НЕУКРОТИМАЯ ГРЕЧАНКА

1540 год. Греция.Остров Кефалония. Город Парос. Непроглядная и тёплая летняя ночь окрасила знаменитый остров Греции — Кефалонию, в тёмно-фиолетовые и синие тона, и для мирных жителей данного острова было огромной радостью, недавно наступившее, лето, подарившие им, долгожданное тепло, исходящее от яркого и, порой знойного, солнца, которое уже скрылось за тёмными тучами, но оставалось по-прежнему тепло. Только одна обычная греческая семья вовсе не собиралась спать, как это уже сделали другие жители, закрывшись в своих уютных домах, а наоборот, томились радостным ожиданием возвращения главы семьи, а именно отца по имени Энцо — обычного купца и добродушного рыбака, трепетно любящим и оберегающим свою семью, а особенно свою старшую, четырнадцатилетнюю дочь, прекрасное имя которой Элеонора. Она, в данную минуту, находилась в их общем и любимом месте отдыха и места для семейных бесед. Это была обычная небольшая гора, похожая на поле, где различный крупный рогатый скот жевал вкусную, зелёную травку и сено, где сейчас Элеонора, сидя под старой и плакучей ивой, про которую её отцом было рассказано множество сказок и выдумок и, томясь долгим ожиданием, держала в руках маленького и кучерявого козлёнка, мекающим у неё на руках и напевала себе под нос какую-то греческую песенку, не догадываясь о том, что её любимый отец, со своим другом детства, быстрым шагом направлялся в сторону любимого и родного дома, где его со слезами счастья на глазах, встречала любимая супруга и младшая дочь по имени Анастасия, такая же белокурая красавица, как и мама по имени Мария, всегда излучающая душевное тепло и доброту, которая в руках держала свой любимый белый и безумно красивый, зонтик, подаренный ей мужем, не говоря уже о её праздничном белом платье в греческом, лёгком и свободном стиле. —Папа!—последовал восторженный очень весёлый крик дочери с её объятиями. —Энцо!—после чего последовал очень жаркий любовный поцелуй жены, после чего она продолжила.—Мы так соскучились по тебе! Эти пять месяцев показались нам целой жизнью, наполненной тоской по тебе!—радостно и с каким-то оттенком лёгкой, но очень приятной грусти с восторгом, искренне выдохнула Мария. —Я, тоже очень соскучился по вам!—с взаимным восторгом сказал Энцо. —А по мне скучал?!— прозвучал детский голос с оттенком лёгкого напускного разочарования. —Конечно, моё солнышко!— мило вздохнул он, надев на неё бархатную, черную шляпу. —А где же моя старшая дочь Элеонора, жёнушка?!—взволнованно проговорил он, на что получил от жены милую ухмылку и указывающий на их любимое место, жест. Он, всё мгновенно понял и с радостным воодушевлением направился к дочери, предвкушая их, не менее радостную, чем произошла у него с семейством дома, встречу. Он был рад, но вовсе не удивился, увидев Элеонору, сидящую под ивой, истории о которой постоянно ей рассказывал, а его мужественное смуглое лицо наполнилось гримасой противоречивых чувств, не говоря уже о добродушной улыбке. Внезапно Элеонора, одетая в свободное и белое платьице со вставками и корсетом, уже начавшая дремать под деревом, внезапно услышала хруст веток, на которые наступил её отец, что заставило её, в надеждах, что это именно её папа, которого она ждала уже несколько часов, обернуться и, увидев отца, броситься к нему в любимые и тёплые объятия, о которых так мечтала все эти пять месяцев с радостными, рвущимися из самой чистой, как родниковая вода, души, криками: —Папа! Папочка! Любимый мой! Я так скучала! Так ждала!— покрывая его лоб и щёки поцелуям, не говоря уже о слезах счастья, скатывающимися по её нежному лицу. —Моё счастье! Я очень скучал по тебе, дорогая Элеонора!— вытирая с её голубых омутов сияющих глаз, слёзы и оценил по достоинству красоту дочери, а именно ясные серо-голубые глаза, напоминающие хрустальные ледяные озера с прохладной и чистой водой, пышные формы тела, несмотря на которые её соблазнительные очертания тела были стройными, подобно молодой сосне, золотисто-каштановые густые шелковистые волосы, на которых сверху был надет венок из ромашек, чувственные пухлые губы, ровный и миниатюрный нос — всё, что было передано ей генами от отца с матерью по их многовековому небогатому роду. —Ты стала ещё красивее и взрослее, Элеонора! Просто самая настоящая невеста! Я так скучал по этому нашему с тобой тайному месту и рассказам об иве! —И я, тоже очень скучала по этим историям!— радостным смехом поддержала она его, вновь сев на тёплую землю, нагретую от летнего солнца и, принявшись смотреть на необъятные просторы тёмной ночи и города Парос, ведь с горы было видно всё. —Ну раз скучала по ним...— продолжил Энцо, удобно сев рядом с ней.—То слушай.— после чего она внимательно уставилась на него.—Жила одна девушка, имя её было прекрасным, таким же, как и она сама. Для неё самой дорогой была её семья: мама, отец и младшая сестрёнка. Жили они счастливо, но отец был вынужден уезжать на заработки далеко и надолго. Из-за этого эта прекрасная девочка тосковала и плакала целыми днями. Только это могло заставить её пустить слезу, ведь её характер был хитрым, умным и воинственным. Приезжая, отец видел её слёзы счастья, а не грусти, чему был безумно рад, ведь видеть слёзы тоски дочери и даже просто знать, что они были и есть, было невыносимо больно. Обращаясь к тебе, моя любимая дочь, Элеонора, мой луч света в темном и злом мире, пообещай мне, что больше никогда и ни за что, не будешь плакать из-за глупых вещей и тоски. Это всё, что мне надо.— заключил её отец, томно и тяжело вздохнув и взглянув на звёзды, пока она, глубоко растроганная пыталась сдержать слёзы, благодаря чему, сглотнув ком в горле, уверенно произнесла, давая обещание скорее горячо любимому отцу, чем самой себе: —Я обещаю, от...