Середина низости

Во рту почувствовался металлический привкус, а затем глотку переполнила кровь, покуда я быстро сплюнула свою кровь себе под ноги. Мои колени подогнулись и я, судорожно глотая ртом воздух, осела на коленях на землю. Ко мне мигом подлетел Себастьян, осторожно и аккуратно придерживая меня за плечо. Я подняла на него тяжёлый взгляд, и встретилась с его горящими алым блеском глазами, точно в них играли языки самого Адского пламени. В них плескался вселенский гнев и ненависть, животная нетерпеливость, его подлинная сущность, готовящаяся вот-вот вырваться наружу и... Страх и боль?... Когда моё тело покачнулось, готовясь наземь упасть и распластаться на асфальте, Себастьян подхватил меня за голову одной рукой, забираясь ею в мои волосы, осторожно опуская её на землю. Рука без перчатки аккуратно и нежно коснулась прядей моих волос, небрежно ниспадающих на лицо, а затем прошлась вдоль щеки. Когда мои глаза широко распахнулись, когда Паша, приблизившись к нему впритык, замахнулся своей косой смерти на Себастьяна, то случилось то, что я и предвидела до этого. Глаза вновь яростно сверкнули адским пламенем, а всё его тёмное и подлинное существо, стремилось вырваться наружу. Всего полсекунды, и яростный демон оказывается за спиной жнеца, сзади останавливая и обхватывая когтистой чёрной лапой бензопилу, вмиг отбрасывая её за несколько километров отсюда. Настоящий облик Себастьяна до жути пугает, слепит, но и завораживает в том числе. Темнота струится от него со всех сторон, пока он, не касаясь, парит над землёй. Тьма поглощает весь свет вокруг, меня и жнеца, решившего посягнуть на наши жизни. Тьма в несколько десятков раз меняет свою форму, превращаясь в невиданное и жуткое огромное чудовище, нависавшее над всеми нами со множеством глаз и огромной широченной пастью острейших зубов. Где-то вдали слышится истеричный крик Паши, хруст, плеск и хлюпанье. Меня обволакивает темнота и физически, и ощутимо. Меня поглощает моя собственная темнота, давно обволакивающая мой разум, и помутившая рассудок. Моё тело ощутимо проваливается в забытье, становится неощутимым, сильнейшая боль неожиданно уходит и ощущение металла, беспощадно прорезавшего мою плоть и до сих пор остававшегося в моём животе, тоже ушло вслед за всем этим. Вслед за наступившим покоем и когда-либо желанным забвением. Какое-то сильное желание или какой-то человек, или не совсем человек, заставлял всё моё существо продолжать рваться к жизни, не упускать её ощущения, не отдаваться столь желанному забвению. Моя душа тонула в глубоких водах. Непроглядная тьма, встречавшая меня в своих распростёртых объятиях на самом дне, не желала отступать. Я не могла больше глотнуть ни капли свежего воздуха, так как я больше не могла вдохнуть и капли жизни. Мне было бессмысленно дышать, так как вода уже заполнила лёгкие. Но ощущения жжения не было. Не было смысла что-либо ощущать, и я никогда не смогу больше это сделать. Я просто шла камнем ко дну, не надеясь и не боясь больше ни о чем; прекрасно зная, что мой конец неизбежен. Лишь помутневший взгляд метнулся на печать контракта на моей ладони, которая в следующую секунду растворилась в пыль, уносимая спокойным и непрерывным течением Смерти. Смерть. Какая же она? Действительно ли нас ждут те самые обещанные нам религией загробные миры? Где каждого распределяют по количеству своих грехов и их отсутствию, и где каждому воздаётся нужная справедливость. Или это всепоглощающая пустота и тьма? Абсолютное ничто, про которое когда-либо говорили и продолжают говорить нигилисты? — А ты уверена, что хочешь узнать это именно сейчас? — поинтересовался у меня ласковый и до боли знакомый голос. Когда я сморгнула, перед моими глазами неожиданно предстала знакомая комната зала, в нашей трёхкомнатной и ещё не запустелой и никем не позабытой квартире. Мой родной дом. Передо мной, на стареньком диване, сидела и улыбалась мне своими яркими васильковыми глазами мама. От неё пахло родным запахом цветочных, ароматных духов, которые она так любила. Которые любила настоящая она, а не её вторая личность. Сейчас передо мной была настоящая мама. Родная и тёплая, которую я так любила, не зная всех ужасающих тайн её прошлой жизни. Светлые русые пряди её от природы волнистых волос, струились вдоль её домашней кремового цвета рубашки. Ноги в светло-розовых лосинах, были запрокинуты одна на другую. — Мама? — шёпотом произнесла я. — Я... Я