Покорность тебе к лицу

Сидя в чужой спальне на чужой кровати, Осаму приваливается спиной к деревянному изголовью и подтягивает колени к груди, обхватывая их руками в почти детском, защитном жесте, который он ни за что не позволил бы себе показать кому-то постороннему. Всё произошедшее за последние несколько дней наваливается на плечи неподъёмной тяжестью, от которой хочется зажмуриться и просто исчезнуть, раствориться в тишине этой незнакомой комнаты, где даже воздух пахнет иначе. Казалось бы, он только-только нашёл что-то светлое в этом бесконечном сером марафоне выживания, только-только позволил себе поверить, что можно дышать полной грудью и не оглядываться через плечо каждую секунду, как прошлое нагнало его одним резким рывком, вцепилось мёртвой хваткой в загривок и дало понять без слов – никто его не отпускал и отпускать не собирается. Единственное, за что можно ухватиться в этой ситуации и не сойти с ума, – это понимание того, что теперь он не один. У него есть союзники, которые почему-то решили, что он стоит их усилий и их защиты, которые сами предложили ему переехать, спрятаться, переждать бурю под надёжной крышей, пока Мори не умерит свой пыл или не найдёт другую игрушку. «Очень удобно», – проносится в голове у Осаму с оттенком привычного цинизма, но даже эта мысль сейчас звучит как-то устало, потому что слишком много сил ушло на то, чтобы просто усидеть на месте и не сорваться в панику от осознания, что Огай знает, где он живёт, где работает, с кем говорит и чем дышит. Осаму прикрывает глаза и делает медленный, глубокий вдох, позволяя чужому запаху заполнить лёгкие – чистому умиротворению с тёплым оттенком зелёного чая рассветным утром. Феромоны Куникиды пропитали здесь каждую поверхность, и от них, как ни странно, не хочется задохнуться или сбежать без оглядки, как это всегда бывало с запахом Мори – сладковатым, обволакивающим, удушающим в своей навязчивой мягкости. Здесь пахнет иначе, и Осаму ловит себя на том, что это «иначе» не вызывает привычного отторжения, а наоборот – странным образом успокаивает, будто сама квартира говорит ему без слов: ты в безопасности. Он не успевает додумать эту мысль до конца, как в дверь раздаётся короткий стук и створка приоткрывается, даже не дожидаясь ответа. Куникида заходит в комнату с полотенцем в одной руке и с таким выражением лица, будто прямо сейчас готовится прочитать короткую, но крайне содержательную лекцию о пользе личной гигиены и соблюдении распорядка дня. Его брови сведены к переносице, губы поджаты, а в глазах читается знакомое раздражение, которое обычно предшествует фразам вроде «вы опоздали на три минуты» или «это никуда не годится». Он уже открывает рот, чтобы, вероятно, выдать что-то именно в этом духе, но взгляд его падает на Осаму – сжавшегося в комок у изголовья, с прижатыми к груди коленями и отсутствующим взглядом, устремлённым куда-то в стену, – и слова застревают где-то на полпути. Куникида медленно выдыхает, словно выпуская из себя вместе с воздухом всё накопившееся за день напряжение и раздражение. Черты его лица смягчаются, плечи чуть опускаются, и он, помедлив всего секунду, проходит вглубь комнаты и осторожно присаживается на самый край кровати, соблюдая ту самую дистанцию, которая позволяет быть рядом, но не вторгается в личное пространство без спроса. Полотенце он кладёт рядом с собой, а руки устраивает на коленях – прямая спина, собранная поза, но в глазах уже не привычная строгость, а что-то мягкое. — Эй… — произносит он негромко, почти непривычно тихо для самого себя. — Ты как? Я понимаю, что вопрос, возможно, дурацкий, учитывая всё, что случилось, но я правда хочу знать. Ты весь вечер молчишь, и это, честно говоря, настораживает меня куда больше, чем твои обычные подколы и дурацкие шутки про самоубийство. Осаму усмехается – привычная маска включается быстрее, чем он успевает её остановить. — О, Куникида-кун проявляет заботу о моём душевном состоянии? Надо будет записать это в ежедневник как историческое событие. — тянет он с наигранной лёгкостью, но улыбка выходит какой-то кривоватой. — Осаму. — произносит Куникида, и в этом единственном слове, сказанном без привычного раздражения и без тени укора, слышится столько терпеливой настойчивости, что Осаму невольно замолкает. Повисает пауза, наполненная только тиканьем настенных часов из гостиной и их общим дыханием, которое постепенно выравнивается, подстраиваясь друг под друга в каком-то неосознанном ритме. Куникида не торопит, не задаёт новых вопросов и не пытается заполнить тишину пустыми словами утешения, которые сейчас были бы совершенно неуместны. Он просто сидит рядом и ждёт. От него невозможно отшутиться, невозможно увести разговор в сторону привычным сарказмом, потому что Куникида не ведётся на эти уловки – он смотрит прямо и ждёт настоящего ответа. И Осаму вдруг понимает, что ему хочется ответить по-настоящему – без масок и привычных игр, в которые он играл годами со всеми, включая самого себя. Доппо – его защитник, человек, который встал между ним и Мори, даже не зная всей правды, который привёл его в Агентство и теперь делит с ним собственный дом. Может быть, именно поэтому ему можно знать. Ему, наверное, даже нужно. — Я ведь раньше считался альфой. — произносит Осаму негромко, будто разговаривает не с Куникидой, а с самим собой, с той версией себя, которая осталась где-то в