— но договорить до конца не смогла, так как, в эту самую минуту, тревожно зазвонил колокол, и всё пространство заполнила тревога и шум, что заставило Элеонору, сердце которой начало бешено биться в груди, а лицо стало бледным, ринуться с места и, приподнимая подол платья, убежать, не обращая внимания на благоразумную просьбу отца не убегать от него. Шум, тревога, голоса многих людей, начавших паниковать, убегать, закрывать окна и двери на замки, заполонили улицы города, пока Элеонора, не обращающая на это никакого внимания, побежала вверх по лестнице на высокую башню, откуда было видно море и величаво покачивающиеся на, еле заметных волнах, рыбацкие лодки, куда подходили какие-то иноземные боевые, похожие на пиратские, парусники. —Отец, бежим скорее домой! А, если что-то случилось с матушкой и Анастасией, не дай Бог! Я не позволю их тронуть!-с воинственным гневном произнесла она. —Им не нужна твоя матушка и моя жена, Элеонора. Им нужны ты и Анастасия. Тебе и ей нужно хорошо спрятаться! Это турки! Об их грязных целях я тебе рассказывал! Быстрее! И взяв дочь за руку они ринулись и быстро спустились по лестнице, пытаясь быстрее добежать домой и приходя в ужас от паники, заполнившей город. Забежав домой, Энцо плотно закрыл все двери и окна, и впопыхах приказал: —Прячьтесь в погреб быстрее! Сидите тихо, как мышки! —Энцо, что же делать?— в слезах страха истерично прокричала Мария, пытаясь не упасть в обморок, что было бы весьма некстати, по крайней мере сейчас. —Папа, что происходит? Что случилось?— испуганно спросила Настя, прижавшись к Элеоноре, что заставило девушку мгновенно опомниться и ласково погладить сестру по голове и, попытавшись крайне осторожно, всё ей объяснить, как ребенку, приказала: —А теперь, чтобы злобные гномы нас не скушали, нам нужно спрятаться в наше место! Давай-ка!— и, взяв ее на руки, приоткрыла деревянную дверь погреба и поставила на холодный бетон сестру, но, а затем залезла сама, пытаясь отчаянно скрывать невыносимую злость и страх за улыбкой, чтобы сестра не боялась. —Сидите тихо!— сказал Энцо, плотно закрыв дверь и постелив ковер, перед этим с сожалением посмотрев на них, как, в эту самую минуту, кто-то резко начал выламывать дверь, что заставило его дернуться и, поднявшись на ноги, подойти к двери, защищая спиной свою жену Марию, пытавшуюся сохранять спокойствие. Выломав дверь зашли неизвестные им люди,а именно мужчина с сединой на бороде и смуглая женщина, в кожаной одежде и мешком на спине с луком и стрелами. —Дочери или младшие сыновья есть?!— злобно спросил мужчина, обладающий широкими плечами и мускулистым телом, на что получил грозный ответ от Энцо: —Нет. —Посмотрите в других комнатах!— приказал своим людям всё тот же мужчина. —Я же сказал, что нет! Есть драгоценности — это все, что я могу предложить Вам взамен на то, что вы оставите нас в живых и уберётесь отсюда. —Не указывай мне, что делать!— приблизившись к нему произнес пират, пока не заметил верёвку, будто что-то открывающую под ковром, что сразу заметила Мария и, бросившись к нему в ноги, начала умолять, в тот самый момент, когда Энцо крепко схватили: —Прошу Вас помилуйте! Убейте нас, но их не трогайте! Аааа!— кричала она, что заставило мужчину откинуть её в сторону и, резко открыв погреб, увидел двух девушек разного возраста, одна из которых злобно посмотрела на него, держа кинжал в руках и пытаясь, хоть как-то защититься, красота и невинность которых заставила его мерзко ухмыльнуться и победно громко воскликнуть, гаденько улыбаясь: —Нашёл! Опомнилась Элеонора лишь тогда, когда её повалили на спину к какой-то смуглой девушке, подобно мешку с картошкой, ведь до этого она отчаянно пыталась выбраться из цепких лап этих разбойников и нелюдей, двух из которых ей удалось поранить кинжалом, но толку от этого не было, как и от того, что она, подобно какой-то каракатице, извивалась на спине девушки, в силе которой уже убедилась, так как после нескольких отчаянных ударов ей по спине кулаками, укусами, которые оставляли незаметный след через кожаную одежду, ничего не поменялось и её продолжали куда-то нести, а всё перед ней заполонила ненависть, боль и отчаяние, разрывающие её сердце на куски, не говоря уже о том, что её младшую сестру так же куда-то унесли, хотя из последних сил она пыталась её защищать. Уши от криков заложило настолько, что не осталось сил плакать, не говоря уже о том, что от слёз заложило нос и стало нечем дышать, да и сил уже не осталось, благодаря чему она повисла подобно розе, павшей после нескончаемого дождя и града. В последний момент своего сознания она увидела как с её растрёпанных волос упал венок и то, как сердце её отца, пытавшегося до конца спасти её, пронзили острым кинжалом. —Нет!!!!!— прозвучало протяжное "нет" и острая моральная и физическая боль пронзила ее насквозь, словно маленькими, и такими же острыми и колючими ножами, отчего её сознание покинуло её, окутав непроглядной тьмой. « Сколько часов прошло? Где мы? Кто я? Что произошло?»--эти вопросы беспощадно пожирали несчастную Элеонору изнутри, когда она, уже не плачущая, но морально опустошенная, стояла на невольничьем рынке, совсем не понимая, где сейчас находится, какое время суток, хотя уже начало светать. Девушка отчаянно хотела проснуться, уверенная в том, что это был страшный сон, а на самом деле вся её семья жива, и она сможет их вновь обнять, но это уже невозможно. Да и, случившееся с ней страшное несчастье вовсе ей ни преснилось, а было жестокой реальностью, благодаря чему, ей хотелось умереть, спрятаться, увидеть живыми маму, папу и сестру. Так хотелось, чтобы это все закончилось. Она закрывала глаза, в надеждах, что, открыв их, весь этот ад и шум закончится, но ничего не менялось, ведь она, по-прежнему заплаканная, грязная и с порванным платьем, стояла среди двух, неизвестных ей, девушек, которых, наверное, тоже постигла ужасная участь, из-за чего она сочувствовала им морально, но физически у нее не было сил ни на что, даже на то, чтобы осмотреться вокруг и понять, что позади неё стоят такие же бедные и испуганные девушки, на то, чтобы почувствовать насколько сильно у неё ломит все тело, болит голова, заложен нос, болит горло и живот от голода и жажды. Было очень шумно, хотя только-только начало светать, и теперь она навсегда запомнила, что рынок — не всегда