действительно умерла, раз я вижу тебя? — Не совсем. Мёртвых можно видеть также на границе жизни и смерти, где ты прямо сейчас и находишься, дорогая, — ласково протянула она, задев прядь моих растрёпанных волос за ухо. — Неужели это... Это все взаправду? — И это ты говоришь после всего того, что приключилось с тобой, Настенька? Тяжёлая ноша на тебя выпала, но это не значит, что какое-либо препятствие помешает тебе преодолеть это, и продолжить двигаться дальше. — Ты меня слишком переоцениваешь, — устало вздохнула я. — Как я когда-то переоценивала тебя. — Да, не отрицаю, я была не лучшим примером матери, какой только мог существовать, — её накрашенные губы растянулись в грустной улыбке. — Но ты, несомненно, сильнее и лучше меня. Я это знаю, и я так чувствую. Ты имеешь полное право злиться и обижаться на меня, только главное, чтобы эта обида не причинило тебе новых неприятностей в будущем, ты меня понимаешь? Я ответила ей слабым кивком. А затем, сама от себя того не ожидая, прильнула к ней, крепко и ласково обнимая. Пусть я продолжала злиться и винить её во всём, но также, только сейчас чётко осознала, как сильно я по ней скучала. Как сильно мне не хватало её необходимой поддержки. — Я так скучала, мамочка, — проговорила я, сквозь слёзы. — Я так сильно скучала... Мне так тебя не хватает... Я... Прости... Прости меня за то, что я не справилась со всем этим... — Тише, тише, котёнок, — успокаивающе похлопала она меня по спине. — Ты не должна винить себя за то, что было не в твоих силах, и за то, что ты не смогла предвидеть и предотвратить. Жизнь — штука непредсказуемая, и мы просто физически не можем справиться со всеми её непредсказуемостями, ведь мы — всего лишь люди. — Я знаю, прекрасно знаю это... Но от чувства избавиться не могу, никак не могу, правда, — огорчённо пролепетала я, утирая рукой непрошенные слёзы. — Я все понимаю. Понимаю тебя, и ты не представляешь, как я страдаю от того, что никак не могу тебе помочь. По-настоящему помочь... — сказала таким же огорчённым голосом мама, не убирая руку с моего плеча, печально понурив голову. — Но ты будешь жить. Я тебе обещаю. Будешь жить до тех пор, пока будешь продолжать бороться и никому, впредь, не позволишь обидеть себя. Ты меня понимаешь? — Да... Да, понимаю. — Пока ты пренебрежительно и неуверенно относишься к себе, окружающие люди могут посчитать, что к тебе можно относиться точно также. Это я из своего опыта знаю! А сейчас, — она наклонилась ко мне, одарив заговорщической улыбкой. — Пора тебе вернуться в реальность, — проговорила она таинственным голосом, а после, двумя руками столкнула меня с дивана; с которого, к моему удивлению, я не упала наземь на пол, а провалилась в бездонную пропасть. Такую же бездонную, как в Департаменте Жнецов. Такую же всепоглощающую и пугающую. Лишь небольшой, но невероятно яркий лучик белого света, заискрился где-то на самом дне пропасти. Спустя ещё пару секунд, растянувшихся для меня в целую бесконечность, я провалилась в светлый проём, ослепивший меня. Когда я раскрыла глаза, ко мне вернулись все мои ощущения в теле. В том числе и боль, без которой нельзя было обойтись в моём случае. В носу у меня капиллярные трубочки кислородной маски, к моим рукам присоединены множество проводов; а когда я попыталась подняться на белоснежной кровати, в точно таком же ослепляющем белом помещении. А писк аппарата сердечного ритма, к которому я была подключена, вдруг запищал сильнее. Рыжеволосая медсестра, хозяйничавшая у тумбы, стоящей возле моей кровати, и которую я заметила не сразу, подняла свой удивлённый и взволнованный взгляд, сначала на аппарат, разразившийся нескончаемым писком, а затем и на меня. Снова на аппарат, и снова на меня. Пару секунд мы обменивались с ней изумлёнными взглядами, пару секунд даже не моргая, словно играли в гляделки, не сговариваясь. Затем, медсестра наконец таки сообразила, что произошло, и помчалась с невероятной скоростью прочь из палаты, в которую положили меня. Спустя двенадцать минут, вернулась рыжеволосая медсестра, только уже вместе с тремя задумчивыми, средних лет, врачами. — К счастью, тебе повезло, Настя. Ножевое ранение не затронуло жизненно важные органы, из-за чего твоему организму, особенно такому молодому, хватает сил на восстановление и выхода из комы, — нравоучительным тоном, начал темноволосый врач. — Спасибо... Спасибо вам, правда... — все присутствующие нашли мои благодарности