прошлом, в тёмных коридорах Портовой Мафии. — Все вокруг думали, что я альфа, и я сам так думал, честно. Высокий, наглый, вечно цепляющийся к омегам в публичном доме Озаки, флиртующий направо и налево – ну какой из меня, к чёрту, омега? Я бы первый рассмеялся в лицо тому, кто предположил бы такое. А потом случилась первая течка, и смеяться резко расхотелось. Он замолкает на несколько секунд, подбирая слова, и Куникида за это время не произносит ни звука – только чуть меняет позу, устраиваясь удобнее, словно давая понять всем своим видом: я никуда не тороплюсь, говори столько, сколько нужно. — Мори-сан... он ведь был моим опекуном, понимаешь? — продолжает Осаму с нотками горечи. — Подобрал меня из трущоб совсем ещё пацаном, дал крышу над головой, еду, образование, работу в Мафии. Он учил меня всему, что я знаю и умею, он был единственным человеком, которому я мог хоть как-то доверять в этом проклятом мире. Я правда думал, что он на моей стороне, представляешь? Что он видит во мне не просто инструмент, не просто пешку на доске, а кого-то... кого-то важного. Наивно, да? Куникида не отвечает на этот риторический вопрос, и это правильно, потому что любой ответ сейчас прозвучал бы фальшиво и неуместно. Осаму продолжает рассказывать – сбивчиво, рваными фразами, иногда замолкая на полуслове и глядя куда-то в стену, будто проживая всё заново. О том, как тщательно скрывал свою сущность, как подделывал результаты медосмотров, как научился контролировать собственные феромоны до такой степени, что даже опытные альфы не чувствовали подвоха. О том, как Мори всё равно узнал – во время первой течки, когда Осаму сам пришёл к нему за помощью, потому что больше идти было не к кому. И о том, как в один-единственный миг всё перевернулось с ног на голову, и из перспективного преемника, будущего босса Портовой Мафии, он превратился в ценный ресурс, в вещь, в проект по выведению идеального потомства с сильными способностями. — Я думал, что мои навыки и мой ум важнее моего пола. — голос Осаму становится глуше, почти сходит на шёпот. — Я думал, что смогу доказать, что омега может быть полезной иначе, не только через постель и рождение детей. Я правда в это верил, Куникида. Но Мори было плевать с высокой колокольни на мои амбиции и способности. Для него я перестал быть человеком в тот самый момент, когда выяснилось, что я могу вынашивать потомство. Всё, что его интересовало с тех пор, – это когда я созрею достаточно, чтобы забеременеть, и сколько сильных бойцов я смогу родить для Портовой Мафии. Он замолкает окончательно, и тишина в комнате становится почти осязаемой, наполненной недосказанным и непрожитым. Куникида по-прежнему не произносит ни слова, и Осаму чувствует странную благодарность за это молчание. И тогда Осаму поворачивает голову и смотрит на Куникиду прямо, без привычной иронии и защитных масок. А потом его губы сами собой растягиваются в хитрой, почти мальчишеской улыбке. — Но теперь я в Агентстве. — произносит он с почти удивлённым удовольствием, будто сам до сих пор не до конца верит в реальность происходящего. — И мне здесь нравится. Правда нравится. Здесь всё иначе, всё по-другому. Никто не смотрит на меня как на ходячий инкубатор, не оценивает мою полезность через призму того, сколько детей я могу родить. Меня ценят за то, что я умею делать головой, а не тем, что у меня между ног. Все вопросы решаются мирным путём, без лишней крови и жестокости, и никто не требует убивать по первому щелчку пальцев, как это было в Мафии. И коллеги здесь... они довольно милые. Даже ты, Куникида-кун, когда не ворчишь по расписанию и не сверяешь каждое моё действие со своим дурацким ежедневником. Он делает короткую паузу, а потом добавляет почти шёпотом, глядя куда-то в сторону, словно эти слова предназначены не столько Куникиде, сколько ему самому: — Я действительно счастлив здесь. Впервые за очень-очень долгое время. Куникида протяжно выдыхает, будто всё это время он держал дыхание, сам того не замечая, и только теперь позволил себе выпустить воздух из лёгких. Его плечи опускаются, теряя привычную напряжённость, а в уголках губ появляется редкое выражение, которое с большой натяжкой можно назвать улыбкой, но которое почему-то греет сильнее любых громких слов и бурных проявлений эмоций. — Я рад, что ты здесь... Осаму. — говорит он негромко, но с какой-то особенной сдержанной теплотой. Куникида поднимается с кровати, возвращая себе привычный собранный вид, и подхватывает полотенце, которое до этого лежало рядом. — Душ прими. — говорит он уже своим обычным, деловым тоном, протягивая полотенце Осаму. — И спать ложись. Завтра рано вставать, у нас работа, и я не намерен выслушивать твои оправдания про то, что ты не выспался и поэтому опоздал на полчаса. — Как скажешь, мамочка. — тянет Осаму в ответ с привычной ленью, принимая полотенце. Куникида закатывает глаза, но не комментирует, и выходит из комнаты, аккуратно притворив за собой дверь. Осаму остаётся один в тишине чужой спальни, с чужим полотенцем в руках и чужим запахом, который обволакивает его со всех сторон, но почему-то совсем не душит. Он смотрит на закрытую дверь, потом на окно, за которым медленно гаснут последние отблески заката, и чувствует, как внутри, где-то очень глубоко, ослабляется туго затянутый узел, о существовании которого он даже не подозревал. Осаму выдыхает и поднимается с кровати.