хорошее место для покупок. Она закрыла уши разодранными руками с ранами и даже не заметила того, как к тому самому мужчине, которого она ненавидела всей душой и мысленно посылала ему смерти и страшные муки, подошло каких-то двое мужчин, смотревших на трёх девушек с отвращением, что заставило их инстинктивно почувствовать себя, очень скованно и не уютно. — Что Вы уставились, животные?! Ненавижу Вас! Умрите! Здохнете! Но купцы, являющимися турками, всё же решили купить этих девушек, стояли в оцепенении, что заставило ненавистного Элеоноре мужчину, подойти к ней и, схватив за подбородок, сжать со всей силой, что заставило её всхлипнуть от боли. —Заткнись, иначе я раздену тебя и будешь стоять и позориться на весь невольничий рынок! Что заставило её замолчать: то ли от боли, то ли от мерзости, которую она испытала при этих словах, сказанных мужчиной, который подошёл к купцам и, взяв сумму за девушек, попрощался на "добром слове" с купцами, злобно взглянув на Элеонору, навсегда запомнившую его уродливое, вызывающее отвращение, жирное, как у хряка, нагловатое лицо с мерзкой победной улыбочкой. Когда уже было ранее утро и хоть немного было светло и жарко, девушки, руки которых были крепко связаны прочными верёвками, что вызывало жуткие дискомфорт и онемение, а их, подобно собачкам, вели за верёвку, пока одна из них ни упала на горячую землю, запутавшись в своих лохмотьях, не говоря уже о сильной жажде, которую терпеть она была больше не в силах. —Воды!- жалобно крикнула несчастная рабыня, упав на дорогу и кашляя от сухости в горле. —Стойте! Остановитесь!—призывая к состраданию, крикнула Элеонора, перед этим, опомнившись и опустившись на колени к девушке, отчаянно хлопая ей по лицу, тем-самым пытаясь привести несчастную в чувства, но всё тщетно. —Хватит давить на жалость! Быстрее Вставайте! Ну же! Ну!—теряя терпение, прокричал какой-то мужчина, нервно начав дергать верёвку, от чего все девушки начали испытывать дикий дискомфорт и боль в запястьях, от чего Элеонора отчаянно закричала, понимая, что вторая девушка, тоже на грани обморока: —Да остановитесь! Нам же больно! А если бы вас, подобно собачкам, тянули за руки верёвками, чтобы вы чувствовали?! Вы — бесчувственные твари!— и, не говоря больше ни слова, резко встала, ведь понимала, что силы и терпение её на пределе, от чего она, решительно выхватив флягу с холодной водой из рук одного мужчины, дала её девушке, которая начала жадно пить из неё, что заставило Элеонору приостановить её и отдать флягу другой девушке, пока к другой возвращались силы и здравый рассудок. Но, когда вторая девушка допила практически всё, то Элеонора, к своему глубокому разочарованию поняла, что воды для нее не осталось и, испив пару капелек, у неё забрал флягу тот же мужчина, после чего произнес: —Ну всё хватит! Итак все выпили!— и они, поднявшись с пыльной дороги, продолжили путь, пока, наконец-то, ни добрались до пристани, которую юной Элеоноре пришлось увидеть вблизи и попасть на неё, чему она совсем не была рада и со слезами на глазах взглянула на свою гору и иву, где лежало огромное количество убитого крупного рогатого скота, что заставило её убедиться в жестокости и в бесчувственности людей. Османская империя. Стамбул. Дворец Топкапы. Вернувшись в другую жизнь, время, и события, никто даже не подозревал о том,что именно происходило в самом дворце Топкапы, куда их всех и должны привезти через Чёрное море в течении этих невыносимо мучительных двух месяцев, запертыми, как рыбы в бочке, тесном душном корабельном трюме с другими несчастными пленницами. Шехзаде Селим — семнадцатилетний парень, сын самого Султана Сулеймана — великого десятого повелителя, обладающий шелковистыми, золотисто-русыми волосами, ровным и аккуратным носом, пухлыми чувственными губам, густыми бровями светлого цвета и голубыми блестящими глазами, не говоря уже о стройной и подтянутой фигуре. В этот холодный летний вечер, юноша находился в покоях своей матушки Хандан Султан — первой законной супруги Султана Сулеймана, обладающей слабым и высокомерным характером, худощавым телосложением, бледными и тусклыми каштановыми волосами, зелёными, блестящими от слёз, глазами и неприметными чертами лица, которая сама пригласила сына к себе, для важного разговора, как и свою единственную дочь Михримах Султан, белокурую красавицу со вспыльчивым, отважным характером, что было похоже на характер отца, нежели, чем на характер Хандан, не говоря о светлых густых волосах, голубых глазах, сверкающих отважностью и кокетливостью. И вот они, удобно усевшись на тахту, обитую бежевым бархатом, в скудных покоях Хандан Султан, стены которых были выполнены в светлых и тёмных коричневых тонах, как и вся, находящаяся здесь, мебель, принялись вести непринуждённую светскую беседу, инициатором которой стал сам Шехзаде Селим, удобно расположившийся около, трепетно им любимой, матери: —Матушка, для чего Вы позвали нас сюда? Случилось что-то серьёзное, не дай Аллах?— не обращая никакого внимания на то, что в покоях было совсем темно, ведь пламя в свечах уже давным-давно потухло, проговорил Селим, на что получил тяжёлый, вернее даже сказать, измождённый вздох от Валиде: —Сынок, я бы хотела обсудить с тобой, Вашу предстоящую поездку в Бейкоз.— чем вызвала у детей томный вздох, благодаря чему Михримах, облачённая в шёлковое красное платье, накидка которого была пришита к нему и выполнена из вискоза, с вышитыми на нём, цветочными узорами, не говоря уже об украшениях и диадеме: —Валиде права ,Селим! Пусть это вовсе не поход, а всего лишь выезд на охоту, куда тебя великодушно пригласили сыновья нашего заклятого врага — Хюррем Султан, но тебе стоит хорошенько обдумать данное приглашение! Под любезной маской примирения они могут скрывать нехорошие вещи!—взволновано произнесла она, глядя с невыносимым беспокойством на Селима, вновь тяжело вздохнувшего и легкомысленно отмахнувшись, с невыносимой усталостью от их бесконечной о нём опеки, доводящей его уже до душевного исступления, произнесшего: —Да что не так, Михримах?! Они, просто хотят помириться и ничего больше, я уверен!