необычными, оттого, наверное, разом удивились. — Как долго я была в коме? — Две недели. — Две... — оборвалась я на слове, открывая и закрывая рот от удивления. — А кто меня привёз сюда? — поинтересовалась я, как можно незаметнее покосившись на печать на моей руке. — Один молодой, симпатичный человек... Он принёс вас на руках без сознания, не вытащив из вашего живота ножа. И правильно сделал! От этого вы могли потерять ещё больше крови, и даже умереть из-за этого, по пути сюда... — пролепетала медсестра, косясь на стоящих рядом врачей. — Это был ваш друг? Или кто-то из ваших родственников? А то никто из персонала, кто контактировал с ним, не смог запомнить его внешность... — задумчиво добавила она. — Лишь только то, что он был симпатичным, — с насмешкой заметил русый врач; как видимо, самый старый из их тройки. — Вам сейчас требуется куда больше отдыха, — добавил, ко всему, темноволосый. — А посему, мы пока не можем допускать к вам всех приехавших в наш город ваших родственников и друзей, которые жаждут увидеться с вами. Сейчас вам и правда лучше больше отдыхать. И с этим я поспорить не могла, просто потому, что у меня уже физически не хватало на это каких-либо сил. Однообразные дни в палате пролетали стремительно, растягиваясь во всю ту же ненавистную мной выжидательную бесконечность, которую я хотела поскорее прервать. Медсестра несколько раз отмечала, как во время моей срочной госпитализации и бесчисленных попыток врачами спасти мою жизнь, они же довольно таки смутились моей необычной фанатичной татуировкой с пентаграммой. Сама же она считала её довольно жуткой и отталкивающей, и несколько раз докапывалась, не принадлежу ли я, случаем, к тому фанатичному культу, которые налево и направо резали людей без всяких зазрений совести, и о которых совсем недавно рассказывалось в новостях. Эта медсестра послужила ещё одной причиной моего сильнейшего желания выбраться отсюда как можно скорее. Прежде, чем мой мозг свихнётся здесь, и прежде, чем меня утащут на воспитательные переговоры правоохранительные органы. А это день, как мне несколько раз упоминали, неумолимо приближался, вскоре, как я пошла на поправку. Несколько раз, по ночам, я пыталась взывать к далёкому от меня Себастьяна, благодарная ему за моё спасение, и невероятно желая увидеть его, независимо от того, какой результат исхода он решит для меня предпринять. — Себастьян... — тихо, я нашёптывала печати контракта на моей ладони его имя. — Себастьян... — но печать продолжала молчать, сколько раз бы я не пыталась. За эти дни я почти что отчаялась. Отчаялась больше никогда его не увидеть. Мои мысли, практически всегда возвращались к нему, каждую ночь, проведённую в этой однообразной тюрьме. Однако, один день всё же отличился от остальных. Отличился он приходом двух ФСБ агентов, решившие посетить их любимую подружку и спросить об ее здравии, конечно же, плавно переходя к теме Себастьяна и меня. Ложных документов, моего с ним сотрудничества и его причины, и всех наших остальных преступлений. Так как я все время была с ним, — то я настоящая соучастница. Поэтому они не раз пытались выпытать у меня ответ об информации о том, по какой причине я продолжала оставаться с ним, зная о всех его злодеяниях? И, конечно же, весь рабочий больничный персонал вместе взятый, не преминули о том, чтобы не рассказать о страшной и невероятно правдоподобной пентаграмме, словно клеймо, очерченной на моей ладони. В ответ на эти слова, агенты скептично осмотрели пентаграмму на моей правой ладони, изучая каждый её символ, черту и линию. — Н-да... Куда только катится наша молодежь... Уже и Дьяволу на полном серьёзе начинает поклоняться, — покачав головой, серьёзно выдала свой вердикт средних лет черноволосая женщина. — Да никому я не поклоняюсь! — раздражённо выпалила я, выхватывая свою ладонь из её цепких ручонок. — Мы всего лишь играли с подругой в Правда или Действие, и вот мне попалось такое тупое задание... — Сделать переводное тату с сатанинской пентаграммой? — скептично выгнул бровь темноволосый агент, явно не поверив моей неправдоподобной лжи. — Она не похожа на переводную. Слишком уж четко нарисована. — Да, согласна, — кивнула ему в такт черноволосая. — Выходит, наша Настя действительно продала душу Дьяволу? — хихикнула женщина своим же словам. — И все после парного убийства... — Вы, походу, пришли сюда, чтобы насмехаться надо мной? — сложив руки на груди, уставилась я на них