумала, что у Игоря затяжная депрессия как следствие расставания. Когда она объявила это на семейном совете, коими стали с недавних пор все их редкие совместные ужины, дядя Федя ничего не сказал, но как будто даже не удивился. Только еще сильнее нахмурился и пробурчал что-то в усы.       Игорь же стал отнекиваться, но без большого энтузиазма — понял сразу, что придется смиряться с последствиями своей болтливости. Вот знал же, знал, что нельзя ни о чём рассказывать! Все полгода держал личную жизнь в тайне, хотел сюрприз потом сделать, да и не такая уж тайна была — Прокопенко на первой же его поездке на выходные обо всём догадались. «Глаза-то не замажешь, вон, как сияют!» — процитировал дядя Федя, усмехаясь совершенно счастливо.       Они, пожалуй, правы были. Спрятать то, из-за чего хотелось по-детски бегать по улицам вприпрыжку, было просто невозможно, и Игорь думал даже поделиться подробностями. Особенно под коньячок да под теть Ленин пирог — ух, чуть ли не до крови язык прикусывать приходилось, чтобы не начать соловьем заливаться про своего прекрасного мальчика, который дожидается в Москве. Но — молчал. Боялся спугнуть.       Как выяснилось, правильно делал.       А может, меланхолично думает Игорь теперь, и стоило рассказать. Еще тогда, в первый же приезд, или во второй, или когда вырвался из теплых объятий на новогодние праздники. Может, стоило кричать всему миру о том, как сильно любит, или хотя бы вполголоса и со смущенной улыбкой рассказывать людям, которых уже считает вторыми родителями.       Может, они бы тогда помогли принять верное решение, чтобы не пришлось потом провожать Игоря такими болезненными, жалостливыми взглядами.       Или не помогли бы. Игорь, справедливости ради, своими проблемами не делился никогда — вряд ли тогда, в ненавистном мае, стал бы спрашивать совета. Но тогда у них бы остались воспоминания, которые сейчас греют и его самого. Тогда имя Петя не ассоциировалось бы у них с краснющими Игоревыми глазами и плотно запертой дверью в его детскую комнату, где он прятался, просто не находя в себе сил дойти до отцовской квартиры.       Имя Петя было бы для них, как и для него, сверкающим солнечными зайчиками, надеждой и нежной улыбкой.       Игорь прикрывает глаза и задремывает, укачанный то ли дорогой, то ли своими рассеянными мыслями. Или это убаюкивает пестреющий всеми красками лес.       Прокопенко нашли единственный, на их взгляд, способ взбодрить Игоря, чтобы в кои-то веки перестал напоминать ходячий труп. Средство, как они твердили в голос, проверенное: работа на свежем воздухе. Безопасная, что немаловажно, а не наперегонки с шальными пулями. Тем более, дядя Федя в делах никак не добрался до дачи с самого лета, и уж там точно есть, чем заняться.       Игорь в ответ на предложение только плечами пожал. Ясное дело, что его никто не спрашивал, а просто ставили перед фактом, но даже если бы и спросили, он бы не отказался. Вдруг работа и правда поможет отвлечься от всяких мыслей. Не дельных, а таких, что «если бы не натворили делов, сейчас у Пети уже бы животик был», и «кто бы родился, интересно», а еще «надо его найти, узнать хоть, как он, а то сердце ж не на месте».       М-да, мысли, совершенно ни к чему не ведущие. Игорь еще летом тихонько разведал, что Петя действительно сделал аборт сразу же после расставания, а из вуза не ушел, доучивается. Вот и хорошо. И так будет намного лучше, чем сидеть дома с ребенком от мента без всяких амбиций, зато с обосранными, никому не упавшими принципами.       Как там Петя сказал в их последний разговор, пока тот еще не стал… так очевидно последним? «Батя-герой — не круто»? А Игорь другим бы не смог стать, ну не может он взять и перестроить всё, ради чего вообще пошел в ментовку, ради чего, блин, живет.       Машину встряхивает на кочках, и Игорь размыкает ресницы. Приехали почти. Знакомая грязь, знакомые покосившиеся, но всё-таки аккуратно подкрашенные домики, всё такое знакомое и такое яркое, как вся эта осень… Вернуться бы в прошлую и не соглашаться на встречу с Петей. Или вообще сдать его прямо у клуба коллегам, притворившись, что не узнал, и чтобы ничего…       Да кого он обманывает. Игорь ни о чём не жалеет и ни на что не променял бы воспоминания о веснушках у Пети на спине, о его улыбке, когда удаётся утром выспаться и выпить вкусный кофе, о его трогательных стонах сквозь прикушенную губу и его чистом, сладковато-горьком запахе, который постоянно менялся. Так странно, что Игорь за всё время не сумел его определить… Видно, и правда не судьба.       — Приехали, Игорек. — Дядя Федя глушит мотор, но выходить из машины не спешит, оглядывается на заднее сиденье и смеряет Игоря суровым взглядом. — Ну-ка давай не строй мне кислую мину. Грядки Лене распугаешь, на следующий год назло сорняками зарастут.       Игорь выдавливает подобие улыбки, которое наверняка выглядит со стороны очень страшно. Дядя Федя шумно вздыхает и, махнув рукой, первым выходит на улицу.       В тот их разговор, когда Игоря буквально силой заставили объяснить, почему он вернулся со стажировки похожим на смертельно больного, он первый раз в жизни плакал перед Прокопенко. Даже после смерти бати держался и даже на похоронах стоял с каменным лицом; потом уже прорыдался в подушку, и они, конечно, слышали, но ничего не сказали и ничем не выдали сочувствия.       