***

Следующее утро началось для Куникиды ровно в шесть сорок пять – как, впрочем, и каждое утро его сознательной жизни с того самого момента, как он съехал от родителей и начал строить собственный, идеально организованный быт. Подъём, десятиминутная разминка для мышц спины, умывание ледяной водой, приготовление сбалансированного завтрака, проверка расписания на день – все эти ритуалы складывались в отлаженный механизм, работающий без сбоев и дающий ощущение контроля над реальностью, которое Куникида ценил едва ли не превыше всего остального. Он вышел из гостиной, где провёл ночь на диване, который оказался на удивление удобным для его роста, поправил подушку и одеяло, сложив их с армейской аккуратностью, после чего направился на кухню, попутно бросив взгляд на дверь спальни. Из-за неё не доносилось ни звука, что было вполне ожидаемо. Куникида уже начинал подозревать, что его временный сосед относится ко сну с тем же почти религиозным благоговением, с каким сам Куникида относится к пунктуальности. Спустя час, когда на плите уже успела остыть порция омлета с овощами, оставленная специально для Осаму, а сам Куникида допивал вторую кружку зелёного чая, сверяясь с заметками в телефоне, дверь спальни наконец приоткрылась, и на пороге показалось заспанное, помятое создание в мятой рубашке, которое с трудом можно было идентифицировать как самого блестящего стратега, способного просчитывать ходы противника на десять шагов вперёд. Осаму щурится от яркого утреннего света, проникающего через незашторенные окна кухни, его волосы торчали в разные стороны с каким-то почти художественным беспорядком, а взгляд был отсутствующим, будто душа ещё не до конца вернулась в тело из тёплых объятий сна. Он сделал пару шагов в сторону кухни, но вдруг замер, прижав ладонь ко рту, и на мгновение прикрыл глаза, словно борясь с внезапным приступом тошноты. Впрочем, уже через секунду он тряхнул головой и продолжил путь к кофемашине с таким видом, будто ничего не произошло. — Ты вообще знаешь, который час? — поинтересовался Куникида тоном, который должен был звучать строго, но на деле вышел скорее обречённо-усталым, потому что он уже начинал подозревать, что этот разговор станет ежеутренним ритуалом. — Время – иллюзия, придуманная человечеством, чтобы оправдать своё бессмысленное существование в рамках капиталистической системы. — пробормотал Осаму, не открывая глаз и на ощупь пробираясь к кофемашине. — Время – это девять часов и двенадцать минут, — отчеканил Куникида, демонстративно поворачивая экран телефона к омеге. — Твой завтрак остыл ещё час назад, и я, между прочим, встал в шесть сорок пять, успел принять душ, позавтракать, просмотреть почту и составить план на день, пока ты досматривал десятый сон. Осаму наконец разлепил глаза ровно настолько, чтобы найти кнопку на кофемашине и с искренним, почти детским удовольствием наблюдать, как тёмная жидкость наполняет кружку. Однако стоило аромату свежесваренного кофе достигнуть его ноздрей, как лицо омеги неожиданно исказилось гримасой отвращения, и он поспешно отставил кружку в сторону, будто она обожгла ему пальцы. — И в чём проблема, Куникида-кун? — поинтересовался он с лёгким зевком, старательно игнорируя и кофе, и собственный странный порыв. — Ты встал, всё сделал, молодец, возьми с полки пирожок. Я в это время мирно спал и никому не мешал. По-моему, идеальная схема сосуществования, при которой никто не страдает. — Страдает мой рассудок. — отрезал Куникида, складывая руки на груди. — И моё представление о том, как должны жить взрослые ответственные люди. Так начался их первый полноценный день совместной жизни, за которым последовал второй, третий, и постепенно Куникида с ужасом начал осознавать масштаб катастрофы, в которую превратился его идеально выстроенный быт. Осаму, как выяснилось в процессе наблюдения, обладал поистине уникальным талантом создавать хаос из ничего, причём делать это с такой естественной, почти элегантной небрежностью, что Куникида иногда ловил себя на мысли, не является ли это какой-то особой формой способности, не зафиксированной ни в одном справочнике по эсперам. Омега ложился спать глубоко за полночь, аргументируя это тем, что «ночью мысли текут иначе, и именно в это время приходят самые гениальные идеи, между прочим», а просыпался, соответственно, ближе к полудню, когда солнце уже вовсю заливало квартиру и делало дальнейший сон физически невозможным, а не по какой-то там дисциплине. Впрочем, в последние дни Куникида стал замечать, что Осаму просыпается раньше обычного, но не потому, что проникся идеалами дисциплины, а потому, что его, кажется, будило какое-то недомогание. Пару раз Куникида заставал его на кухне в несусветную рань – бледного, с кругами под глазами, молча пьющего воду и смотрящего в одну точку. На вопрос «что случилось» Осаму неизменно отшучивался про «экзистенциальный кризис, не обращай внимания», и Куникида, не желая давить, оставлял эту тему, списывая всё на последствия пережитого стресса. Работал Осаму преимущественно из дома, поскольку выходить на улицу без сопровождения ему пока запретили в целях безопасности, и это обстоятельство омега использовал как железобетонное оправдание для полного пренебрежения любыми попытками Куникиды ввести хоть какое-то подобие общего расписания. Но настоящим испытанием для нервной системы Куникиды стала не столько рассинхронизация графиков, сколько полная и абсолютная бытовая беспомощность его нового сожителя. Попытка попросить Осаму помыть посуду закончилась тем, что одна из тарелок таинственным образом раскололась на четыре идеально ровные части, а сам омега с искренним недоумением заявил, что «она сама, я просто смотрел на неё и думал о смысле жизни, а она взяла и треснула, может, это знак свыше, что нам не нужно больше есть из тарелок, а перейти на пальмовые листья, как делают в некоторых экзотических культурах». Просьба постирать бельё обернулась тем, что белая рубашка Куникиды приобрела нежный розовый оттенок, потому что Осаму «просто хотел добавить красок в нашу серую повседневность, и вообще, тебе идёт, ты становишься похож на романтического героя из сёдзё-манги». А готовка... Готовка Осаму заслуживала отдельной главы в каком-нибудь учебнике по выживанию в экстремальных условиях, потому что даже самое простое блюдо в его исполнении превращалось либо в уголь, либо в неопознаваемую субстанцию, которую Куникида, при всей