Покорность тебе к лицу

Куникида, чей организм за годы сознательной жизни привык к строгому режиму и не терпел отклонений от расписания, проснулся во второй раз. Часы давно перевалили за десять утра – и это было настолько противоречило его жизненным принципам, что, открой он глаза и увидь на часах такие цифры всего пару недель назад, его бы, наверное, хватил удар. Но сейчас он лишь медленно моргнул, прогоняя остатки сна, и первым делом посмотрел не на часы и не на телефон с пропущенными уведомлениями, а на того, кто по-прежнему лежал рядом, прижавшись к его груди. Осаму всё ещё спал, свернувшись калачиком и уткнувшись носом в изгиб его шеи, прихватив пальцами край его рубашки. За те полтора часа, что Куникида проспал после первого пробуждения, омега почти не пошевелился, отсыпаясь в той же позе. И, если честно, Куникида не мог оторвать глаз от такого Осаму. Он просто лежал, подперев голову рукой, и смотрел, как подрагивают во сне чужие ресницы, как чуть приоткрываются губы, выпуская тёплое дыхание… В этом было что-то завораживающее – смотреть на человека, который обычно всегда настороже, но во сне позволил себе быть совершенно беззащитным. Эта картина вызывала у Куникиды физическую потребность укрыть именно эту омегу от всего мира, чтобы Осаму спал вот так каждую ночь – без кошмаров и необходимости просыпаться от каждого шороха. Если быть до конца честным с самим собой, а Куникида, при всех своих недостатках, всегда старался быть честным с самим собой, он впервые в жизни просыпался в одной постели с омегой. Нет, у него, конечно, был опыт отношений. Пару лет назад повстречался омега весёлый, лёгкий, с задорной улыбкой и серебристым смехом, от которого у Куникиды, тогда ещё совсем зелёного и неопытного в сердечных делах, каждый раз подкашивались колени. Этот омега работал в соседнем с Агентством кафе, и Куникида, забегавший туда каждый день за утренним кофе, влюбился в него стремительно и бесповоротно – так, как влюбляются только в первый раз, когда весь мир внезапно окрашивается в новые, невиданные прежде цвета, а каждый прожитый день кажется наполненным смыслом только потому, что в нём есть место для одного-единственного человека. Они встречались почти полгода, и Куникида, будучи тем ещё идеалистом, уже начал строить планы на совместное будущее серьёзно, как он подходил ко всему в своей жизни. Он представлял, как они съедутся, будут вместе копить на квартиру побольше, как однажды, возможно, даже заведут детей. Он уже присматривал кольцо в ювелирном магазине неподалёку и репетировал в голове речь, которую собирался произнести, делая предложение… А потом этот омега просто исчез. Перестал отвечать на звонки, заблокировал его в мессенджерах, а когда Куникида, сходя с ума от беспокойства и непонимания, примчался к нему домой, дверь открыл какой-то незнакомый альфа и, лениво облокотившись о косяк, сообщил, что этот омега съехал неделю назад и не оставил никаких координат. Единственное, что Куникида получил от него спустя ещё пару дней мучительного ожидания, так это короткое сообщение на автоответчик: «Прости, Куникида, это было не всерьёз. Ты хороший, правда, но я так не могу. Не ищи меня». И всё. Ни объяснений, ни прощания, ни шанса что-то исправить. Куникида переживал этот разрыв долго и тяжело – не столько из-за самого возлюбленного, сколько из-за крушения собственных иллюзий. Он снова, в который раз, принял желаемое за действительное, построил в своей голове идеальную картину, которая разбилась о реальность, и теперь боялся повторить эту ошибку. Боялся снова