take the world off my shoulders.

Женя давно знает, что Марку очень плохо, но знает на расстоянии — догадками, домыслами, чувствами. А в Москве он в этом убеждается. Убеждается, когда Марк его избегает — так неуклюже, что сомнений в том, что это само по себе вымученно, у Жени уже не возникает. Убеждается, когда Марк ошибается в короткой: Женя видит это на экране телефона в трансляции и даже немного радуется тому, что не сидит сейчас на трибунах. Марк грязно приземляет четверной лутц, ошибается на любимом квадсальхове и срывает каскад — иронично, но чисто у него получается только Женин любимый аксель: кажется, он уже даже исправил на нём ось. У Жени болит нога, он знает об этом, но сейчас, наглотавшись безопасных обезболивающих, он об этом совсем не думает, и болит у него что-то другое — где-то внутри, отдаёт тревогой. Телеграм разрывает от записей проката Марка с трибун с разных ракурсов, Женя хаотично включает их, сразу перекручивая в самый конец, пытается разглядеть, что там у Марка в лице, что он чувствует. И то, что он видит, не предвещает ничего хорошего. Чтоб ты был счастлив, желал Женя Марку на День рождения в видеопоздравлении, а потом снова натыкался на километры комментариев о том, что Марку уже, может, и жить не нужно. Натыкался и понимал: Марк тоже всё это видит. Марк читает, Марк запоминает, а потом выходит катать перед публикой и наверняка думает, что где-то там, в зрительном зале, есть хотя бы один человек, который его ненавидит. Вот и в «Мегаспорте», скорее всего, так решает, только Жене не узнать: Марк не выходит в разминочную зону после проката, в раздевалке Женя его тоже не встречает, а Алексей Николаевич уже подзывает готовиться к выходу на арену. Женя сдержанно кивает, поправляя на руках перчатки, и старается не вспоминать весну: там Кубок Первого, там шоу, там времена, когда они были ближе, когда всё ещё могло быть лучше, чем теперь. Женя катает «Адажио» наотмашь, всё-таки ментально возвращаясь в Саранск, в премьерный прокат. Теперь у него премьера — тоже: всё-таки многое изменили в хореографии, да и прыжки у него здесь совсем простые, а значит, с более сложным контентом будет ещё одна премьера. Женя не вглядывается в лица на трибунах, но улыбается всем и сразу, посылает воздушный поцелуй после проката, машет в ту сторону, откуда раздаются слова о том, что он лучший. Жене приятно. Сжимает в руках тюленя плюшевого, пока Траньков с Загитовой задают вопросы и смеются на камеры, а потом выходит с арены в надежде выдохнуть, расслабиться перед отправлением в гостиницу. Дверь раздевалки распахивается, едва Женя, оставшийся в ней наедине, успевает сесть на скамейку. — Ты просто… Жень, ты очень хорошо откатал, — выпаливает Марк на одном дыхании, пока Женя поднимается с места. Марк — в бежевом худи с вышитым силуэтом самого себя в прошлогодней произвольной. Мнётся, потирая пальцы, смотрит так — загнанно, устало, но восхищённо, что ли. Может, и завидует немного. Жалеет, что Женя не может сказать ему так же в ответ. Смотрел, значит. До Жени доходит: на трибунах сидел, видел всё с высоты зрительской, вместе с ними хлопал, кричал — или молчал, заворожённый. Не так важно, если честно. Они ведь толком не разговаривали, считай, с апреля — так, очень редко списывались, переглядывались на дне рождения Саши, только и всего. Женя понимал: дело не только в них двоих. Марк закрывается от мира, отходит в сторону, уходит в себя. Женя видел его на грани таких состояний, но Марк всегда находил способ оставаться на плаву, дышать. Теперь же Женя его не узнаёт. Женя знает, что Марку очень плохо, а потому не может нормально принять его