своей решительности, не рисковал подносить ко рту ближе, чем на полметра. Однажды вечером, когда Куникида вернулся домой чуть раньше обычного, он застал Осаму сидящим на полу в ванной, привалившимся спиной к стене и с закрытыми глазами. На вопрос, что случилось, омега лишь неопределённо махнул рукой и пробормотал что-то про «съел что-то не то, наверное, не бери в голову», после чего с видимым усилием поднялся на ноги и, стараясь держаться непринуждённо, удалился в спальню. Куникида проводил его встревоженным взглядом, но спрашивать дальше не стал – он уже успел понять, что Осаму не из тех, кто легко делится своими слабостями, и любое излишнее давление только заставит его закрыться ещё сильнее. — Я надеялся, что ты, сидя дома, хотя бы будешь делать что-то полезное. — признался как-то Куникида вечером пятого дня, устало опускаясь на диван после особенно долгого рабочего дня, включавшего две выездные операции и бесконечную бумажную волокиту. — Но, кажется, толку от тебя в хозяйстве ровно ноль, и я начинаю подозревать, что это не исправить никакими лекциями и инструктажами. Осаму, который в этот момент с завидным упорством пытался выудить что-то съедобное из остатков вчерашнего ужина в холодильнике, обернулся через плечо и одарил Куникиду своей фирменной улыбкой, от которой хотелось одновременно и закатить глаза, и почему-то улыбнуться в ответ. Впрочем, улыбка вышла какой-то бледноватой, а сам Осаму, едва открыв дверцу холодильника, тут же захлопнул её обратно с едва заметной гримасой – запах вчерашней еды, кажется, снова вызвал у него приступ тошноты, который он героически постарался скрыть за привычной бравадой. — Ты слишком категоричен в своих суждениях, Куникида. Полезность бывает разной. Не всё в этом мире измеряется чистыми тарелками и вовремя постиранными рубашками, хотя розовая тебе действительно идёт, я не шутил. И, как ни странно, в этих словах была своя правда, которую Куникида начал замечать далеко не сразу, а лишь спустя какое-то время, проведённое в этом странном, хаотичном, но почему-то не раздражающем до скрежета зубов сосуществовании. Осаму действительно был ужасной домохозяйкой, это следовало признать как объективный факт, не подлежащий обжалованию, но при этом он обладал каким-то почти сверхъестественным чутьём на чужое настроение и усталость. В те вечера, когда Куникида возвращался домой выжатым как лимон, с гулом в голове и единственным желанием рухнуть лицом в подушку и не двигаться ближайшие десять часов, Осаму каким-то непостижимым образом преображался. Он не задавал лишних вопросов, не лез с дурацкими шутками и не пытался развлечь разговорами – он просто молча заваривал чай, ставил кружку на стол рядом с Куникидой и исчезал в спальне, оставляя после себя только лёгкий шлейф своего запаха, к которому Куникида, сам того не замечая, начал принюхиваться и по которому уже мог безошибочно определить, в каком настроении пребывает омега. Правда, в последние дни этот запах немного изменился – стал более густым, с каким-то новым, едва уловимым оттенком, который Куникида не мог идентифицировать, но который вызывал в нём смутное, необъяснимое беспокойство. Иногда, в особенно тяжёлые дни, Осаму мог приготовить что-то совсем простое – рисовую кашу без претензий на кулинарный шедевр, просто горячую еду, от которой не хотелось плеваться, и поставить её перед Куникидой с коротким «ешь, а то свалишься, и кто тогда будет защищать меня от злого босса мафии». И в эти моменты Куникида ловил себя на странном чувстве – ему было тепло от мысли, что кто-то, пусть даже такой безалаберный, как Осаму, заботится о нём, даже не требуя ничего взамен и не ожидая благодарности. Правда, сам Осаму к еде в последнее время притрагивался всё реже и реже – Куникида несколько раз замечал, как омега, приготовив что-то для него, сам ограничивался лишь чаем или водой, отговариваясь отсутствием аппетита или тем, что «перекусил раньше, не обращай внимания, мамочка». Они учились жить под одной крышей медленно, шаг за шагом, спотыкаясь о бытовые мелочи и находя какие-то свои, негласные компромиссы, которые никогда не обсуждались вслух, но работали на удивление эффективно. Куникида перестал оставлять завтрак на плите, понимая, что Осаму всё равно проснётся тогда, когда проснётся, и просто начал ставить в холодильник контейнер с едой, который омега, просыпаясь, разогревал сам и съедал без лишних комментариев – ну, или делал вид, что съедал, потому что Куникида пару раз находил почти нетронутый контейнер в мусорном ведре, аккуратно прикрытый салфеткой, чтобы не бросался в глаза. Осаму, в свою очередь, научился хотя бы не создавать хаос в гостиной, ограничивая свой творческий беспорядок пределами спальни, куда Куникида, соблюдая личные границы, заходил только по приглашению. Они не ссорились – ни разу за всё это время их голоса не повышались до крика, и это казалось почти чудом, учитывая, насколько разными они были. Раздражение, конечно, возникало, Куникиду продолжало бесить хроническое опоздание Осаму на всё, включая совместные онлайн-совещания с Агентством, а Осаму искренне не понимал, зачем нужно мыть чашку сразу после использования, если её всё равно потом снова пачкать, но это раздражение всегда растворялось в череде мелких жестов, улыбок и того особенного домашнего тепла, которое медленно, но верно пропитывало стены этой квартиры. Куникида привык к запаху Осаму – тонкому, с едва уловимой горчинкой, как у дорогого чёрного кофе, который омега поглощал в промышленных масштабах (по крайней мере, до недавнего времени, потому что теперь кофе, кажется, вызывал у него необъяснимое отвращение), – и научился различать его оттенки: утром он был более приглушённым, сонным, днём – нейтральным, а вечером, если день был тяжёлым, в нём появлялась та самая горчинка, которая сигнализировала Куникиде, что сегодня лучше не давить с расспросами и просто быть рядом. Но в последнюю неделю к привычным нотам добавилось что-то новое – какая-то сладковатая, почти молочная нотка, совершенно несвойственная Осаму, и Куникида, не обладая достаточными познаниями в физиологии омег, списывал это на последствия стресса или, возможно, приближающуюся течку. Осаму, в свою очередь, перестал вздрагивать от запаха Куникиды с нотой зелёного чая и даже начал находить в нём какое-то странное успокоение, особенно по ночам, когда старые кошмары подбирались слишком близко, а чужая квартира всё