поверить и позволить себе надеяться – только для того, чтобы в итоге остаться у разбитого корыта с грудой осколков, которые придётся собирать в одиночку. И вот теперь, два года спустя, он лежит в постели с другим омегой – с человеком, который был полной противоположностью старой раны, – и чувствовал то, чего не чувствовал никогда раньше. Куникида не идеализировал Осаму. Он видел все его недостатки, всё его ехидство, эту бытовую беспомощность и патологическую неспособность вписаться хоть в какой-то график. Но он также видел и другое: как Осаму, не задавая лишних вопросов, заваривает ему чай после тяжёлого дня; как он, сам того не замечая, прижимается к нему во сне, будто ищет защиты даже в бессознательном состоянии; как он улыбается в момент полного покоя. И за эту улыбку Куникида был готов отдать всё, что имел. Осаму проснулся примерно через полчаса, как всегда. Он моргнул раз, другой, пытаясь сфокусироваться на лице Куникиды, которое оказалось в считанных сантиметрах от его собственного, а потом его губы сами собой растянулись в усмешке. — Куникида. — произнёс он хрипловатым со сна голосом. — Ты вообще спал или так и лежал, глядя на меня? Потому что у тебя такое лицо, будто ты уже час как не можешь решить, будить меня или ещё немного полюбоваться. Куникида, который действительно не отрывал от него глаз всё это время, слегка покраснел, но взгляда не отвёл, что было для него несвойственно. Раньше он бы смутился, пробормотал что-то невразумительное и поспешил сменить тему, но сейчас, после того, что между ними произошло, он больше не видел смысла скрывать то, что и так было очевидно. — Я просто смотрел. — ответил он с достоинством, хотя лёгкий румянец на щеках выдавал его с головой. — Ты так мирно спал. Я не хотел тебя будить. И вообще... мне понравилось просто лежать так рядом с тобой. Осаму отвёл глаза первым. — Ты странный. — сказал он с лёгкой задумчивостью в голосе. — Я серьёзно. Сначала ты рычишь на меня, чтобы я убирался из кухни, потом три дня не выпускаешь из постели, а теперь лежишь и говоришь такие вещи, будто мы... — он осёкся, не закончив фразу. — Будто мы пара? — договорил за него Куникида спокойно. — А разве нет? Осаму снова моргнул, и на этот раз ему потребовалось чуть больше времени, чтобы натянуть на лицо привычную улыбку. Он смотрел на Куникиду и чувствовал, как внутри что-то непривычное шевелится и тянется к этому теплу, как росток тянется к солнцу. И это было страшнее, чем любая перестрелка в порту или встреча с Мори, потому что от пули можно увернуться, а от врага сбежать, но от собственных чувств не убежишь и не спрячешься. — Я не знаю, что мы. — ответил он наконец честно, потому что врать Куникиде сейчас почему-то не хотелось. — Я вообще не думал об этом в таком ключе. — А ты подумай. Я не тороплю. Просто... я хочу, чтобы ты знал: для меня это не просто секс. Осаму не нашёлся с ответом. Он просто фыркнул и уткнулся носом обратно в плечо Куникиды, пряча лицо от его слишком честного взгляда. Куникида бережно обнял его и прижал к себе, чувствуя, как тело омеги постепенно расслабляется. — Ты действительно странный. — пробормотал Осаму куда-то в плечо спустя пару минут. — Но я, кажется, начинаю к этому привыкать. Куникида улыбнулся и поцеловал Осаму в макушку. — Это лучший комплимент, который я получал за последнее время. — признался он. — Значит, тебе делали очень мало комплиментов. — приглушённо отозвался Осаму. — Потому что это был не комплимент, а констатация факта. — Пусть так. — согласился Куникида и прижал его к себе чуть крепче.