— искренне наделялся он на лучшее в отношениях с братьями, но переубедить Хандан Султан, искренне волнующуюся за сына, было нелегко. —Селим!— резко встав с тахты, приподнимая подол шифонового простенького платья, теряя терпение от его беспечности с доверчивостью, нервно вскрикнула Хандан. —Одумайся! О каком примирении может идти речь?! Они могут подстроить тебе ловушку, в которой ты можешь попрощаться с жизнью, не приведи Аллах!—пытаясь достучаться до него истеричными криками и слезами, которые начали скатываться по её бледным щекам, что заставило Михримах обличительно просмотреть на Селима, который кинулся в объятия матери, крепко обняв её и спокойно, нежно, сказав: —Матушка, простите за мою резкость! Я не хотел Вас огорчить, просто я правда надеюсь на лучшее, поэтому принимаю решение согласиться на их приглашение.— и призадумавшись ненадолго, вскоре с, непонятной ему мрачностью в голосе, продолжил: —Меня что-то тянет туда, Валиде. Что-то необъяснимое, будто я встречу там кого-то. Чем заставил, потрясенную этими словами, Валиде и Михримах потрясённо переглянуться между собой и впасть в новое мрачное молчание. Османская империя. Стамбул. Чёрное море. А тем временем, когда начало уже светать, корабль, на котором находились несчастные рабыни, смирившиеся со своей незавидной судьбой: кто-то из них возносил молитвы для того, чтобы они прошли отбор и попали в самый знаменитый дворец мира — Топкапы, кто-то надеялся, что, попав на невольничий рынок, их выкупит богатый и добрый купец, а лишь одна из девушек по имени Элеонора, наделялась лишь на скоропостижную смерть, из-за чего ждала удобного случая для того, чтобы наложить на себя руки и покинуть грешный мир, воссоединившись с теми, кого горячо и трепетно продолжает любить и неистово оплакивать в душе. Девушки, находившиеся в трюме, где было невыносимо тесно и очень душно, проснулись от того, что, неизвестные им люди, одетые в кожаные одеяния, начали со всей силы тарабанить по железной тарелке, громко крича при этом: —Встаём! Еда! Еда!— он говорил им это, подобно тому, что они обычные дойные коровы и ничего больше, что было безумно унизительно для них, но есть хотелось больше, благодаря чему невольницы быстро поднялись и принялись получать еду, которую было сложно назвать этим словом, ведь больше это напомнило мерзкое, белое варево и твердый кусок хлеба, но деваться было некуда. Что же касается самой Элеоноры, то она, забившись в угол, отрешённо и гневно поглядывала на всех и на всё, чувствую то, как кожу на её лице стянуло от сильной сухости и постоянных слёз, а глаза слипались от усталости, пока к ней ни подошла девушка с тарелкой и ложкой в руках, отрезвляюще и привлекая к себе её внимание, сказав: —Элеонора, твоя очередь!— за что получила от неё убийственного яростного взгляда, после которого она резко встала и, превозмогая сильную боль во всём теле, направилась к столу, не обращая внимания на то, что корабль слегка покачивался на волнах. —Быстрее бери и уходи!— приказал ей повар, на что получил от неё тяжёлый взгляд, после которого девушка, взяв тарелку с её содержимым, вылила на пол, глядя на повара, лицо которого постепенно становилось злым и не предвещающим ничего хорошего. —Ах, ты мерзкая девка! А ну-ка иди сюда!—что заставило Элеонору резко опомниться и кинуться к ножу, лежавшему на столе и, схватив его в руку, яростно прокричала: —Ещё один шаг и я тебя убью, а затем и себя!— не обращая никакого внимания на испуганных девушек, сидевших на матрасах и наблюдающих за этим ужасом, которому скоро пришел конец, ведь помощник самого капитана, зайдя в трюм и увидя всё это, достал верёвку и ,лёгким движением рук, повалил на деревянный пол юную девушку, чего она совсем не ожидала и ослабила хватку руки с ножом, который со звоном упал на деревянный палубный лакированный пол. —Ну достаточно, Элеонора! За эти несколько часов пребывания на корабле, ты уже надоела всем!— и мужчина, резко схватив её за волосы, потянул к деревянному столбу, куда привязал, не обращая внимания на безумные крики невольницы, вызванные невыносимой, доводящей до безумия, болью в изящных руках. —Ааа! Больно! Пусти!—иступлённо закричала несчастная юная девушка. —Будешь сопротивляться — будет больней!—грозно рявкнул всё тот же надзиратель, когда Элеонора уже потеряла сознание, провалившись в кромешный мрак. "1540 год. Кефалония. Парос. Жаркое и знойное лето, когда дышать было одновременно трудно и легко, к чему жители Греции уже привыкли. Но в этот долгий и нудный для Элеоноры, день перед встречей с отцом, она решила провести в одиночестве, благодаря чему, поднимая подол длинного платья из хлопка, сделанного в белых и голубых тонах, побежала в конюшню, где каким-то образом оказалась её мать, встречей с которой Элеонора была не совсем рада, ведь знала, что та против её катания на лошадях, которые, в один прекрасный момент, могут для девушки закончится плачевно. —Элеонора! Опять ты взялась за своё! Я тебя никуда не пущу, поняла?!— чем вызвала у неё недовольное выражение лица, а далее хитрую улыбку, с которой девушка стремительно ринулась с места и быстро побежала к конюху: —Я слишком люблю скачки, чтобы отказываться от них, матушка!