Середина низости

После той ночи, в течении всех этих двух дней до дня похорон убитого друга, я не переставала чувствовать себя последней тварью на всём белом свете, испытывая невероятно тяжёлые муки вины. Они были заслуженными, и моя судьба после контракта тоже будет заслуженной. Я не переставала записывать и исчерчивать этими своими беспокойными мыслями, переполнявшими меня, свой личный дневник, пока в один момент мне не надоело жаловаться бумаге. Я углубилась в материалы, связанные с психиатрией, которые могли мне очень сильно понадобиться, при выяснении тайны личности моего когда-то любимого мной, чокнутого на самом деле отчима! Много кто убивает людей по импульсивному порыву и желанию, и даже потом не может найти этому своему желанию никаких внятных объяснений. Но откуда-то я была уверена, что Дима бы так не поступил. Он поступил намного иначе. Я знала его, как человека сдержанного, холодного и высокого ума. Срывался он только тогда, когда на него срывалась мама. Поэтому, я постоянно задаю себе вопрос: мог ли такой человек поступить необдуманно? Если бы это было так, на их след напали бы сразу. А так… Разыскивали их чуть ли не двенадцать с хвостиком лет! Он убил какую-то женщину, а потом подговорил маму совершить всё это, стать его сообщницей. Но почему нельзя было сделать это сразу? Что ему могло принести убийство этой непонятной женщины? Вот именно её личность, личность жертвы осталась для нас загадкой. Вечером последнего дня перед похоронами, я поделилась с Себастьяном этими своими размышлениями, и он с радостью, как мне показалось, подхватил их, развивая дальше. И таким образом мы дошли до всех тех предположений, что имеем сейчас. Но главную тайну, безусловно, прояснит нам только одно место… *** Дрожащими пальцами я, как можно аккуратней, застегнула одну за другой, пуговицы моего чёрного пиджака, сверху надетого на точно такого же цвета рубашку. По нашему с Себастьяном отъезду к дому Филатовых ранним утром, одного пасмурного февральского дня, мои бесконечные тревога и волнение, продлившиеся всю эту неделю сошли на нет. Вернулось чувство странной отстранённости происходящего, и только разговор со вполне себе реальным Себастьяном помог слегка освежить голову. Выражаясь по сути дела: наша поездка на машине от нашего дома, до дома Филатовых составила где-то около двадцати с лишком минут. Перед отъездом на кладбище, нужно было собраться в одном месте, где нас уже в принципе все должны были ждать; а потом нам придётся дожидаться кого-то ещё, но далее я об этом не задумывалась. Пока мы так молча, словно некие тени, сочетающиеся с мраком хмурых и поникших, из-за столь неприятной погоды улиц пересекали одну, вторую улицу, и вот уже почти что достигали третью на пути к дому Филатовых; меня покоробил один очень заинтересовавший меня в данный момент вопрос, возникший абсолютно спонтанно, как это у меня бывает: — Слушай, могу я задать тебе один нескромный вопрос? — заинтересованно повернув голову в мою сторону, он на минуту уставился в мои глаза, на вид слегка задумчиво; видимо, уловив всю ту серьёзность отразившуюся в моих глазах, он кивнул и ответил, без всякой на то издёвки: — Я весь во внимании. — Себастьян, — продолжила я, слегка поколебавшись. — Не правда ли, что для тебя эти похороны, и это человеческое горе не первичны? Для тебя смерть человека ведь ровным счётом ничего не значит, насколько я понимаю? Я, если что, не пытаюсь тебя оскорбить там… Или… — Да, я понимаю, — хмыкнув, ответил он. — Отвечая на ваш первый вопрос, могу сказать: да. За всю свою жизнь я повидал куда больше смертей, чем даже обыкновенный горожанин средних столетий. И, будучи прекрасно осведомлённым в бесконечных размерах человеческой погрешности и жестокости, даже, как естественный процесс, со временем от чувства жалости и сострадания не остаётся и следа. — А оно у тебя когда-то было? — неуместно хмыкнула я. — Это я уже оставлю, как новую пищу для ваших размышлений, — загадочно улыбнулся он в ответ. — Но на ваш вопрос, особенно, на последний, я ведь сумел дать ясный ответ? — Ну… В общем-то, да… Я, в целом, поняла твою точку зрения. Со временем тебе уже становится всё равно на смерти вокруг, на человеческое горе из-за наступающей предсказуемости? И из-за этого наступает скука? — Скука и постоянное чувство предсказуемости — вот два тех фактора, отражающих отношение бессмертных к сохранившимся пустым