***

С этого утра Куникида начал ухаживать за Осаму открыто, без оглядки на то, как это может выглядеть со стороны и что подумают другие. Он не делал громких заявлений и не требовал от Осаму немедленных ответных признаний – он просто был рядом, и с каждым днём это «рядом» становилось всё более похожим на то, что называют отношениями. Он мог подойти со спины, когда Осаму стоял у окна с кружкой чая, и легко коснуться его плеча, просто чтобы напомнить о своём присутствии. Мог, проходя мимо, убрать непослушную прядь волос за ухо омеги. Мог сказать что-то простое и милое: «Ты сегодня ещё красивее» или «Мне так приятно проводить с тобой время». И говорил он это не для того, чтобы получить что-то взамен, а просто потому, что чувствовал это и не видел смысла молчать. Куникида всегда был человеком честным. И сейчас эта честность проявлялась в том, как он смотрел на Осаму открыто, без страха и сомнений, и в том, как он касался его, и в том, как он планировал их совместные дни. Он начал спрашивать у Осаму, что тот хочет на ужин, не просто ставил перед ним тарелку с тем, что приготовил сам, а интересовался его предпочтениями, подстраивался под его меняющиеся вкусы, которые в последнее время стали особенно непредсказуемыми. Он записывал в своём ежедневнике не только рабочие задачи, но и маленькие заметки об Осаму: «не любит слишком солёное», «если грустный, то лучше не трогать, просто быть рядом», «в среду были крабы – понравилось». Он даже, сам того не замечая, начал покупать в магазине те мелочи, которые нравились Осаму, особый сорт чая, тонкие ломтики рисовой бумаги, которые тот иногда жевал просто так, без всего, как странную закуску. Осаму всё это принимал спокойно, без попыток отстраниться или свернуть всё в шутку, как он сделал бы ещё месяц назад. Он позволял Куникиде касаться себя и не вздрагивал при этом. Он отвечал на поцелуи, которыми альфа всё чаще прерывал их тихие вечера, поначалу лёгкие, в которых они медленно сминали губы друг друга, плавно переходя во что-то более глубокое и горячее. Он даже сам иногда, в редкие моменты, когда Куникида особенно уставал после работы, подходил к нему сзади и молча клал руки на плечи, позволяя альфе расслабиться под его ладонями. Но при этом он не испытывал того, что можно было бы назвать «возвышенными чувствами». Он не строил планов, не мечтал о будущем и не позволял себе думать о том, что это – то самое, о чём пишут в книгах и снимают фильмы. Для него всё происходящее было скорее... привычным. Он уже проходил через это однажды с другим альфой, который тоже касался его, называл милым, убирал прядь волос с его лица теми же самыми пальцами, которыми потом вцеплялся ему в горло, прижимая к постели. Мори был первым, кто показал ему, что ласка может быть оружием, забота формой контроля, а нежность – прелюдией к насилию. И этот урок въелся в Осаму так глубоко, что теперь, сколько бы тепла ни дарил ему Куникида, он всё равно ждал подвоха. Он не верил. Он принимал, но не верил. Потому что вера означала быть уязвимым, а уязвимость однажды уже стоила ему свободы. Куникида не замечал этого или, может быть, замечал, но списывал на обычную сдержанность Осаму, на его характер и последствия пережитого стресса. Он был уверен, что время и терпение сделают своё дело, что рано или поздно Осаму оттает окончательно и позволит себе ответить на его чувства. И эта уверенность придавала ему сил продолжать ухаживать, заботиться, быть рядом, даже когда в ответ он получал лишь тень улыбки и привычную, ничего не обещающую иронию. Но однажды вечером всё изменилось из-за одного случайно оброненного слова, которое Куникида произнёс, даже не задумываясь о его значении… Они сидели в спальне, точнее, Осаму лежал, облокотившись головой о плечо Куникиды, поджав под себя ноги и лениво перелистывая страницы какой-то книги, найденной на полке. Куникида сидел рядом, привалившись спиной к изголовью, и заполнял на ноутбуке отчёт о прошедшей миссии. В комнате было тихо и уютно, работал лишь ночник на прикроватной тумбочке, отбрасывая мягкий жёлтый свет на страницы книги и на лицо Осаму. Единственными звуками были тихий стук клавиш и шелест переворачиваемых страниц. В моменте телефон Куникиды завибрировал на тумбочке, заставив обоих вздрогнуть. Альфа бросил взгляд на экран, увидел имя директора и, извинившись перед Осаму, взял трубку. — Да, Фукудзава-сан. Добрый вечер. — деловито произнёс, как всегда, когда общался с начальством. — Да, всё в порядке. Нет, инцидентов не было. Босс Портовой Мафии пока не предпринимал новых попыток, слежки за квартирой не замечено, Осаму чувствует себя... — он на мгновение запнулся, бросив короткий взгляд на омегу. — В целом нормально. Да, я продолжаю работать из дома по вашему распоряжению. Нет, это не мешает текущим задачам. — он слушал, что говорил директор, время