- прокричала она ей вслед, не обращая внимания на её вразумительные крики о просьбе остановиться, когда она, взобравшись на гнедую лошадь и схватив уздечку, ринулась вперёд. Пустынные и заполненные пшеницей, поля, заставляющие чувствовать себя живым и свободным. Элеонора, подобно летнему ветерку, неслась на лошади, по полю, не обращая внимания на растрёпанные волосы, чувствуя себя счастливой. Она здесь, на своей родной земле. Все живы и здоровы, не говоря уже о том, что всех она, снова может крепко обнять. Девушка слезла с лошади и, подбежав к обрыву, раскинула руки, чувствуя то, как проказник-ветер заботливо объял её тело. Она вдохнула летнего воздуха и смотря на голубое небо без единого облачка, произнесла: —Свобода.» Как жаль, что этот сладостный сон был сплошным воспоминанием о счастливой жизни, проснувшись от которого вновь в горьких слезах, Элеонора опустошенно наблюдала за девушками, убирающимися в трюме и тщательно моющими полы холодной водой, от чего их руки были ледяными и красными, что заставило её вновь провалиться в беспамятство. Никто даже не заметил того, как наступила темная и беспокойная ночь. В том числе и Элеонора, облокотившись на деревянный столб крепко спала, пока не проснулась от сильной дурноты, называемой бывалыми моряками "морской болезнью", благодаря чему, твердо понимала, что ей нужен свежий воздух, от чего попыталась встать, не обращая внимания на других спящих девушек и лунный свет, проникающий через эллюминаторы, освещающий ей путь к выходу из трюма, который на удивление оказался открытым, что заставило её подняться по лестнице и открыть трюм, но, а после, выйдя и осмотрев обстановку, убедиться в том, что никого вблизи палубы не оказалось, благодаря чему она уверенно вышла и крайне тихо закрыв за собой дверь трюма, подошла к борту корабля, где её нещадно вывернуло в солёное море, что заставило её с усталостью призадуматься и взглянуть на бушующие волны, освещаемые лунным светом и понять, что сейчас она может свести счёты с жизнью, от которой сильно устала, благодаря чему поняла, что терять ей больше нечего и, взобравшись на бортик корабля уже вознамерилась прыгнуть, понимая, что сразу утонет от судорог, усталости и неумения плавать, и почти бы это сделала, если бы ни резко, схвативший её за тело, сам капитан корабля — Барбаросса, наблюдавший за всем этим забавным действом ещё издалека, точнее с капитанского мостика. —Ты чего удумала, девица?! Умереть захотела?!—чего юная девушка совсем не ожидала, иначе бы не уставилась на мужчину, невинными и полными усталости с тоской болью, глазами, смотрящими ему в самую душу. —Зачем вы спасли меня?! Зачем? Для чего? Я хочу умереть для того, чтобы увидеть мою семью! Умоляю вас, убейте меня, или не мешайте мне наложить на себя руки!— жалобно кричала она, не обращая внимания на тонкие и соленые ручейки слёз, подобные крови, стекающие по бархатистым щекам из её голубых глаз, которые потеряли свой прежний блеск и жизнерадостность. —Не говори так, Элеонора.—узнав её имя от помощника, стоявшего немного позади, вразумительно проговорил Барбаросса, смутно надеясь на её понимание.—У всех этих девушек... —Мне плевать на них!— перебила она его и, больше не говоря ни слова, убежала обратно в трюм, не видя перед собой практически ничего, так как её глаза заполонила очередная пелена горьких слёз, готовых скатиться по бледным щекам тонкими прозрачными солёными ручьями. Тем временем, в главной Султанской резиденции уже наступило ранее и прохладное утро, золотые лучи яркого и согревающего всё вокруг, солнца, проникали в, богато обставленные и выполненные в зелёных тонах, покои Шехзаде Селима, крепко спавшего в своей мягкой широкой, и скрытой под газовым балдахином, кровати. "—Просыпайся, Селим!—бархатный и нежный голос, обращённый к нему на «ты»,что его удивило, от чего он мгновенно подскочил и взглянул на девушку, лицо которой ему не удалось разглядеть, но понял, что, в данную минуту, находится в шатре, который используют для охоты и различных походов, чувствуя странное тепло и ощущение "бабочек в животе", испытываемых им от нежных прикосновений этой девушки, которая будто в другое время и место, держала разбитое зеркало, прижимая его к груди, а всё вокруг заполнял странный свет, слепящий глаза. Вновь другое место и рука той же девушки, изящно трогающей различные шкатулки, украшения и диадемы, которые отсвечивали ярким блеском.Другое место, Другое время и странная обстановка. Хаммам, а в нем, стоящая огромная ванна, что было не свойственно Османской культуре, наполненная различными маслами и бурлящей пеной, но больше его удивило всё то же неопознанное лицо девушки, зато её тело было абсолютно видным и голым. Тёмное свечение пламени и неизвестная Селиму, девушка, приподнимающая подол красного платья, оголяя свои стройные и изящные ноги, а дальше приподнимаясь выше её пышная грудь и формы, надёжно спрятанные под шифоновым платьем." —Шехзаде! Шехзаде!— будила его уже знакомая Калфа и служанка, возвращая в реальную и скучную до невозможности, опостылевшую дворцовую жизнь. —С вами всё хорошо? Вы выглядите каким-то, уж слишком бледным. —Со мной всё хорошо! Не переживай. Что-то стряслось?!— впопыхах проговорил он, чувствуя возбужденение и пот, стекающий по его бледному лицу. —Наш Повелитель желает видеть Вас перед отбытием на охоту. Благодаря чему он тут же опомнился и вытер рукой пот, начиная быстро вставать, понимая, что заставлять повелителя ждать — неуважительно. А между тем, никто даже не заметил того, как над Османской империей взошло летнее солнце, освещающие своими лучами задний двор, дворца Топкапы, где сейчас стояло множество несчастных рабынь, на лицах которых читался огромный страх перед неизвестностью, но среди них находилась и Элеонора, которой уже было абсолютно плевать на всё и всех, о чем свидетельствовали её томные вздохи и безразличные взгляды, которыми она смотрела на лекаршу, проводившую медицинский осмотр у нескольких девушек и докладывала о годных и негодных для дворца, наложниц. В числе негодных оказалась и сама Элеонора, из-за слабого здоровья и вспыльчивого характера, который она часто проявляла при осмотре лекарши, посчитавшей в итоге, что рабыня непригодна для гарема, о чём и сообщила евнуху Сюмбюлю-аге — "мужчине, который по происхождению был грек, о чем свидетельствовала его смуглая кожа, густые чёрные брови, который являлся главным евнухом султанского дворца и верным помощником Хасеки Хюррем Султан, стоявшему немного в стороне и ведущему беседу с помощником: —Сюмбюль ага, непригодных для гарема девушек, я оставила в самом конце. Думаю, лучшим решением будет отправить их на невольничий рынок. От услышанного Элеонора удивлённо посмотрела на лекаршу, ведь она уже была на таком рынке, что запомнилось для неё ужасным местом, благодаря чему, она возмущённо крикнула, отстаивая свою честь и смутно надеясь на благосклонность калф с агами, что оказалось тщетным: —Я никуда не пойду! Я останусь здесь!