ещё казалась не до конца своей. Жить вместе оказалось не просто вынужденной мерой безопасности – это оказалось чем-то большим, что Куникида не мог пока облечь в слова, но что ощущалось каждой клеточкой тела. В его идеально организованной, расписанной по минутам жизни вдруг появилось место для хаоса, такого тёплого, живого, пахнущего кофе, и, к собственному удивлению, Куникида обнаружил, что больше не хочет возвращаться к прежней, стерильной тишине одинокой квартиры. Именно с этими тёплыми мыслями Куникида стоял на кухне неделю спустя после переезда Осаму, машинально нарезая овощи для вечернего салата, когда вдруг почувствовал, как по телу прокатывается первая, едва заметная волна жара. Он замер с ножом в руке, прислушиваясь к собственным ощущениям, и с нарастающим ужасом понял, что это не просто духота от плиты и не последствия выпитого за ужином горячего чая. Это было то, что он, поглощённый заботами о безопасности Осаму и попытками наладить их общий быт, умудрился полностью вычеркнуть из головы. Гон. Это слово вспыхнуло в сознании Куникиды ослепительной вспышкой, вытесняя все остальные мысли о салате, завтрашнем совещании, и о том, что он собирался сегодня лечь пораньше. Всё это в один миг перестало иметь хоть какое-то значение, потому что по телу прокатилась вторая волна жара – куда более ощутимая, чем первая, и Куникида почувствовал, как собственные феромоны, обычно сдержанные, начинают выходить из-под контроля, заполняя кухню густым облаком. Запах зелёного чая, всегда такой свежий и чистый, теперь стал плотнее, тяжелее, в нём прорезались новые ноты – терпкие, горячие, что Куникида в себе не узнавал и от чего ему самому становилось не по себе. Он судорожно выдохнул, чувствуя, как пальцы, сжимающие рукоять ножа, начинают мелко подрагивать, но не от страха, а от напряжения, которое уже начинало растекаться по мышцам горячим, пульсирующим током. Нож с глухим стуком упал на разделочную доску, а Куникида потянулся к телефону, лежащему на краю столешницы, чтобы проверить дату, хотя где-то глубоко внутри он уже знал ответ, просто отказывался в него верить. Экран телефона загорелся, высвечивая календарь, и альфа, пробежавшись взглядом по цифрам, почувствовал себя глупо. Он забыл. Он, человек, который записывает в ежедневник даже время приёма витаминов и продолжительность утренней разминки, умудрился забыть о собственном гоне, который должен был наступить со дня на день, и теперь расплачивается за эту непростительную беспечность самым жестоким образом. Но хуже всего было даже не это. Хуже всего было осознание того, что в квартире находится Осаму – омега, за безопасность которого Куникида отвечает головой, омега, который только-только начал ему доверять и сейчас, почувствовав этот запах, наверняка испытывает тот же ужас, что и при встрече с Мори. Куникида зажмурился до цветных кругов перед глазами, пытаясь собрать остатки самообладания и придумать хоть какой-то план действий, но мысли путались, разбегались в разные стороны, и единственное, что он мог сейчас сделать – это найти чёртовы подавители, которые, кажется, лежали в аптечке, в ванной, или, может быть, он переложил их в ящик на кухне, или... Он не успел додумать. Лёгкие шаги за спиной были почти неслышно, но сейчас, когда все чувства Куникиды обострились до предела, он уловил их мгновенно, как хищник улавливает движение добычи. Он резко обернулся, уже зная, кого увидит, но всё равно оказался не готов к тому, как на него подействует эта картина. В дверном проёме кухни стоял Осаму – босой, в своей неизменной мятой рубашке, которая теперь, в полумраке вечерней кухни, казалась почти прозрачной, с распахнутым воротом, открывающим бледную шею с едва заметной россыпью родинок. Он смотрел на Куникиду спокойно, даже слишком спокойно для человека, который только что вошёл в помещение, пропитанное феромонами альфы в разгар гона, такими плотными, что ими, казалось, можно было захлебнуться. В его глазах не было ни страха, ни паники, которые Куникида видел у него после встречи с Мори. Только какое-то странное отстранённое понимание, как у человека, который уже проходил через это и знает, чего ожидать. И от этого понимания Куникиде стало ещё хуже. Осаму действительно знал, что такое гон альфы. Знал, какими неуправляемыми те становятся, когда инстинкты берут верх над разумом, и что в таком состоянии альфа не спрашивает разрешения и не принимает отказов. Весь его прошлый опыт, каждая минута, проведённая в той проклятой квартире с Мори, кричали ему об одном: сейчас Куникида сорвётся и сделает то же самое, что сделал Огай, потому что все альфы одинаковы, когда дело доходит до их звериной сущности. Осаму приготовился к этому. Он уже внутренне смирился и выстроил вокруг себя привычную стену, за которой можно спрятать страх, боль, отвращение, и сделать вид, что ничего особенного не происходит. Он смотрел на Куникиду безразлично, как смотрят на неизбежность. Но Куникида не шелохнулся. Он стоял, вцепившись побелевшими пальцами в край столешницы за своей спиной, и смотрел на Осаму расширенными, лихорадочно блестящими глазами, в которых читалась не похоть или голод, а самая настоящая паника с болезненным усилием удержать себя в руках. Его грудная клетка вздымалась и опускалась тяжело, неровно, с каждым вдохом он втягивал в себя запах Осаму, который сейчас сводила его с ума сильнее всего. — Уйди. — выдохнул Куникида с рыком. — Осаму... уйди в спальню. Закрой дверь. И не выходи, пока я не скажу. Слышишь? Осаму моргнул один раз. Потом ещё раз. Он не двинулся с места. Просто стоял и смотрел, как Куникида, с видимым усилием оторвавшись от столешницы, резко развернулся к нему спиной и принялся судорожно рыскать по кухонным ящикам, выдвигая их один за другим с таким грохотом, будто от скорости зависела его жизнь. Аптечка оказалась в третьем по счёту ящике. Он выхватил упаковку подавителей, дрожащими пальцами попытался выдавить таблетку из блистера, но та выскользнула и покатилась по полу, и Куникида, выругавшись сквозь зубы, опустился на корточки, чтобы поднять её. Именно в этот момент Осаму наконец пошевелился. Он сделал шаг вперёд, но не к выходу из кухни, как ему было велено, а наоборот, вглубь, сокращая расстояние между ними. Его босые ступни бесшумно ступали по прохладному кафелю, и Куникида, услышав это, резко вскинул голову, глядя на омегу снизу вверх всё тем же диким, загнанным взглядом. — Я же сказал – уйди. — прорычал он в приказном тоне, от которого у любой омеги подогнулись бы колени. — Ты не понимаешь, что ли? Убирайся отсюда! Но Осаму не убирался. Он остановился в полушаге от Куникиды, глядя на него сверху вниз с выражением странного удивления в глазах. Осаму знал, что такое гон альфы, и что в этом состоянии альфа не способен думать ни о чём, кроме удовлетворения своего желания. Инстинкт размножения перекрывает всё – воспитание, мораль и даже элементарное уважение к чужой воле. Он видел это своими глазами, чувствовал на собственной шкуре, и у него не было ни единой причины думать, что Куникида окажется исключением из этого правила. Но Куникида, вместо того чтобы наброситься на него, как сделал бы любой другой альфа на его месте, рычал на него, чтобы он ушёл, судорожно искал подавители и отворачивался, чтобы даже не видеть его, не вдыхать запах, который сейчас, должно быть, сводил с ума. Он сдерживался. Это противоречило всему, что Осаму знал об альфах, и чему его научил горький опыт, в который он успел поверить за годы, проведённые в Мафии. И всё же это происходило прямо у него на глазах – Куникида, скрючившийся на полу собственной кухни, с побелевшими костяшками пальцев, сжимающих злополучную таблетку, с вздувшимися венами на шее и диким, почти безумным взглядом, в котором не было ни капли похоти, направленной на Осаму, а только отчаянная борьба с самим собой. Он не хотел причинять ему боль. Не хотел брать силой. Даже сейчас, когда его тело кричало об обратном, когда каждая клетка его существа требовала схватить омегу, прижать к себе, овладеть им, – он продолжал бороться. Ради Осаму. И от этого осознания внутри омеги что-то дрогнуло, будто где-то глубоко в груди ослаб ещё один туго затянутый узел, о существовании которого он даже не подозревал. Он медленно опустился на корточки рядом с Куникидой, так что их лица оказались на одном уровне, и протянул руку, накрывая своей ладонью его пальцы, всё ещё сжимающие таблетку подавителя. Куникида вздрогнул от этого прикосновения, как от удара током, и вскинул на Осаму совершенно потерянный, непонимающий взгляд. — Осаму... — выдохнул он хрипло. — Тсс… — тихо произнёс Осаму, на удивление, почти ласково, без привычной иронии и защитных колкостей. — Тихо, Куникида. Всё хорошо. Куникида судорожно мотнул головой, пытаясь отстраниться, но Осаму не отпускал его руку, и от этого простого прикосновения по телу альфы прокатывалась дрожь, которую он не мог контролировать. — Ты не понимаешь... — заговорил он снова, и его голос срывался, ломался, переходил в рычание, которое он тут же пытался подавить. — Я могу... я не хочу... причинить тебе боль. Я не хочу быть как он. Пожалуйста, просто уйди. Дай мне принять подавитель, и всё закончится, я обещаю, я справлюсь, только уйди... Осаму медленно покачал головой, не разрывая зрительного контакта. — Ты не он, Куникида. Ты никогда не будешь им, потому что он не стал бы сдерживаться. Не стал бы искать подавители и просить меня уйти, чтобы защитить. А ты... борешься со своими инстинктами… ради меня. Ты даже не представляешь, как много это для меня значит. Он сделал паузу, а потом, не отводя взгляда от расширенных глаз Куникиды, добавил совсем тихо: — Если это будешь ты... я не против провести твой гон с тобой. В кухне повисла такая звенящая тишина, что, казалось, можно было услышать, как оседают пылинки в лучах закатного солнца, пробивающихся сквозь незашторенное окно. Куникида полностью замер, перестав даже дышать, и смотрел на Осаму так, будто тот только что произнёс что-то на совершенно незнакомом языке, смысл которого доходил до него отдельными вспышками. — Что?.. — выдохнул он наконец. — Ты слышал. — спокойно ответил Осаму в мягкой улыбке, которую Куникида не видел у него никогда раньше. — Я не шучу. Я правда не против. Ты единственный альфа, с которым мне не страшно. Единственный, кому я... доверяю. Куникида резко мотнул головой, пытаясь отогнать наваждение. — Ты не в себе. — выговорил он с трудом. — Ты не понимаешь, что говоришь. Это гон. Я не контролирую себя. Я могу сделать тебе больно, Осаму, и я никогда себе этого не прощу, никогда, слышишь? Лучше я вытерплю и приму подавители. Я справлюсь, я всегда справлялся... Осаму не дал ему договорить. Он подался вперёд, сокращая последние сантиметры расстояния между ними, и мягко прижался губами к губам Куникиды, как будто спрашивал разрешения. И Куникида, который до этого момента держался из последних сил, цепляясь за остатки самообладания, как утопающий цепляется за обломок мачты, почувствовал, как внутри него что-то ломается с каким-то странным облегчением, будто он наконец перестал бороться с течением, которое несло его в эту сторону с самого начала. Он ответил на поцелуй сначала неуверенно, а потом всё более жадно, глубоко, позволяя себе наконец вдохнуть запах Осаму полной грудью, не отворачиваясь и не сдерживаясь. Его руки, до этого судорожно сжимавшие злополучную таблетку подавителя, разжались, и таблетка с тихим стуком упала на кафельный пол и закатилась куда-то под стол. Руки легли на бёдра Осаму, притягивая его ближе, вжимая в себя с голодной жадностью, которую он так долго пытался подавить. Одним сильным движением Куникида подхватил Осаму под бёдра и поднял его с пола так легко, будто тот ничего не весил, и омега, не ожидавший такой стремительности, тихо охнул и инстинктивно обхватил ногами его талию, а руками вцепился в широкие плечи, чувствуя, как под тонкой тканью рубашки перекатываются напряжённые мышцы. Их губы не разрывались ни на секунду. Куникида целовал его жадно, глубоко, проталкивая язык в податливый рот и сплетаясь с языком Осаму в каком-то совершенно безумном танце, в котором было лишь обжигающее желание и вкус чужого дыхания, смешанный с собственным. Осаму отвечал так же жадно, забыв обо всём на свете, позволяя альфе вести, а его рукам сжимать свои бёдра до лёгкой боли, а запаху заполнять лёгкие до отказа, пока перед глазами не начинали плыть цветные круги. Куникида потащил его в спальню, не прерывая поцелуя, и Осаму чувствовал, как они движутся сквозь пространство квартиры. Каждый шаг альфы отдавался в его теле новой волной дрожи, потому что с каждым шагом их бёдра соприкасались, и сквозь ткань брюк Осаму ощущал, насколько сильно Куникида его хочет. Они ввалились в спальню. Куникида, не тратя времени на излишнюю осторожность, опустил Осаму на кровать. Дазай упал на