от времени кивая, будто Фукудзава мог его видеть. — Не беспокойтесь, я присматриваю за своим парнем. С ним всё будет хорошо. Слово сорвалось с его губ легко довольно естественно, как будто это было само собой разумеющимся. Как будто он называл Осаму так уже сотни раз и не видел в этом ничего особенного. Куникида продолжал слушать Фукудзаву, что-то отвечал, уточнял детали нового задания, договаривался о сроках, но Осаму уже не слышал ни слова, замерев. Книга в его руках чуть опустилась, а голова перестала опираться о плечо Куникиды. Он медленно, стараясь не делать резких движений, отстранился и сел прямо. Фраза «своим парнем» прозвучала в его голове снова и снова, как заевшая пластинка, и с каждым повтором она вызывала всё больше смятения. Он вообще не думал об этом в таком ключе. Для него то, что происходило между ними, было... чем-то приятным, что он принимал с благодарностью, но не пытался определять. А Куникида уже всё для себя решил. И назвал его «парнем» в разговоре с директором Агентства, как будто это было утверждённым фактом. Куникида тем временем закончил разговор, положил телефон обратно на тумбочку и повернулся к Осаму. Он сразу заметил, что что-то не так: омега сидел, выпрямившись, с книгой на коленях и отсутствующим выражением лица, которое Куникида уже научился распознавать как признак глубокого внутреннего смятения. — Что случилось? — спросил он, нахмурившись. — Ты побледнел. Опять тошнит? — Ничего. — ответил Осаму слишком быстро, моргнув и возвращая на лицо привычную беззаботную улыбку. — Всё в порядке. Просто задумался о прочитанном. Но Куникида, который за последние недели научился читать его куда лучше, чем сам Осаму мог предположить, не купился на это. Он увидел замешательство в чужих глазах и решил, что Осаму просто смутился и теперь испытывает неловкость, которую испытывают люди, когда их отношения вдруг озвучиваются вслух без предварительного предупреждения. Куникида мысленно отругал себя за бестактность. Надо было сначала обсудить это с Осаму, спросить, как он сам определяет то, что между ними происходит. Вместо этого он просто взял и поставил его перед фактом, даже не подумав, что для человека, пережившего столько предательств, такое обращение может быть неожиданным и пугающим. Он решил исправить ситуацию самым очевидным, на его взгляд, способом. — Прости… — сказал он негромко, придвигаясь ближе. — Что не спросил тебя, прежде чем... ну, ты слышал. Просто для меня это правда так. Я считаю тебя своим парнем. Я не хотел ставить тебя в неловкое положение перед директором. — он помолчал, а потом добавил, глядя Осаму прямо в глаза. — Но я не возьму свои слова обратно. Осаму просто смотрел на него с нечитаемым выражением. Куникида, повинуясь порыву, который всегда толкал его действовать, а не раздумывать, когда дело касалось чувств, придвинулся ещё ближе и поцеловал Осаму в губы. Куникида всегда начинал мягко, давая Осаму возможность отстраниться, если тот не в настроении или не хочет. Но Осаму не отстранился. Он ответил, сначала неуверенно, а потом глубже, впуская язык Куникиды в свой рот, прикрывая глаза и позволяя себе раствориться в этом моменте. Он не хотел сейчас анализировать слова, которые сказал Куникида, и уж тем более вспоминать, что точно так же его когда-то называл «своим» Мори – тем же тоном и с непоколебимой уверенностью… Куникида, воодушевлённый его ответом, углубил поцелуй. Его руки скользнули по плечам Осаму, успокаивая, а сам он постепенно наклонял омегу назад, укладывая его на смятые простыни. Осаму не сопротивлялся и позволил уложить себя также, как позволил остальное: переместить поцелуи с губ на шею, ключицы, плечи. Не сопротивлялся, когда пальцы Куникиды расстегнули верхнюю пуговицу его рубашки, потом вторую, третью… Он закрыл глаза и просто позволил этому случиться. Не потому, что страстно желал близости, а потому что это было проще, чем объяснять и признаваться в своих страхах, в которых слово «парень» отдаёт холодом, напоминая о другом человеке, который тоже когда-то касался его, да, иначе, но с той же непоколебимой уверенностью в своём праве на него. Куникида целовал его плечи, спускаясь всё ниже, и Осаму запрокинул голову, глядя в потолок невидящим взглядом. «Это не Мори, – сказал он себе. – Это не Мори». Но где-то глубоко внутри, там, где жили старые страхи и застарелая боль, он не мог до конца поверить в это различие. Потому что Мори тоже когда-то был просто заботливым наставником, касался его с нежностью поначалу. Мори тоже называл его «своим». И посмотрите, чем это закончилось. Но Осаму ничего не сказал. Он просто обнял Куникиду за шею, притянул его к себе и жадно ответил на очередной поцелуй, стараясь заглушить голос прошлого, который продолжал нашёптывать ему, что всё это – ложь, что рано или поздно любая нежность обернётся болью.

