Друг

      Следую за ним, чтобы он не натворил глупостей, — успокаивала себя, ступая на скрипучую половицу подвального помещения. Приспособиться к жизни в обществе бывает сложно, поэтому я всё понимаю. Этот этап нужно лишь пережить, и он отпадёт, как корочка зажившей раны смешается с пылью. И будто и не было падения в овраг и разбитых коленей.       Но пока кожа вокруг адски зудила. И насильно отрывать Дугара от наваждения — откладывать процесс заживления. Лучше пустить на самотёк и ждать, пока понимание дурацкой аналогии врежется и в него.       В большом зале, как тараканы, кишели люди. Казалось, зажжешь свечу и разбегутся тенью по углам. В заплывших обликах ни лёгкости, ни мирского сочувствия. Как перепаханное поле, морщинились поры. А походка подвешенной тряпичной куклы и вовсе лишала контингент всего человеческого.       Дугар держал за руку, и это было единственным тросом безопасности. Мы пробирались сквозь постояльцев, как через бушующую метель по пути к северному сиянию, не имея права сделать перевал. Но вдруг Дугар расслабил пальцы.       — Пойду напитки посмотрю. Подожди здесь, пожалуйста, — и скрылся из виду.       Верёвка размоталась, и я кубарем укатилась в неизвестном направлении, оставшись один на один с враждебной стихией. От накопившейся силы и уверенности осталась лишь холодящая пустота ужаса.       Я прокралась в угол, села на лавку и старалась ни в кого не вглядываться. Но кто-то решил вглядеться в меня. Я физически ощутила вбитый в висок гвоздь чьего-то взора. Стало тяжелее дышать. Дугар, где же ты?       Не успела я подорваться от неуютности, как меня окликнул немолодой мужчина. Он прибрёл с прилегающей боковой стены. Видимо, всё это время оттуда и облизывал меня с ног до головы. На нём висело порванное тряпьё и исхудившаяся шляпа. Я дернулась, но, растерянно окинув территорию, сдалась: Дугар тогда меня точно не спасёт! На кожу под атласными рукавами репейником прилипли мурашки. Я хотела отцепиться от них, как и от взгляда, но они въелись, слились с сущностью, раздели и окунули в лужу.       Мужчина аккуратно подсел. Я прижалась к краю.       — Что столь юная девица делает одна в таком месте? — лисицей смаковал он каждое слово, — Я не в состоянии подобрать слов, насколько прелестна ваша натура! Яко распустившаяся незабудка.       Я задержала дыхание, сжав губы в бескровную жилку. А вдруг если не отвечать, то оно само рассосётся?       — Неразговорчивые барышни мне нравятся, — не унимался мужчина. Боковым зрением застала шевеление, и его спёртое дыхание засмердело под ухом. Я не поворачивалась, но слизистую саднила вонь. И отодвинуться уже некуда.       — Что вам от меня нужно? — холодно вопросила, стараясь не подавать виду, что сердце словно дикий зверь, которого заперли в карцер. Дворовым псам нельзя показывать страх. Здесь ведь так же работает?..       Он еле слышно хохотнул. Что, чёрт возьми, смешного?! — хотела воскликнуть, но челюсть онемела, когда он своей заштопанной культяпкой обвил мою талию. Я привстала, но его удавка вернула меня на место. В животе начало мутить. Я сглотнула, унимая рвотный позыв.       — Ну ты чего, егоза? — с насмешливой лаской, как отчитывая маленькую проказницу, лил он сладким сиропом речь и жался ближе — Сама же спросила, — его пальцы стали подниматься и коснулись груди. Я потянулась рывком отдёрнуть, но вторая рука скользнула под подол и погладила бедро поверх панталон. Я рвано вдохнула и стыдливо согнулась.       — Пожалуйста, не надо… — умоляюще всхлипнула, смотря на свое платье, под которым сально шарился чужак. Он спустился и грубо помассировал внутреннюю сторону бедра близ промежности. Я сдержала жалобный писк и закрыла глаза, чтобы ручьём не хлынули слёзы. Но тщетно. Нос укололо, и из глаз бесшумно покатились капли.       — Ну ты чего, девочка моя? — наклонился он, и я впервые увидела его дикий животный взгляд, проглядывающий даже в потёмках. Он с наслаждением тянул кончики губ, периодически облизывая, словно готовясь содрать шершавым языком шкуру со своей жертвы.       Он подался ещё ближе и шепнул чуть ли не в губы:       — Такую хорошенькую куколку в публичном доме бы облюбовали, — и ладонь на груди усилила нажим, несколько раз жадно щупая подростковую округлость.       И внутри меня что-то сломалось.       Треск заглушил продолжение неразборчивого лепета. Я откинулась и, замахнувшись, хлестанула его по колючей щеке. Подчинив ситуацию, вскочила, пнула в пах и нырнула в толпу.       Пока пробиралась сквозь пьяных, веки ещё больше заплыли соленым течением. Всё смешалось в одну большую палитру из объёмных наслоений разных оттенков. Я даже с кем-то столкнулась. Но мне было плевать. Боялась обернуться и увидеть позади снова то рдяное рыло, те озабоченные глаза и шершавые руки. Я и себя после такого видеть боялась.       Наконец забежала в углубление за раздаточной стойкой и, облокотившись спиной к стене, сползла вниз. Обхватила колени и громко зарыдала. Меня всё равно никто не услышал бы. Страшный галдёж юлил по помещению из угла в угол, заглушая мой отдаленный горький плач.       Отлетевший осколок чего-то, что казалось мне вечным, стойким и привычным остриём пронзил сердце. Пустоту ужаса залила вязкая кровь. Я до боли сжала зубы. Какая же дура! Бестолковая дрянь!       Снова приготовилась взвыть, как надо мной кто-то навис:       — Ты что здесь делаешь? Я же попросил ждать у столиков.       Дугар… Помедлив, я высунулась и вскинула кипящие злобой глаза. При виде моего лица он крепче сжал рюмку и хотел присесть на корточки, как я резко забрыкалась.       — Да я вообще больше никогда и нигде тебя ждать не буду! — сипло рявкнула и бросилась прочь из заведения. Дугар поймал за запястье:       — Стой! Подожди! Объясни, что случилось!       — Вот время и объяснит, что случилось, — процедила и вырвалась.       С тех пор грезила лишь одной мыслью: никогда больше не позволять к себе такого отношения. Раз я привлекательна, то можно же приспособить это для своих целей, а не позволять другим ополчаться против меня. Я достойна лучшего, и я себе это обеспечу! Вот увидит мир, что подмять под себя красоту — себе же дороже.       И это стало моей панацеей. Внутренней идеологией. Сводом законов. Но вместе с тем и полотном, закрывающим истину, как облупившуюся стену храма от чужих глаз.