человеческим традициям. — Пустые традиции — ты это, что ли, подразумеваешь под собой похороны? — Ни столько саму традицию, сколько безнадёжные и ничего не разрешающие для людей чувства, следующие за этим, — на мой немного странноватый и задумчивый взгляд, направленный на него, он продолжил пояснять со всё той же присущей бесстрастностью; как будто разглагольствовал о самых обыкновенных бытовых вещах: — Я про сожаления и бесконечные раскаяния перед мёртвым, как заложено в человеческой природе: ухватиться за ту самую утешающую, пусть и нереалистичную вещь. Страх посмотреть правде в глаза. Мёртвым, обыкновенно, уже всё равно на мольбы и отчаяние близких. — Что свои сожаления и прощения стоило высказывать тогда, когда человек ещё был жив? — тихо уточнила я, грустно покачав головой. — Надо же, насколько ты в данный момент, так сказать, заглянул правде в глаза: ведь у Арсения с его родителями, действительно, отношения были так себе, держались еле как… Он столько раз нам об этом жаловался… Я, конечно, понимаю, что ты говорил обобщённо, но всё же… Видно, на этом и заложена человеческая природа… — И сколько бы изменений не претерпело время — она остаётся неизменной… С минуту помолчав, как раз за столь короткий промежуток времени сумели мы достичь, наконец-таки, входа к пятиэтажному жилому дому на старой улочке; моё несогласие и любопытство взяло верх над моей нерешительностью: — Но, всё же, я не до конца согласна с тобой, Себастьян… Не все люди заслуживают страдать от такого сильного горя, как потери близкого ему человека… Я бы сказала, что вообще никто не заслуживает, но ты бы наверняка поспорил со мной. Все эти традиции, все эти нереалистичные, как ты выразился, надежды и плюс ещё верования… Да даже обвинение кого-то другого в этом, кого-то материального, помогает оправиться от травмы… Потому что человеку ничего больше не остаётся, как не придать плоть чему-то неподвластному его контролю. Ведь эта защитная реакция и помогала нам выживать всё это время, разве нет? — Это одновременно и ваше спасение, и ваше заблуждение. Как говорится: отчаявшийся человек готов абсолютно на что угодно, в том числе и затянуть кого-нибудь на дно вместе с собой. Наш столь философский разговор, мигом пошёл на убыль, как только оказались мы сначала внутри дома, а затем и у порога знакомой квартиры Арсения. Ну или, точнее, уже теперь только его родителей и сестры… Много незнакомых новых людей разных поколений собралось здесь, в одном месте. На продавленном диванчике напротив наиболее современного телевизора, сидела и всхлипывала мать Арсения, платком утирая непрошеные слёзы, бесконечно пошмыгивая носом, пока толпящиеся вокруг неё сочувствующие друзья и родственники её старательно успокаивали. Атмосфера была самая что ни на есть прискорбная и напряжённая. Ненавижу подобную атмосферу со смесью всевозможных негативных эмоций и несчастий, витавших в одном пространстве и воздухе, которым ты дышишь. Короче говоря, недолго мы пробыли в этом месте, дожидаясь моих друзей и работников, из сферы ритуальных услуг. Таким образом, вернулись мы обратно с Себастьяном в машину, проехавшись по одной трассе и пути, прямо до читы лесов, разросшихся за городом; а там и до ближайшего местного кладбища недалеко. Все свои эмоции, горечь и обиду, я выплакала уже в течении всей этой безумной недели; поэтому прямо на похоронах не сумела выдавить из себя даже слезинки, настолько со стороны я, наверное, казалась бесчувственной. Но почитали память, мы уже в специально оформленном банкетном зале рядом с гостиницей и какой-то загородной зоной отдыха. Слишком далеко мы были от города, чтоб ехать обратно. Во время многословного изречения одного из знакомых родителей Арсения, вовремя прервали его откровенную речь и размышления (подкреплённые небольшой рюмкой и несколькими градусами, разумеется), так как оскорбленный и, одновременно огорчённый, из-за страданий друзей, уже было чуть ли не помянул недобрым словом жестоких и бессердечных убийц; и не потребовал с меня, молчаливой не только с момента погребения, но и с момента нашей первой встречи, изъясниться и рассказать поподробнее о том, что всё-таки мы забыли в тот ужасный день в этом Петропавловском соборе… Всё это время, пока длились эти странные похороны, странные поминки, в честь умершего друга. Я уже было несколько раз пожалела, что вообще пришла сюда. Чувство вины, всё же, не давало покоя…