***

Так они и жили в этих странных, однобоких отношениях полторы недели, которые пролетели незаметно и оставили после себя горьковато-сладкое послевкусие. Куникида был уверен, что всё идёт правильно, что они постепенно строят совместное будущее и ещё немного – Осаму окончательно оттает. Дазай же просто плыл по течению, принимая заботу и ласку, но не позволяя себе привязываться слишком сильно. Ему было хорошо здесь и сейчас и этого пока хватало, чтобы не задавать лишних вопросов. В один из дней Куникида ушёл на выездную миссию, которую нельзя было отменить или перенести, даже несмотря на его особое положение временного защитника Осаму. Танидзаки заболел, Ацуши был занят на другом задании, и Куникида, скрепя сердце, оставил Осаму одного в квартире, взяв с него обещание не открывать дверь незнакомцам, не выходить без крайней необходимости и обязательно звонить, если что-то случится. Осаму в ответ лишь фыркнул и заметил, что он, вообще-то, бывший исполком Портовой Мафии и способен постоять за себя, но Куникида всё равно ушёл с тяжёлым сердцем. Именно в этот день тело Осаму наконец перестало делать вид, что всё в порядке. Началось всё с такого сильного головокружения, что ему пришлось ухватиться за край стола, чтобы не упасть. Мир перед глазами покачнулся, поплыл, и Осаму зажмурился, пережидая этот приступ. Потом накатила самая настоящая тошнота, скручивающая желудок болезненным спазмом. Он едва успел добежать до туалета, рухнул на колени перед унитазом и его вырвало впервые за всё время, так сильно, что слёзы выступили на глазах, а тело задрожало от напряжения. Он ещё несколько минут не мог подняться, просто стоял на коленях на холодном кафельном полу, вцепившись побелевшими пальцами в край унитаза, и тяжело дышал. В голове гудело, перед глазами плавали тёмные пятна, а желудок всё ещё сводило болезненными спазмами, хотя рвать больше было нечем. Осаму сплюнул горькую слюну, вытер рот тыльной стороной ладони и медленно, опираясь на стену, поднялся на ноги. В зеркале над раковиной отразилось его лицо и он на мгновение замер, вглядываясь в собственное отражение так, будто видел его впервые. Игнорировать это больше было нельзя. Тошнота по утрам, которая теперь преследовала его не только по утрам, но и в течение дня. Отвращение к запахам, особенно к кофе, который он когда-то любил, а теперь не мог даже находиться в одной комнате с заваренной кружкой. Изменившийся запах собственных феромонов, отдающий молочными нотами, которые он старался не замечать. Постоянная усталость, накатывающая без причины и не проходящая даже после долгого сна. Задержка течки – последняя и самая очевидная деталь, которую он списывал на стресс, подавители, что угодно, лишь бы не смотреть правде в глаза. Но правда была проста и неумолима. Все симптомы сходились в одной-единственной точке, и Осаму, который привык просчитывать ситуации на десять шагов вперёд, не мог больше притворяться, что не понимает, что с ним происходит. Когда приступ окончательно отступил и мир перестал вращаться перед глазами, Осаму умылся ледяной водой, накинул пальто и спустился в аптеку на углу. Он купил два теста на беременность, стараясь не встречаться взглядом с женщиной за кассой, и вернулся домой, сжимая бумажный пакет