***

      Я вклинилась в скопище и пробила проход властным: «Расступитесь!». Но пока мешкалась, Дугар уже, естественно, растворился.       А дым насыщался и вздымался всё выше, окуная кисть чёрного вихря в чистейшее небо. Даже если возгорание несущественное, на человеческий организм облика города воздействие колоссальное. Вспомнив себя, я содрогнулась. Нет, дело плохо. Дугар в здравии долго не протянет.       По окружающим воплям выяснила, что поначалу и правда загорелось несущественное: деревянная стайка на пересечении усадеб трёх знатных иркутян, имена которых дадут что-то лишь одному Дугару. Со временем огонь перекинулся на остальные здания и сейчас стенами обрамлял улицы.       — И потушить-то некому, падла, — озвучил мои мысли рядом стоящий старик. Ещё по полудню Дугар рассказал, что служба отправилась устранять возгорание в Глазковском предместье.       В таком случае всё ещё хуже, чем могло быть.       Разминая шею, старик повернулся в мою сторону, и его взгляд в раз потеплел. Так обычно любящие дедушки смотрят на своих внучек.       — Вы чего, дорогая, так встрепенулись? Там ваш дом?       — Там мой друг.       К черту, я устала. Можно и потрепаться.       — Эх, оно и видно, — покачал он головой, — Девонька вы молоденькая, а словно пару веков уже миновали.       Я безразлично прикинула: реально, что ли, настолько плохо стала выглядеть? Вроде это Иркутск горит, а не я… А ну Дугар же давеча сказал, что во мне уже все сгорело. Тогда ясно.       — С чего вздумали, что вас это касается?       — Маруську, падчерицу вы мне мою напомнили. Не сумел в нужный момент утешить, не уберёг дитятко…       — И сейчас подсознательно надеятесь восполнить пустоту, — то ли вопросительно, то ли утвердительно, как по разлитому маслу катнула я. Мир завертелся в сумасшедшем темпе. Люди по бокам воспрянули суетой, огибая наши фигуры.       — Ох, точно… Никогда б не додумался, ей-богу. Какая же вы мудрая, барышня! — он снял фуражку и поклонился, — Кто бы что ни говаривал, но новое поколение даёт нам фору!       Да я старше вас, дедушка, — чуть нервно не посмеялась, но… Мои бредни кому-то показались мудрыми? Нежелание признать, что придавалась утехам, не желая анализировать происходящие, по-моему, самое глупое, что можно совершать.       — Просто я тоже кое-кого похоронила. Её смерть до сих пор мне аукается. А вы молодцы: нашли силы осмыслить. Причину своих поступков нужно знать как минимум для себя. А будете ли что-то менять — это уже дело вторичное.       Отрешенно оценила обстановку вокруг. Когда-то я уже пустила всё на самотёк. Почему бы и сейчас не оставить всё как есть? Со своим статусом в обществе я свыклась. А насчёт «от себя не убежишь», — как там Дугар сказал? — просто мало кто пробовал. Ведь так?