К радости

Антон нахмурился, поднимая трубку. — Да? — выдохнул Антон, откидываясь на кресле, и приготовился уже отбиваться от предложений перехода на новые тарифы. — Антон, это я. Ты сильно занят? Ситуация, если быть честным, была странной. Она была глупой, если уж вообще на чистоту. Группу студентов театрального института, в гриме, в костюмах, вооружённую только стихами Пушкина приняли сегодня в 15:09, под ступенями МДМа. Это всё было сказано в телефон Олежей и его однокурсниками. Сказано было на выдохе, с раздражением, но потом, Олежа признался, что ему почти смешно. И естественно Антон сорвался. Как положено с большим волнением и с тёплой кофтой для Олежи, ведь им даже вещи забрать не дали. Всё осталось в холле Дворца Молодёжи. Сменная одежда, чехлы от костюмов. Впервые такое. В участке впервые, наверное, говорить было сложно. Потому что говорить приходилось не за себя. Говорить надо было за Олежу. За Олежу, который даже ничего не нарушил. И в этом тоже сложность. Когда вина есть, ты просто со всей наглостью объясняешь свои позиции. Тут же... Надо пробить наглость других людей, которые слишком много на себя взяли. — Скоро вообще из дома выйти нельзя будет, — шикнул Антон, когда его настоятельно попросили выйти в коридор. А потом отдёрнул себя. Что за выражения такие? Нет, надо по другому. — Женщина, давайте поговорим... — Молодой человек, выйдете, пожалуйста, — попросила женщина. Вежливо, но ядовито. И Антон вышел. Да, так просто. А что ещё сказать? Им тоже понятно, что это дурная ошибка. Понятно, что никому это не нужно. Но и просто так отпустить тоже нельзя. Никто признавать себя неправым не хотел. Антон снова подошёл к двери, готовый постучать. — Молодой человек, стойте, — мужчина перехватил ручку. — Я своих детей заберу, минутное дело. Антон хотел возразить, но отошёл. Такое ощущение, что просто не его день. Ничего он доказать не может сегодня. — Ну разве можно так? — дверь открылась почти моментально. Весёлый голос "родителя" почти смеялся. Бесстрашный. Вышла женщина, которая совсем недавно так грубо и уверено выгнала Антона. Сейчас она шла вперёд, втянув голову в плечи. Будь у неё хвост, Антон уверен, она его поджала бы. — Студенты эти ваши, Фёдор Васильевич, нарасхват, — фыркнула женщина, обернувшись на Антона. — Вон, один из-за вашего почти скандал устроил. Фёдор Васильевич окинул Антона взглядом, прищурился... И узнал. Взгляд смягчился, подобрел. Антон улыбнулся, кивнув художественному руководителю Олежи. — Фёдор Васильевич! — студенты, артисты, вывалили в тесный коридор. Нарядные, яркие, прям со сцены, — После такого нам всем положен автомат по сцен речи и движению! — Наглый ты, Карпухин, — рассмеялся Фёдор Васильевич рыжему парню в красном, кажется женском, пальто. — Как минимум, с вас зачёт, — Олежа вышел из неоткуда. Просто появился. В летящей блузе и с гримом. Чёрные, большие ромбы на белом-белом лице. — Красиво, — улыбнулся Антон, выходя к нему навстречу. — А ты думал, — хмыкнул Олежа. — Быстро ты. — Это не я, — сказал Антон, поглядывая на художественного руководителя. — Меня опередили. — До меня тут, Олегсей, был скандал, — ответил с наигранной насмешкой Фёдор Васильевич. — Минуй нас пуще всех печалей... — Барский гнев и барская любовь, —Олежа закончил сам. С пониманием реплики и предложенного обстоятельства.