в руке так сильно, что побелели костяшки. Дома он заперся в ванной. Долго стоял, привалившись спиной к стене и глядя на нераспечатанные коробочки, которые положил на край раковины. Страх скрутил внутренности тугим узлом, и Осаму потребовалось несколько минут, чтобы заставить себя хоть что-то сделать. Наконец он разорвал упаковку первого теста дрожащими пальцами и сделал всё, что требовала инструкция, а потом положил тест на край раковины и отвернулся. Он не смотрел. Просто стоял, скрестив руки на груди, вцепившись пальцами в локти, и смотрел в белую стену перед собой, считая секунды. Осаму ещё с полминуты не двигался с места, собираясь с силами, а потом резко повернулся и опустил глаза. Две полоски. Яркие, чёткие, без малейшего намёка на ошибку. Осаму смотрел на них целую минуту, а потом, всё ещё отказываясь верить, схватил второй тест и повторил процедуру просто чтобы убедиться, что первый не был бракованным… Второй тест показал то же самое. Осаму медленно опустился на колени, спрятал лицо в ладонях и замер. Плечи его мелко вздрагивали, дыхание сбилось, как у загнанного зверя, но он не плакал. Он разучился плакать много лет назад, когда понял, что слёзы не помогают и не спасают, а только делают тебя слабее в глазах тех, кто смотрит. Но сейчас, сидя на полу ванной с двумя положительными тестам, он чувствовал, как внутри что-то рушится. Он понимал, что это, вероятнее всего, ребёнок Мори. Это точно не от Куникиды, потому что Доппо всегда предохранялся, даже во время гона, в самые дикие, неконтролируемые моменты он находил в себе силы сменить презерватив один на другой, и Осаму помнил это отчётливо. А Мори... Мори не предохранялся. Мужчина вообще не думал о том, чего хочет Осаму – ему было плевать. Он просто брал своё, трое суток подряд, не останавливаясь, и его единственной целью было оплодотворить омегу, сделать то, о чём он мечтал с того самого дня, как узнал о вторичном поле своего воспитанника. И теперь эта цель достигнута. Внутри Осаму растёт именно то, чего добивался Огай с самого начала – плод, который должен был стать идеальным бойцом Портовой Мафии, наследником босса, продолжением его дела. Ребёнок, зачатый в насилии, выношенный против воли, рождённый только потому, что так захотел один-единственный человек, который никогда не видел в Осаму ничего, кроме ценного ресурса. Осаму сидел на полу ванной, обхватив себя руками за плечи, и чувствовал, как его тело – его собственное тело, которое он только-только начал воспринимать как своё после всего, что с ним сделали, – снова превращается в чужой инструмент. В инкубатор. Именно так, как всегда хотел Мори. «Ты родишь мне сильнейшего бойца для Портовой Мафии». И вот – пожалуйста. Свершилось. Мори своего добился. Осаму не знал, сколько просидел так на полу ванной, может быть, час, может быть, больше. Время перестало иметь значение в тот самый момент, когда он увидел две полоски на тесте. Когда он наконец поднялся, ноги затекли и плохо слушались, а в голове стоял гул. Он машинально убрал тесты в ящик, подальше от глаз, умылся ледяной водой и поплёлся в спальню, где рухнул на кровать лицом в подушку. Он не знал, что делать дальше. Не знал, как сказать об этом Куникиде и сможет ли вообще произнести эти слова вслух.