спину, и его дыхание сбилось окончательно. Он смотрел на Куникиду снизу вверх потемневшими глазами, в которых читалось нетерпеливое ожидание, смешанное с тем самым удивлением, которое так и не прошло до конца. Куникида навис над ним, упираясь руками в матрас по обе стороны от его головы, и на мгновение замер, просто глядя на такого растрёпанного, раскрасневшегося Осаму с припухшими от поцелуев губами. — Осаму. — выдохнул он так, будто произносил чьё-то священное имя. — Ты... ты уверен? Скажи мне, что ты правда этого хочешь. Я не... смогу остановиться, если мы начнём, ты это понимаешь? Я не хочу, чтобы ты потом... Осаму не дал ему договорить. Он подался вверх и снова прижался губами к его губам. — Я хочу. — прошептал он, отстранившись ровно настолько, чтобы их дыхание смешивалось в нескольких миллиметрах друг от друга. — Я хочу этого, Куникида. Я хочу тебя. Пожалуйста… И это «пожалуйста», сорвавшееся с губ Осаму, как что-то до конца сокровенное, сломало в Куникиде последние барьеры. Он поцеловал его снова, на этот раз мягче, вкладывая в это прикосновение всё, что не мог выразить словами: благодарность, нежность, обещание быть осторожным и не причинить боли. Его руки скользнули по телу Осаму сначала по плечам, стягивая с них мятую рубашку, потом по груди, животу, бёдрам, изучая каждый изгиб, родинку, каждый шрам, скрытый под бинтами. — Ты такой красивый. — выдохнул альфа, отстранившись на мгновение, чтобы посмотреть на Осаму, такого полностью обнажённого, распластанного под ним на смятых простынях, с блестящими от возбуждения глазами и приоткрытыми губами. — Ты даже не представляешь, насколько ты красивый, Осаму. Я смотрел на тебя все эти дни и не мог... не мог подумать, что ты здесь, со мной… Осаму хотел ответить что-то привычно-ироничное, но слова застряли в горле, потому что Куникида снова поцеловал его, но на этот раз в шею, в то самое место, где бился пульс, и от этого прикосновения по телу омеги прокатилась такая волна жара, что он невольно выгнулся навстречу, вцепляясь пальцами в простыни. Куникида был до невозможности нежным и внимательным. Он раздел Осаму полностью, покрывая поцелуями каждый обнажающийся участок кожи, а пальцы коснулись входа омеги – уже влажного и готового, потому что организм омеги отзывался на феромоны альфы с той же неизбежностью, с какой цветок раскрывается навстречу солнцу. На секунду он замер и посмотрел на Осаму с немым вопросом в глазах. — Можно? — спросил он так серьёзно, будто от ответа на этот вопрос зависело всё. Осаму кивнул, не в силах говорить, и Куникида, всё ещё не до конца веря в реальность происходящего, потянулся к прикроватной тумбочке. Осаму проследил за его движением и не смог сдержать короткого смешка, когда альфа извлёк из ящика смазку и презервативы, так ещё и аккуратно сложенные, явно приготовленные заранее, на всякий случай, потому что Куникида всегда и ко всему готовился заранее, даже к тому, чего сам не ожидал. — Ты... — начал Осаму, но осёкся, потому что пальцы Куникиды, щедро смазанные, снова коснулись его входа, и все мысли вылетели из головы. Куникида растягивал его медленно, осторожно, постоянно сверяясь с реакцией Осаму. Он добавлял по одному пальцу, и с каждым новым движением омега выгибался сильнее, стонал громче, вцеплялся в плечи альфы отчаяннее, потому что это было совсем не так, как с Мори, который всё делал грубо и безразлично, как с вещью, а так, будто Куникида правда хотел сделать ему хорошо, будто его собственное удовольствие было неразрывно связано с удовольствием Осаму. — Ты в порядке? — спрашивал он каждые несколько секунд. — Не больно? Скажи, если что-то не так. Я остановлюсь. — Не смей. — выдохнул Осаму. В голосе читалось столько нетерпеливой мольбы, что Куникида, не выдержав, наконец вошёл в него медленно, давая привыкнуть и почувствовать каждый сантиметр. Осаму вскрикнул, но не от боли, а от переполняющего ощущения наполненности. От того, как идеально Куникида подходил ему, а их тела подстраивались друг под друга, будто были созданы для этого. Куникида замер, давая ему время, но Осаму чувствовал, как альфа дрожит над ним, сдерживаясь из последних сил. Внутри разлилось такое тепло от осознания заботы, что Осаму сам подался бёдрами навстречу, безмолвно прося продолжать. Куникида двигался медленно. Его бёдра покачивались в размеренном ритме, и с каждым плавным толчком он словно спрашивал разрешения снова и снова, хотя Осаму уже давно ответил. Омега лежал под ним на спине, вцепившись пальцами в плечи альфы, и чувствовал, как внутри него разливается тепло. Куникида смотрел на него сверху вниз затуманенным, но всё ещё сосредоточенным взглядом. Его рука скользнула по щеке Осаму, большим пальцем он стёр капельку пота с виска омеги, и от этого простого, почти невесомого прикосновения Осаму выгнулся сильнее, прижимаясь к нему всем телом, безмолвно умоляя не останавливаться. Куникида наклонился и поцеловал его глубоко, продолжая двигаться в том же размеренном темпе, от которого у Осаму подрагивали колени, а из груди вырывались тихие, почти жалобные стоны, больше похожие на всхлипы. Но постепенно, незаметно для них обоих, этот медленный, осторожный ритм начал меняться. Сначала едва уловимо, Куникида стал входить чуть глубже, задерживаться на пару секунд дольше, прежде чем податься назад, и каждый такой толчок выбивал из лёгких Осаму новый стон, громче и отчаяннее предыдущего. Потом темп ускорился, бёдра альфы задвигались резче, увереннее, и Осаму почувствовал, как внутри него начинает скручиваться тугая пружина. Омега вцепился в простыни, выгибаясь навстречу каждому толчку, и стоны его стали срываться на крик, когда Куникида нашёл тот самый угол внутри, от движения по которому перед глазами вспыхивали белые искры. Альфа двигался всё быстрее и резче, его дыхание стало рваным, а пальцы на бёдрах Осаму сжались до приятной боли. В какой-то момент Куникида, не выдержав, уткнулся лицом в изгиб чужой шеи и с глухим, почти звериным стоном излился горячо, пульсируя внутри. Собственное тело Осаму выгнулось дугой от стонов альфы, с губ сорвался громкий, протяжный всхлип, и он кончил следом себе на живот. Но на этом ничего не закончилось. Куникида перевернул Осаму на живот, поставил его на колени, быстро сменил презерватив и вошёл снова, но на этот раз резче из-за неконтролируемого голода, который до этого момента старался подавлять. Осаму вскрикнул и вцепился пальцами в