ненавистным взглядом исподлобья. — Лучше бы делали свою работу, — в данном контексте, и для такой, как я, это прозвучало довольно дерзко, отчего я сама удивилась. Задав ещё пару формальных вопросов, они пообещали встретиться со мной в следующий раз в специальном детском воспитательном центре, для оформления переговоров со мной, в рамках воспитательного воздействия. Можно сказать, я все таки совершила переходящее меры закона Административное правонарушение, и подобные переговоры послужат моим наказанием. От этих мыслей, к поздней ночи, после долгого чтения книги, я упала на кровать, в безысходности закрывая глаза руками. «Если бы ты только вытащил меня отсюда» — безнадёжно подумалось мне. К моему огромному удивлению, сквозь веки прорезалось некое розоватое свечение, усиливающееся с каждым разом всё сильнее. Я приоткрыла глаза, замечая отсвет на белом потолке. Повернула к себе ладонь с печатью, которая светилась ярко розовым светом. Спустя так много времени! А затем, точно также моментально погасла, словно это могло быть каким-то моим наваждением, а не реальностью. Однако же, в окно моей палаты на третьем этаже, кто-то постучал. Я мигом вскочила подбегая к окну босиком и распахивая его нараспашку. С улицы на меня повеяло запахом приближающегося дождя; ни одной звёздочки нельзя было разглядеть в потемневшем небе. Сбоку, в пластиковую раму, была вставлена, чуть только что не улетевшая рукописная записка, которую я успела ухватить, как только ветер поспешил её унести. Записка гласила: «Встретимся в любое удобное для тебя время на опушке ближайшего к госпиталю леса. Я буду ждать тебя там.» — и это всё, что там было написано аккуратным, изящным почерком на бумаге. Ни подписи, ни определённого указанного времени. «Он будет точно знать, когда я решу прийти» — забилась в голове взволнованная мысль. Меня бы не хватило на то, чтобы ждать всю эту ночь, ждать дня. Я хотела, нет... Даже жаждала увидеться с ним прямо сейчас. На босых ногах я поспешила к своей одежде, завёрнутой в пакете, которую недавно привезли крестные, однако их ко мне не пустили. Из них это были: серая толстовка и голубые облегающие джинсы, которые я мигом надела, вместо поднадоевшей больничной ночнушки. В этом пакете не было только нормальной обуви, кроссовок или кед каких-нибудь; из-за чего мне пришлось выбежать из палаты прямо в одних шлёпках. Каким-то чудом прокрасться ко всегда открытому, как я знала (из-за многочисленной болтовни медсестры) чёрному ходу, выбираясь на свежий и холодный воздух, в сплошные потёмки. Пока я попыталась осторожно продвинуться вдоль белоснежных стен госпиталя, под окнами, чтобы точно не попасться, где-то высоко в чёрном небе вспыхнула грозовая молния, а чуть запаздало за ней, уже и гром. Я вздрогнула, поспевая дальше, достигая вытоптанной лесной тропы. Внезапно начавшийся дождь, после очередного грома, заставил меня промокнуть до нитки, стремительно набирая обороты, превращаясь в сплошной и непрекращающийся столб ливня. А я побежала, прикрывая лицо руками, чтобы разбирать тропу. Бежала сквозь лес, стремясь к его опушке. Лишь в редких отблесках молний, я начинала видеть тропинку и лес вокруг чётче; и лишь благодаря этому, вышла на лесную опушку. Откуда дальше шёл заросший травой холм, откуда открывался небольшой вид на город. Подходя всё ближе и ближе к опушке, при очередном вспыхивании молнии, я, вдруг, заметила его. Себастьян возвышался на краю раскинувшегося холма чёрным и высоким силуэтом. Мокрые волосы небрежно ниспадали на его лицо, когда я подошла и увидела это вблизи. Но ему, похоже на то, было всё равно, и не настолько холодно, сколько мне. Когда я подошла, он повернул ко мне голову, томно улыбаясь, и лишь только спустя пару секунд, впервые сказал: — Я знал, что ты придёшь сюда сразу же. Но, однако же, ты же так очень быстро заболеешь, как в прошлый раз! Я, пару мгновений, стояла и смотрела на него, открывая и закрывая рот, в некоем волнении, удивлении его реакции, нетерпеливости. А затем, сделала шаг и прижалась к нему всем телом, крепко обнимая и пряча лицо, уткнувшись им в его грудь. Себастьян только хмыкнул, но не насмешливо, как раньше, а тепло и ободряюще. Он пригладил мои волосы, положив руку на макушку. — Я рад, что ты жива, — проговорил он мне на ухо нежно, не прерывая наших объятий. Так мы простояли под сильным дождём, с грозой и громом посреди ночи, ещё минут пять, пока он вновь не начал усиливаться.