— но её крики оказались напрасными, ведь Сюмбюль-ага был невозмутим, что подтвердилось его резкими отрезвляющими , словно очень болезненная пощёчина, словами: —А ну-ка цыц! Твоего мнения никто не спрашивал! Уведите её и других девушек и сделайте всё так, как сказала лекарша! Быстро!— Элеонора хотела было ему что-то ответить, но опомнилась только тогда, когда её под локоть схватил стражник и потянул за собой и последним, что она увидела был задний двор дворца Топкапы, в который ей не суждено было попасть, видимо больше никогда и ни за что, чему она была: с одной стороны рада, ведь девушка не станет чьей-то рабыней, или наложницей мерзкого турецкого Султана, ну, а с другой стороны на невольничьем рынке её ожидает тоже самое и единственное, что ей понравилось в этом месте, так это огромное количество зелёной растительности, а именно : деревьев, пышущих огромной красотой, зелёная травка, которой было покрыто всё вокруг и цветочные дорожки, ведущие к выходу из дворцовой территории. Только никто из них даже не догадывался о том, что в самом дворце Топкапы, ещё ранним утром, Султан Сулейман пригласил в свои покои всех четырёх сыновей для важной и воспитательной беседы перед отбытием на охоту, прекрасно зная и понимая, что сыновья его любимой супруги Хюррем Султан не всегда ладят с Шехзаде Селимом сыном Хандан Султан, и между ними, опять может случится очередная драка и взбучка, чего он искренне не хотел допустить и позволить, хоть и понимал, что его сыновья уже взрослые и могут самостоятельно решать собственные разногласия, но всё же… —Селим, твои братья сами пригласили тебя на охоту, желая загладить все прошлые ссоры и обиды. Это меня очень искренне радует, но всё же я прекрасно понимаю, что ты никому и никогда из них не уступаешь и в ответ на, нанесённое тебе, оскорбление, можешь ответить тем же. Поэтому я настоятельно требую от тебя того, чтобы в этот раз не было никаких ссор, драк и разногласий! Особенно между тобой и Мустафой! Будь благоразумен, не поддавайся на провокации и оскорбления. Будь умнее! Ты и мой сын Ахмед — самые младшие из всех сыновей, а значит Вам обоим пора взяться за ум!— твердо и не терпя никаких возражений, проговорил Падишах, когда они уже остались лишь вдвоем в покоях Султана, стены которых были выполнены в красных и бледно -зелёных тонах с линиями и узорами, обставлены огромным количеством деревянной мебели, а именно : рабочий стол, стоящий в углу огромных и главных покоев, кровать с коричневым постельным бельём и множество различных зеркал, тумб, шкафов, на которых мужчины не обращали никакого внимания, а особенно Шехзаде Селим, облачённый в красивый тёмно-синий кафтан с золотыми пуговицами и головной убор. Юноша был погружен в глубокую мрачную задумчивость, скрывая за ней бурю, бушующую у него в душе от, сказанных отцом, вразумительных слов, потому что уступать и быть "пай мальчиком" было вовсе не для него, от чего он устало вздохнул: —Я постараюсь сделать всё, что в моих силах, Повелитель! Но Вы можете быть уверены в моей сдержанности и мудрости на этой, предстоящей, охоте. —Вот и славно!— заключил Падишах, резко поднявшись с тахты, на которой царственно восседал всё это время и добродушно похлопав сына по мужественному плечу, одарил его доброжелательной понимающей искренней улыбкой. После беседы с отцом, воодушевленный и задумчивый Селим, направился в покои своей матушки Хандан Султан, которая тоже захотела увидеться и побеседовать с сыном перед отъездом, не успев сказать ему о том, что она пригласила и дочь Михримах, хотя Селим абсолютно не удивился этому и был рад видеть их обеих. —Сынок!—радостно воскликнула Хандан Султан, раскрыв перед сыном, крепкие объятия.—Доброго тебе утра!— радостно произнесла она, гладя, его по еле заметной щетине. —И Вам, Матушка! И тебе, дорогая сестрица!— сказал он, обращаясь и к Михримах Султан, облачённой в атласное платье, небесно-голубого цвета, с шифоновой накидкой, дополненной узорами, не говоря уже о волосах, заплетённых в косички и украшенных аккуратным ободком, которая кивнула ему, проговорив: —И тебе того же, Селим. Надеюсь, в этот раз, с охоты ты вернёшься с целым и невредимым лицом.— с сарказмом сказала она, что вызвало у всех, присутствующих здесь, людей добродушный, раскатистый звонкий смех. и вот после нескольких любезных фраз и шуток в покоях Хандан Султан, Селим направился к выходу из дворца, а затем в конюшню за своим белым и благородным конём, которого уже давным-давно подготовили к его приходу, да и братья ждали лишь его прихода, уже начиная терять терпение из-за долгой задержки брата. —Опять опаздываешь.— недовольно проговорил Мустафа, сидевший на коне и облаченный в атласный кафтан с узорами и доспехами, чем вызвал довольный смешок у Селима, не обращающего внимания на палящее солнце и остальных двух братьев, готовых в любую минуту отправиться в долгожданную поездку: —Да, вот такой я ужасный и недисциплинированный.— чем поверг старшего брата в лёгкое оцепенение, после которого, не говоря больше не слова, они отправились в путь. Но никто из них даже не догадывался о том, какие страсти происходят на невольничьем рынке, куда, недавно вновь попала, несчастная Элеонора Хатун, которая, стоя под ужасным и палящим с солнцем, уже смирилась с тем, что происходило на Османском рынке, ставшим похожим на логово бурлящих и кусающихся муравьёв, благодаря чему ей стало абсолютно всё равно на то, что её, подобно послушной собачонке, показывали купцам, которые скопились в самом центре и смотрели на неё, подобно экспонату в музее, что было безумно унизительно, не говоря уже о том, что её заставили переодеться почти при всех в белое платье с воздушными рукавами и в корсете, поддерживающим её пышную грудь и талию. —Я хочу пить! Хватит! Дай мне воды!