***

Вечером вернулся Куникида. Осаму услышал, как повернулся ключ в замке и знакомый голос радостно окликнул его из прихожей ещё до того, как сам альфа показался на глаза: — Осаму, я вернулся! Миссия прошла быстрее, чем я рассчитывал, так что я даже успел заскочить в магазин. Купил твои любимые крабы. И ещё онигири с лососем, потому что ты в последнее время почти ничего не ешь... — он осёкся, потому что Осаму вышел в коридор встречать его, но на нём не было лица – бледное, осунувшееся, и глядя на омегу, вся радость мгновенно слетела с Куникиды. — Эй. Что случилось? Осаму стоял в дверном проёме гостиной, обхватив себя руками за плечи в закрытой позе, которую Куникида уже научился распознавать как признак сильнейшего внутреннего напряжения. Он не улыбался и даже не пытался изобразить свою обычную насмешливую ухмылку, которой привык маскировать любое волнение. Просто стоял и смотрел на Куникиду своими покрасневшими от слёз глазами. Куникида быстро разулся, бросил пакет с продуктами прямо на пол в прихожей и в два шага преодолел расстояние между ними. Он бережно, но настойчиво взял Осаму за плечи, вглядываясь в его лицо с растущей тревогой. — На тебе лица нет… — шёпотом подметил он — Что произошло? Тебе плохо? Опять тошнота? Давай я вызову Йосано-сан, она приедет через полчаса... — Не надо врача. — глухо перебил его Осаму, отводя взгляд куда-то в сторону. — Я... мне нужно тебе кое-что показать. Посиди пока в гостиной. Куникида, который уже открыл было рот, чтобы возразить, молча закрыл его и проследовал в гостиную. Он сел на диван и принялся ждать, прислушиваясь к звукам из спальни. Сердце колотилось где-то в горле, а интуиция выла сиреной. Осаму вернулся через минуту. Он вошёл в гостиную, остановился напротив Куникиды и несколько секунд просто стоял молча, глядя на него сверху вниз с каким-то обречённым выражением, какое бывает у людей, загнанных в угол и понимающих, что выхода нет. В руках Осаму нервно сжимал что-то тоненькое, что Куникида не сразу разглядел. — Я беременный. — произнёс Осаму совсем тихим голосом и протянул ему тест. Куникида машинально взял пластиковую палочку из его рук и увидел две яркие полоски. Первой его реакцией было полное непонимание. Он перевёл взгляд с теста на Осаму, потом обратно на тест, потом снова на Осаму, и в голове у него билась одна-единственная мысль: «Как? Мы же предохранялись.» Он уже открыл рот, чтобы задать этот вопрос вслух, но слова застряли в горле, потому что уже в следующую секунду до него дошёл смысл произошедшего, и этот смысл вытеснил все остальные мысли. Ребёнок. У Осаму будет ребёнок. У них будет ребёнок. И пусть они не планировали, пусть всё пошло не по тому идеальному сценарию, который Куникида, будучи тем ещё идеалистом, любил выстраивать у себя в голове, но это же чудо. Настоящее чудо. Новая жизнь, которая возникла из их с Осаму близости. И Куникида широко улыбнулся полной какого-то почти детского счастья улыбкой. — Осаму... — выдохнул он, поднимаясь с дивана. — Господи... Я понимаю, это неожиданно, и мы не планировали, но... это же замечательно! Он мягко, но уверенно притянул Осаму к себе, усадил его на свои колени так, как делал уже десятки раз за последние дни, когда они сидели на диване и читали или просто молчали, прижавшись друг к другу, и крепко, но бережно обнял, прижимая омегу к своей груди. — Я буду любить этого ребёнка, слышишь? — заговорил он дрожащим от переполнявших его эмоций голосом. — Я буду заботиться о вас обоих. У нас будет семья. Настоящая семья. Я так счастлив... Он ещё что-то говорил, перескакивая с мысли на мысль, но Осаму не слушал. Он замер в его объятиях, не отвечая на них, и его лицо оставалось таким же бледным и застывшим, как несколько минут назад. А потом он упёрся ладонями в грудь Куникиды и резко оттолкнул его, вырываясь из кольца рук. Куникида отпустил его с неожиданности. Осаму вскочил на ноги и отступил на шаг, стоя теперь напротив