подушку, чувствуя, как Куникида сильно вбивается в него сзади, не оставляя ни секунды на передышку. Но даже сорвавшись, Куникида не переставал быть собой. Его руки, до боли сжимавшие бёдра Осаму, время от времени ослабляли хватку и скользили по его телу, словно он не мог перестать касаться его. Его губы то и дело прижимались к плечам и шее омеги, оставляя влажные, горячие поцелуи, между которыми он сбивчиво шептал, почти неосознанно: — Ты такой красивый... невероятный... Осаму... мой Осаму... я не могу... ты даже не представляешь, что ты со мной делаешь... такой милый, такой сладкий... весь мой... Осаму не отвечал, потому что слова застревали в горле, превращаясь в стоны и всхлипы, но каждая фраза, нежный поцелуй и прикосновение отзывались в нём эхом, согревая те самые израненные уголки души, о существовании которых он сам не подозревал. Куникида хвалил его, называл красивым, милым, сексуальным – и это было так непохоже на всё, что Осаму слышал раньше, особенно в воспоминаниях всплывали холодные, оценивающие взгляды Мори и его слова о «ценном ресурсе», что временами ему хотелось плакать от переполняющих эмоций. Куникида кончал в него снова и снова, и каждый раз это сопровождалось тем же потоком нежных, сбивчивых слов, тем же отчаянным желанием быть ближе, касаться больше, чувствовать сильнее… Он переворачивал Осаму, менял позы, искал новые способы доставить ему удовольствие, и даже когда гон брал своё и его движения становились резкими, почти грубыми, он всё равно продолжал шептать свои бесконечные признания, продолжал целовать, гладить и заботиться…

***

Через три дня Куникида проснулся утром тяжело, будто выплывая из вязкого тумана на поверхность. Первое, что он почувствовал, была непривычная лёгкость в теле. Жар ушёл. Феромоны, до этого заполнявшие комнату удушающим облаком, рассеялись, и теперь в воздухе витал только их общий запах – смесь зелёного чая и горьковатого кофе, ставший за эти дни таким знакомым и родным, что Куникида невольно вдохнул глубже, позволяя ему окончательно заполнить лёгкие. Он медленно разлепил глаза и тут же замер. Осаму лежал рядом с ним совершенно голый, прижавшийся к его груди так доверчиво и естественно, будто делал это каждую ночь на протяжении многих лет. Его голова покоилась на плече Куникиды, а нос уткнулся куда-то в изгиб его шеи. Дыхание Осаму было ровным, глубоким. Его волосы, обычно торчащие в художественном беспорядке, сейчас были растрёпаны ещё больше, и в мягком утреннем свете, пробивающемся сквозь неплотно задёрнутые шторы, Куникида видел каждую прядь, ресничку, родинку на бледном плече омеги и каждую едва заметную отметину, оставленную его собственными губами за эти три безумных дня. И от этой картины у него перехватило дыхание. Первым инстинктивным порывом было желание сбежать и спрятаться, дать Осаму пространство, потому что теперь, когда гон закончился и разум вернулся в полной мере, Куникиду накрыло волной стыда и страха, от которой захотелось провалиться сквозь землю. Что он наделал? Воспользовался беззащитным омегой, который доверился ему, который только-только начал исцеляться от травм прошлого, и сделал с ним то же самое, что Мори? Пусть Осаму сам сказал «да», пусть он сам попросил, сам поцеловал первым, пришёл к нему на кухню и не ушёл, даже когда Куникида рычал на него в приказном тоне, но был ли этот выбор по-настоящему свободным? Или его продиктовали феромоны, инстинкты и старая привычка подчиняться альфе в период гона, въевшаяся в саму суть Осаму за годы, проведённые под контролем Мори? Куникида уже начал осторожно, миллиметр за миллиметром, отодвигаться, стараясь не разбудить Осаму, когда взгляд его снова упал на лицо омеги, такое расслабленное, умиротворённое, с едва заметной тенью улыбки на приоткрытых губах. Его пальцы, до этого безвольно лежавшие на груди Куникиды, чуть шевельнулись во сне и сжались в слабый кулачок, прихватывая край сбившейся простыни, будто даже во сне он не хотел отпускать тепло этого человека. И Куникида замер, долго глядя на Осаму. И с каждой секундой страх и стыд отступали, сменяясь чем-то другим, чему он пока не мог подобрать названия. Осаму не выглядел как жертва или человек, которого использовали и бросили. Он выглядел как омега, который наконец-то позволил себе быть слабым. На его лице не было ни тени страха или отвращения, только безмятежное спокойствие, которое Куникида никогда раньше у него не видел, сколько бы ни наблюдал за ним в Агентстве или здесь, в их общей квартире. Куникида медленно выдохнул, будто боялся спугнуть этот хрупкий момент, и, вместо того чтобы отстраниться, прижал Осаму к себе крепче. Осторожно, почти невесомо, он коснулся губами его макушки и вдохнул запах его волос. Его рука скользнула по спине омеги и замерла где-то между лопаток, прижимая ближе, будто Куникида хотел укрыть его от всего мира, спрятать в своих объятиях от любых бед, которые могли бы ему угрожать. Осаму во сне что-то пробормотал неразборчивое и теснее прижался к груди Куникиды, зарываясь носом в изгиб его шеи. Его дыхание снова выровнялось, и Куникида почувствовал, как внутри него разливается странное, почти забытое тепло от осознания, что кому-то хорошо и спокойно именно рядом с ним, что кто-то доверяет ему настолько, что может спать в его объятиях без страха и оглядки. Они ещё успеют поговорить и обсудить всё, что произошло за эти три дня, расставить точки над «и», понять, что теперь делать с этой неожиданной близостью, которая возникла между ними не по плану, а по какому-то странному, необъяснимому стечению обстоятельств. Успеют решить, кем они теперь приходятся друг другу – коллегами, друзьями, соседями по квартире или кем-то большим, для чего у Куникиды пока не находилось подходящего слова. Это всё будет позже. Сейчас Куникида просто держал Осаму в объятиях, чувствуя, как его собственное дыхание постепенно выравнивается, подстраиваясь под дыхание омеги. Его сердце, до этого колотившееся где-то в горле от паники и стыда, замедляется до спокойного, ровного ритма. Он закрыл глаза, уткнулся носом в макушку Осаму и позволил себе просто быть в этом моменте. Впервые за очень-очень долгое время он позволил себе никуда не спешить и ничего не контролировать. Просто быть рядом. Он прижал Осаму к себе ещё крепче и позволил себе провалиться обратно в дремоту, впервые за многие годы позволив себе просто спать дальше, ни о чём не тревожась и ничего не планируя.