— требовательно проговорила девушка, облокотившись об мерзкого и толстого работорговца, который гневно посмотрел на неё и угрожающе прошептал, обещая ей устроить настоящий ад: —Заткнись немедленно, иначе я высеку тебя палками!— что на неё абсолютно не подействовала, ведь ей было абсолютно плевать на свою жизнь, что подтвердилось её продолжительными криками и просьбами, продлившимися до того момента, пока к ним ни подошёл крупный и широкоплечий купец, возраста лет сорок пять-пятьдесят, о чем свидетельствовали его многочисленные морщины на смуглом и потном лице, не говоря о рыжих и жёстких волосах, странной и нелепой форме лица и в не примечательной внешности, которая вызвала рвотный рефлекс у Элеоноры, услыхавшей от этого отвратительного мужлана следующее: —Мне очень понравилась эта рабынька! Я возьму её за сколько можно!— что заставило её гнев, бурлящий в глубинах истерзанной души, вырваться наружу: —Что?! Нет! Не позволю! Отстань! Уберите руки!— кричала она, когда её уже схватил за талию Батур-ага— купившей её купец, имя которого она в дальнейшем узнала, когда её, подобно скоту, продали мерзкому мужику на забаву или на чёрные работы. Она опомнилась уже тогда, когда с заплаканным и усталым лицом, сидела на лошади, а позади неё Батур-ага, с довольной ухмылкой говорящий: —Мы с тобой будем самыми счастливыми людьми! Я сделаю тебя счастливой, а ты меня, своим прекрасным телом ублажишь на славу!—и приобняв её за талию, что показалось ей, крайне неприятным и мерзким, ощущением, благодаря чему, она громко вскрикнула, решительно убрав его жёсткие руки со своей талии: —Убери руки! Я тебе не уличная бордельная девка! Не смей меня трогать! Никогда!— что вызвало у него злобный смех и ухмылку, с которой они доехали до какого-то непонятного места, откуда отвратительно воняло сгнившей едой, что почти так и было, не говоря уже о мрачности и скудности помещения, где находилось много людей, облаченных в черные одеяния с холодным оружием, от чего Элеоноре было безумно некомфортно, когда она, поджав ноги к груди, сидела за круглым деревянным столом, не обращая внимания на, воняющую жидкую массу, морковного оттенка и даже не хотела прикасаться к тарелке из-за брезгливости. —Давай ешь, Элеонора! Это первый и последний приём пищи перед долгой поездкой.— настоятельно поговорил Батур, с аппетитом съедая свою порцию, что заставило Элеонору фыркнуть и взять металлическую тарелку, повернула и вылила всё содержимое на пол, а тарелку специально уронила, не обращая внимания на её звон, пристально и с "огнём", глядя в глаза Батуру-аге. —Сам ешь эту мерзость! Такую же мерзкую, как и ты!- громко прокричала она, чем заставила всех, присутствующих здесь людей, обернуться и посмотреть на неё, благодаря чему Батур-ага, еле сдерживающий гнев и подступающий к самому пику, схватил её за подбородок, что заставило девушку снова закричать: —Ай, пусти! Мужлан, неотёсанный! Что ты делаешь! Больно! —Будет ещё больнее, когда мы уйдём отсюда!— предупреждающее проговорил он, глядя ей в глаза безумным взглядом, способным на всё ужасное, от чего по её спине пробежался холодок, что заставило девушку резко высвободиться из его рук и выбежав из-за стола и начав, опять громко кричать, привлекая всеобщее внимание: —Он шпион из Персии! Он украл меня у моей семьи! Он враг!— что заставило одну компанию людей, облачённых в черные одеяния, достать свои звенящие мечи из чехлов, и Батур –ага, понимая, что переубеждать разъяренную толпу нет смысла, после нескольких попыток спастись, сдался им в плен, а Элеонора, быстро выбежав из таверны, поднимая подол платья, развязала верёвку, на которую была привязана одна из лошадей и, умелым движением, вскочила на неё и помчалась в лес, не догадываясь о том, что Батура-агу уже бессердечно отдали на растерзание толпе, а вскоре, после долгих мучений и ран, он скончался, отдав Богу грешную душу. А между тем, Элеонора уже мчалась изо всех сил, боясь, что за ней будет устроена погоня, но ошибалась, ведь люди, убившие Батура, даже не успели опомниться. —Что же мне делать?!— отчаянно произнесла она, понимая, что находится совсем одна в лесу, где, наверняка, есть дикие животные, которые проявят всю свою силу и дикость, не жарким и светлым днём, а холодной летней ночью. Невольно приведя это к тому, что из-за всех этих мрачных раздумий, она уставшая сидела на лошади, не обращая внимания на поющих птиц, топанья копыт лошади, которая, тоже устала и еле брела по сухой и лиственной земле, хотя в некоторых моментах эта атмосфера успокаивала. —Вода! Пить!— радостно крикнула она, увидев вдалеке, на вид кристально-чистое, озеро, благодаря чему быстро соскочила с лошади и, схватив её за уздечку, подвела к озеру, чтобы лошадь испила прохладной воды, но не в силах больше терпеть жару, Элеонора решила искупаться прямо в платье, хотя и прекрасно понимая, что кто-нибудь может увидеть её обнаженной, от мыслей о чем покраснела и залезла в воду, забыв о том, что впереди холодная ночь, а одежда может и не высохнуть до того момента. Поняла и осознала она это только тогда, когда наступила холодная, мрачная и темная ночь, которая окрасила всё вокруг в тёмно-фиолетовые и синие тона, на что Элеонора не обращала никакого внимания, но из-за шума, доносившегося с леса. Ей становилось страшно и жутко, но холод, который она испытывала от мокрой одежды и голод, был гораздо сильнее и важнее в данную минуту. —Как холодно!— дрожащими губами проговорила она, чувствуя то, как учащенно забилось её сердце, каждый стук которого отдавался эхом в ушах, во время того, как девушка услышала чьи-то мужские и многочисленные голоса, доносящиеся с нескольких сторон, не говоря уже о том, что она услышала лай собак и свет от, горящего пламени, в факелах, что заставило её не на шутку испугаться и, развернув лошадь в другую сторону, помчаться галопом изо всех сил обратно, но она совсем забыла о том, что лошадь, изрядно уставшая и перевозбужденная, не была в силах бежать настолько быстро,из-за чего последним, что услышала Элеонора, было лошадиное ржание и топот копыт, после которого лошадь встала на дыбы и скинула её с себя, из-за чего девушка рухнула на жёсткую твёрдую землю и покатилась с оврага, ни чувствуя того, как несколько раз ударилась головой о камни и палки, ведь она была уже в глубоком беспамятстве. —Стоп!