альфы тяжело дыша с покрасневшим лицом и дрожащими губами. — Это ребёнок Мори. — не стал скрывать Осаму. — Это точно его ребёнок. Ты же помнишь… я рассказывал… что он сделал со мной… Так вот – это его работа. Внутри меня растёт его плод. Ребёнок самого босса Портовой Мафии. Он судорожно перевёл дыхание и произнёс последнее с такой отчаянной решимостью, от которой у самого Куникиды кровь застыла в жилах: — И я не хочу выращивать внутри себя эту мерзость. На несколько секунд в гостиной повисла абсолютная тишина. Куникида смотрел на Осаму, и его лицо медленно менялось с радости на растерянность и боль, которая появлялась у него всегда, когда он сталкивался с реальностью, разрушающей его идеалистические представления. — Осаму... — начал он осторожно, поднимаясь с дивана. — Я понимаю, как тебе тяжело, что этот ребёнок... обстоятельства его появления чудовищны. Я не могу даже представить, через что ты прошёл. Но это всё равно жизнь. Новая жизнь! И эта жизнь не виновата в том, кто её отец. — он сделал шаг вперёд, протягивая руку, но Осаму отступил ещё на шаг, тогда Куникида остановился, не решаясь приближаться. — Аборт – это не выход. Дети – это счастье, даже если они приходят вот так. Это не их вина. Мы справимся, Осаму. Я помогу тебе. Буду рядом. Я полюблю этого ребёнка, даже если он будет похож на Мори. Потому что это будет и твой ребёнок тоже… Осаму поднял на него глаза полные боли и отчаяния застарелой травмы, которая никогда не заживала до конца, от чего Куникида осёкся на полуслове. — Ты не понимаешь. — произнёс Осаму дрожащим голосом. — Ты правда, искренне не понимаешь. Для меня этот ребёнок – не жизнь, а напоминание о мерзотном прошлом. Что я, сколько бы ни бежал, как бы ни пытался начать всё заново, всё равно остаюсь просто каким-то омегой для выращивания потомства, как он и хотел... И ты хочешь, чтобы я девять месяц носил в себе его напоминание? А потом всю жизнь смотрел в лицо этого ребёнка и видел в нём его черты? Я лучше сдохну, чем рожу продолжение такой твари, как Огай. Куникида побледнел. Он снова попытался шагнуть ближе, несмотря на предупреждающий взгляд Осаму, и протянул руки в попытке обнять, утешить, потому что не делать ничего было невозможно, а что ещё можно было сделать, он не знал. — Осаму, пожалуйста, просто послушай меня. Мы найдём выход. Мы обратимся к психологам, поможем тебе проработать травму. Может быть, придумаем какие-то другие безболезненные варианты, я не знаю, но… Он не договорил, получив по щеке звонкую пощёчину. Голова Куникиды дёрнулась в сторону, он отступил на полшага и машинально схватился за горящую щёку ладонью, глядя на Осаму совершенно ошеломлёнными глазами. Тот стоял перед ним тяжело дыша, с прижатой к груди дрожащей рукой, которой только что ударил. Омега смотрел на него в ответ с самым настоящим животным ужасом, будто сам до конца не верил в то, что только что сделал. — Ты... — выдохнул Куникида, но Осаму не дал ему закончить. — Не подходи ко мне. — выдавил он немного угрожающе. И резко развернулся, не сказав больше ни слова, выбежав из гостиной, скрылся за дверью своей спальни. Куникида остался стоять посреди гостиной, прижимая ладонь к горящей щеке и глядя на закрытую дверь спальни. В голове был полный хаос, мысли метались, как испуганные птицы, и ни одну из них он не мог ухватить за хвост. Он хотел пойти за Осаму, выломать дверь, если понадобится, трясти его за плечи и говорить, говорить, пока тот не услышит. Но он также понимал, что сейчас это только сделает хуже. Поэтому он просто опустился обратно на диван, обхватил голову руками и замер в этой позе, прислушиваясь к тишине, которая теперь казалась оглушительной. За стеной, в запертой спальне, Осаму сидел на полу, привалившись спиной к двери, и смотрел в потолок воспалёнными глазами. Его ладонь всё ещё горела от удара, и он не мог понять, болит ли она от того, что он сделал, или от того, что он не мог сделать иначе.