комплименты. Подходит вплотную, не встречая сопротивления, и осторожно прижимает его к себе, одной рукой зарываясь в его волосы — перчатки так до сих пор и не снял. — Так лучше? — негромко спрашивает и ощущает, как Марк кивает, а затем обвивает его руками ещё крепче. Почти как раньше. Женя хочет, чтобы ему показалось. Послышалось. Но Марк такой реальный, такой близкий. — Я так заебался, Жень, — шепчет Марк порывисто, и Женя замирает. — Я так заебался. Женя выпускает его из объятий, потому что не может слушать всё это, совсем не видя его лица. А у Марка в лице — скорбь вселенская, тоска по рухнувшему миру — всё вместе. — Прости, я пришёл поздравить тебя с выходом на лёд, а теперь развожу тут нюни… — торопливо заговаривает Марк, мигом отводя взгляд, но Женя ухватывает его за плечи — Марк вздрагивает. — Не извиняйся, — просит Женя. — Мне хотя бы лекарства помогают, а у тебя всё… совсем… — Так видно, да? — криво усмехается Марк, но из рук не выпутывается. Даже смотрит — на правую сначала, потом на левую. На узор этот дивный, который его в восторг привёл ещё в Саранске. И вот он снова здесь. Рядом совсем. — Я за тебя боюсь, — признаётся Женя. — Ты точно… угасаешь совсем. Марк чуть склоняет голову набок. Смотрит на Женю — в глаза прямо, сколько выдерживает. — Просто тот Марк, которого ты знал, оказался никому не нужен, — тише проговаривает он, особенно выделяя обращение. Женя мотает головой. Он, конечно, понимает, о чём говорит Марк. Он, конечно, видит всё, что происходит — с миром, с окружением Марка, с Марком — внешне. Но одно дело наблюдать со стороны, другое — слышать такое, от чего ужасно больно. — Неправда, — говорит Женя и собирается с силами, чтобы сказать следующую фразу. — Мне нужен. И был, и будет — это одна из тех немногих вещей, в которые Женя очень верит. А значит, этой верой стоит поделиться. И Марк, как кот, ластится, просит безмолвно, закрыв глаза, чтобы Женя снова руками в волосах его зарылся. Женя понимает. И делает. Поцелуй выходит совсем целомудренным — Женя бы и вовсе его не допускал, если бы Марк сам не потянулся, встав на цыпочки. Прижимается к губам Жениным, застывает в одном положении, точно борется внутри сам с собой. Женя замирает — тоже. Думает, как это, наверное, красиво со стороны, пусть и ужасно неправильно. Так нельзя, так больше нельзя — но в этой точке времени и пространства в этом есть даже что-то целительное. Секунда, другая — недолго совсем. Так можно. — Жаль, что завтра не посмотрю с трибуны тебя, — бормочет отстранившийся Марк, ведя по Жениным рукам. — На телефоне включу. — Я тебя так включал сегодня. Марк хихикает, когда Женя это произносит, и это ощущается маленькой большой победой. Женя всматривается, понимает — Марк не играет, Марк живёт, Марку правда радостно от этого факта. Марку, кажется, хорошо. — Не молчи, пожалуйста, когда тебе плохо, — просит Женя. — Я думал, ты не захочешь меня слушать, — отвечает Марк, а потом вдруг снова подаётся вперёд, обнимая крепче, прижимаясь лицом. Женя не против. Женя гладит по волосам и спине и сам закрывает глаза. Уже наверняка откатал Глеб, скоро докатает Петя, а после все придут в раздевалку, а затем будут фотографироваться с фанатами на выходе из спорткомплекса, а потом… Но это всё позже. А сейчас Женя молча обнимает Марка в ответ и очень хочет, чтобы завтра у него было больше сил. Понимает вдруг: он хочет быть рядом. Пусть через слова, через сообщения раз в неделю, но всё равно — знать, что Марк в порядке, что не думает о себе плохо, что знает, как он важен и действительно нужен. И что-то в этих цепких объятиях подсказывает Жене, что это всё ещё возможно.