Друг

1773 год

      Я не помнила себя. Лишь треск, шум и гул завывающей бурей бороздили разум. Мычание коров, ржание лошадей смешались в один ужаснейший рёв преисподней. Уши заложило от людских воплей, лёгкие хлыстом сожгло. Засыпанные песком глаза таяли истерическими слезами, не дозволяя видеть ничего.       Сгустилась тень — пролесок сменился вратами глухой тайги. В секущихся волосах запутались сухие ветки и листья, пока я из последних сил бежала, запинаясь об корни и ямы. Узкая тропинка вскоре завильнула в сплошные колючие дебри, и грязный подол зацепился за один из кустов. Со звонким всхлипом я грохнулась на землю. Челка отвратительно прилипла ко лбу. От безысходности хотелось кричать, но голос осип. Подняться сил тоже уже не хватало.       Перед лицом продолжала фантомно буйствовать огненная стихия. Беспомощность перед её ненастью особенно ощутима, когда ты балансируешь на незримом рубеже. Лицезришь страдания, смерть, пепелище родного дома в смиренном ожидании гниения собственного тела, зная, что оторванная от обоих миров душа никогда не обретёт покой.       Вечно скитаться по окрестностям — такое себе удовольствие, но обожженное тело не двигалось. Слёзы бесшумно скатывались по переносице, питая горечью безнадёги подзолистую почву. Постепенно теряя цепкую связь с внешним миром, я отчаянно хватала ртом воздух, пока принятие скорбной участи чёрным пятном не заволокло мелькающие лучики надежды и не затянуло в бездушную пустоту.       Точечно рассеял мрак слабый суетливый шелест. Как солнечные зайчики, поодаль заскакали обрывки фраз. Поймаешь ладошкой — ускользнут, сольются с другими, точно такими же невнятными словами и вновь беззаботно завальсируют на полотне глубокой дрёмы.       Эхом отбился чужой нервный вздох. Поцарапанная щека уткнулась во что-то мягкое. Ледяная нежность остудила взвинченный рассудок. Стало легче дышать. Влага, хоть и не потушила раскаленное нутро, хорошо охладила кожу. Реальность прояснилась. Звуки стали громче. Тонкий просвет, юношеский силуэт. Пересохшие губы механически прошептали молитву. Умерла?       В ответ шафранного цвета глаза потупились с облегчением. Незнакомец торопливо отпустил мою обмотанную бинтом руку.       — Тебя как звать? — аккуратно и чётко проговорил он. От пронзительной громкости я невольно опешила, вжавшись в койку, — Всё хорошо, — глупо спохватился и отсел дальше, — Прости, я не трону, не бойся! Меня Дугар зовут, — затараторил невпопад, и от нелепости захотелось рассмеяться. Но энергии набралось лишь на твёрдое:       — Руслана.       Он робко кивнул, не зная, куда деть взгляд.       — Как себя чувствуешь, Руслана?       — Бывало и хуже, — грустно усмехнулась, и горло бечёвкой перетянуло першение, — Вода есть? — с коликой приняв сидячее положение, я истошно прохрипела сквозь надрывный кашель. Дугар не шелохнулся.       — Что произошло? — посерьезнел он.       Заискрились немые дымчатые картинки: летящая труха, огнём объятый яр. Но раз я могу говорить, взаимодействовать с окружающими и трезво рассуждать — значит потушили! А что, если нет? Что, если всё давно превратилось в груду обугленных обломков и покинутых домов? Случайно придя к этой мысли, я ошалело уставилась на Дугара. Сердце лихорадочно заметалось под расслабленным корсетом, — а воплощения городов могут видеть призраков?       — Ты город? — не подумав, ляпнула я.       — Откуда знаешь? — растерялся он, но, осознав, сразу же собрался, — Да, я Иркутск. А ты?       — Красноярск, — виновато представилась, утихомирив пыл, — Как думаешь, мы можем видеть призраков? — уловила непонимание и добавила: — Мёртвые города.       Дугар пару секунд безмолвно хмурился, потом облизал губы и неуверенно повёл плечом:       — Мне кажется, нет…       — Но ты же меня видишь!       — А не должен?       И тут я впала в задумчивое оцепенение. С чего вообще взяла, что пожар полностью уничтожил город? Болезненно, но конечности чувствую. Слизистую саднит, но дышать способна. Словно проверяя наверняка, потрогала локоть. Щиплет.       — Ты смешная, — вдруг бодро заключил Дугар. Смутившись, я порицающе зыркнула, и он снова затараторил: — В смысле, с тобой весело! Ещё ты… очень красивая. На мою сестру чем-то похожа, только волосы рыжие.       — Твоя сестра тоже чуть не сгорела? — обиженно выплюнула я.       — Нет, она… — хотел оправдаться, но неожиданно проникся глубоким сочувствием, — Так вот что…       Не успела я сообразить, как меня обняли. Дугар, боясь навредить, осторожно обхватил худые плечи и трепетно погладил по ноющей спине. Вздрогнув, я собралась сердито оттолкнуть, но тело околдовало приятным смятением, когда он медленно и с расстановкой прошептал:       — Позволишь остаться твоим другом? Обещаю быть рядом. Всегда.       И я неясно кивнула, сбивчиво шмыгнув носом. Всегда мечтала стать нужной, и вот кто-то мне это подарил.       Дугар предстал надёжной опорой, с улыбкой учил не робеть. С ним лихо стужа изгналась, смылся одиночества тлен. Сибирь не страшила, лес когтистой лапой не нависал. Так со временем черты моей детской невинности хитро заострились. Он возмужал. Оковы стеснения резво разжались. Чуткость сменила плотская страсть. В вечера пылкие наши пальцы крепко сплетались и утончённо обнажались тела. Эротика, грех удовольствия, тяга — всё рисовалось прекрасным, живым. Как и я росла по-настоящему счастливой с ним.