А тут — нате вам. Налакался самогонки и выложил всё, как на духу, а потом рыдал, бессильно уперевшись лбом в локоть. Тетя Лена гладила его по сгорбленной спине, дядя Федя молча сидел рядом. И ведь не из-за расставания его так мотало! Ладно б только оно.       «Я мог стать отцом», — проговорил тогда Игорь, и осознание этого факта обрушилось на него с какой-то новой стороны. Нет, он не стал вдруг думать, что они могли бы справиться, потому что ни черта не могли — не будучи такими упертыми баранами.       Но вдруг отчетливо представилось, как сонный Петя — Игорь безумно любил его таким, утренним, уязвимым и очень доверчивым — качает на руках их маленького сына или дочку. И мысль — такая простая и вводящая в такой чистый ужас — вдруг заалела неоновой надписью перед глазами: разве это не стоило того?       Он успокоился тогда быстро — уснул, сморенный истерикой и спиртом. На следующий день еле открыл опухшие глаза, но дышать стало хоть немного легче.       Дядя Федя, поняв, что он может воспринимать информацию, снова усадил его рядом и стал говорить, уже не с алкоголем, а со свежим чаем — заварили с травками от похмелья. Говорил он долго и твердо, хотя то и дело сбивался, отмахивался от проскакивающих в речи матюков и как будто от воспоминаний.       Так ошалевший Игорь, у которого в руках остывала нетронутая кружка чая, впервые узнал, что у него мог быть названный брат или сестра. Иначе не сложилось бы, конечно, уж слишком прочно их семьи были связаны. Навсегда запомнилась собственная отстраненная мысль: так вот, почему тетя Лена ушла куда-то и не стала незримо присутствовать за стеной, как обычно во время «серьезных разговоров».       — Ты вот, что подумай, Игорь, — завершил дядя Федя, тоже позабыв про чай и глядя куда-то в окно. — Теперь уже есть, как есть, ничего не перепишешь. Но если Петя твой так тебе дорог, что тебя аж на части рвет — и не спорь, я ж всё вижу! — то езжай и исправляй то, что натворил. А не то всю жизнь потом думать будешь, как оно могло быть.       Игорь замотал головой.       — Нет. Мы слишком разные. Всегда… так было. — Слова давались тяжело, приходилось каждое подолгу вертеть перед мысленным взором так и этак, решая, подходит или нет, а потому предложения выходили совсем короткими, зато почти точными. — Неправильно заставлять кого-то меняться. Или если он заставляет.       — А договариваться кто будет учиться? — возразил дядя Федя недовольно и наконец сверкнул глазами в его сторону. — Мы, что ли, с Ленкой идеальная пара? Мы, думаешь, во всём сходимся? Тю-ю!.. Это ты не знаешь, сколько мы посуды по молодости перебили.       — Всё равно, — упорно повторил Игорь, сжимая кружку в руках так, что она едва не хрустнула. — В мелочах — одно. В важном… по жизни — другое. Хоть бы даже города! Я в Москву ни за что не хочу, а он сюда не поедет, да и кто б поехал?       — Города? Господи, нашли проблему! — Дядя Федя приправил еще парой крепких словечек, а потом махнул рукой. — Дело ваше. Но ты, если чего надумал, будь мужиком и не мотай сопли на кулак. Любишь — значит решай проблемы, Игорь, и кольцо покупай. А не любишь, расстались — так и не страдай, как девица брошенная.       «Люблю, — подумал тогда Игорь. — Но это не главное».       Теперь думает — может, и не любил, на самом деле. Может, просто не умеет это, как надо. Может, перепутал любовь с простой влюбленностью и влечением. Потому что когда любят, не делают больно, а он…       Игорь шумно выдыхает и отстегивает ремень безопасности. Права была тетя Лена — он совершенно не в порядке, но никто не вытащит его за волосы из этого состояния (депрессия — слово-то какое подобрали, как у школьниц), кроме него самого.       Он открывает дверь и одним рывком выходит из машины, твердо намереваясь оставить большую часть горестных мыслей в ней. Сразу же встаёт во весь рост, захлопывает дверь за собой и решительно набирает полную грудь воздуха.       И — едва не закашливается от неожиданности.       Стоило бы посмеяться над такой злой иронией, и если бы это случилось не так внезапно, Игорь бы, наверное, и правда рассмеялся в истерике. Но он только стоит столбом и судорожно вдыхает и выдыхает до боли под ребрами, до дрожи в пальцах знакомый запах.       В городе это не было так заметно, хотя сейчас — только сейчас, спустя целый ебаный год! — Игорь понимает, что запах Пети периодически напоминал ему запах мокрого асфальта. И всё-таки это что-то совсем другое, не совсем городское… вернее, не только городское, а многогранное настолько, что Игорю почти не стыдно за свою фантастическую тупость.       Здесь, рядом с лесом, где воздух чистый и ни с чем не смешанный, одного вдоха хватает, чтобы узнать концентрированный запах, который раньше показывался совсем слабо или однообразно, не позволяя разобраться.       Влажная, еще не остывшая земля. Мокрые листья, пожухлая трава. Созревающий боярышник. Нагретая кора деревьев, которая утром была покрыта первым прикосновением мороза.       И, что бы там ни происходило, теперь Игорь, кажется, знает, какое время года станет его любимым.