— закричал Мустафа, внимательно всмотревшись вперёд, и первым услыхавшим ржание чьей-то лошади, что его очень сильно насторожило. —Что случилось, Шехзаде?— взволновано поинтересовался у него один из стражников, освещающий горящим факелом ему путь. —Я слышал ржание чьей-то лошади вдалеке и какой-то шум. —Это же лес, Мустафа! Тут могут быть дикие животные, очевидно же.— рассудил Баязид, не обращая внимания на медное мерцание, которое освещало его мужественное, но очень даже привлекательное лицо. —Баязид прав!—выдохнул Ахмед, немного напуганный происходящим. —А ты чего молчишь, Селим?-спросил Мустафа. —Я думаю, что возможно мы в лесу были не одни и кому-то сейчас нужна наша помощь! Да и тем ...— он не успел договорить, так как увидел вдалеке лошадь, продолжающую фыркать и топтать копытами землю. —Смотрите!— крикнул он, благодаря чему Мустафа дал приказ стражникам поймать и привезти лошадь, что те незамедлительно и сделали. —Мы должны осмотреть территорию, Мустафа!— подойдя к брату, уверенно сказал Селим. —Нет! Мы ничего, пока что предпринимать не будем. Навряд ли кому-то нужна наша помощь. —Что Вы стоите?— обратился он к стражникам, не слушая Мустафу—Я буду делать то, что считаю нужным, Мустафа! И слушаться никого не собираюсь!— чем вызвал у братьев опальные взгляды и вздохи, до которых ему не было никакого дела, ведь он начал поиск вместе со стражниками, пока все ждали их на том же месте. —Ну и что, Селим?! Видишь? Нет никого! Возвращаемся в шатёр!— приказал он, что заставило Селима успокоиться и устало опустить взгляд, когда уже все начали разъезжаться, пока не услышав хруст веток и хриплый голос, доносившийся с оврага и кустов, что заставило парня приняться, вновь внимательно вслушиваться и всматриваться в ту сторону, откуда доносился голос: —Помоги... Умоляю...Мне больно...- прекрасно понимая, что навряд ли её кто-то спасёт и услышит, но в надеждах проговорила, хриплым от боли голосом Элеонора, после чего, снова потеряла сознание и предоставила себя на волю жестокой судьбы. —Тут кто-то есть!— крикнул Селим и спустился в овраг, освещая себе путь факелом и, обнаружив девушку, лежавшую без сознания, с многочисленными синяками, ранами на многих частях тела, в каких-то лохмотьях, не говоря уже о растрёпанных волосах, красиво лежавших на её грязном, но красивом лице, отчего пришел в несказанный ужас, перед этим засмотревшись на девушку и не заметив того, как к нему подъехали братья, принявшиеся помогать ему в спасении прекрасной незнакомки. —Я сам в силах поднять её!— решительно сказал Селим Ахмеду, уже готовому поднять юную девушку, после чего аккуратно и уверенно поднял её, аккуратно положив на спину своей лошади и сев сзади, после чего они продолжили путь в шатёр. Глубокая и непроглядная ночь заполнила всё пространство. Никто даже не заметил того, как Шехзаде Селим и его братья, доехали до шатра, в том числе и Элеонора, которая сейчас была в глубоком сне и беспамятстве, лёжа на удобной и мягкой постели на больших и хорошо взбитых, подушках, не говоря уже о том, что её осмотрела и переодела в чистую одежду, лекарша, обработав все раны и синяки на её молодом теле, искренне сочувствуя бедняжке, пережившей подобное унижение и испытание. —Мама...папа...— жалобно проговорила она, во время очередного сна про свою семью, но единственное, что ей показалось странным, так это то, что во сне были все, кроме её единственной и младшей сестры — Анастасии. —Очнулась.— в надеждах проговорил Селим, внимание которого привлекла Элеонора, благодаря чему он выше из-за стола, дописав свою очередную газель, не обращая внимания на медное мерцание, исходящее от пламени в свечах, стоявших на деревянном столе и подошёл к своей широкой походной постели. —Кто Вы?! Не приближаетесь!— вскрикнула она то ли от боли, пронзившей её при резком открывании голубых очей и попытке приподняться, то ли от страха, при виде очередного незнакомого парня, попытавшегося её успокоить: —Тихо-тихо! Я не причиню тебе вреда! Прошу тихо! —Все так говорят, что не причинят вреда! Где я нахожусь?! Что произошло?! Кто Вы? Почему всё так болит?!— посыпался шквал вопросов, похожих на снежную бурю или лавину, накрывшие Шехзаде Селима, попытавшегося объяснить ей всё, прекрасно понимая, что девушка очень напугана из-за здешней обстановки, хотя у него у самого было множество вопросов, ответы на которые ему предстоит узнать. —Успокойся, прошу тебя! Всё хорошо, я не трону тебя. Я Шехзаде Селим, являющийся сыном самого турецкого властителя — Султана Сулеймана Хана из дворца Топкапы. Мы, с моими братьями и воинами, возвращались с охоты в шатёр и по дороге я нашёл тебя, лежавшую на холодной земле, с многочисленными ранами и синяками, которые лекарша по моему приказу уже обработала.— чем заставил Элеонору, настороженно думающую над сказанными словами юноши, за которым пристально наблюдала, рассматривая его внешность и признаваясь себе в том, что он очень отличался от остальных мерзких дураков, которых встречала Элеонора, но пока что только внешностью. —Что-то не так?— спросил Селим, которого очень позабавило то, как за ним наблюдает юная девушка, пришедшаяся ему по душе. —Что?! Нет! Всё нормально. Так значит ты турок?!— что прозвучало весьма нелепо и оскорбительно. —Что?! О чём это ты?! Это звучало как оскорбление! Лучше расскажи, как ты оказалась одна в лесу, посередине ночи?!—потребовал он. —Нет! Я ничего тебе не скажу! Я ненавижу турков— они жестокие монстры и дьяволы! Ты один из них, значит такой же! Ненавижу.— возмущённо кричала она, чувствуя то, как по её бледным щекам текут горькие слёзы, которые она пыталась сдерживать и не показывать Селиму, застывшему в оцепенении и не знающему, что ему делать и как поступать, в данную минуту. —Мне уйти и оставить тебя одну?— спокойно спросил парень, постепенно собравшись с мыслями, на что получил от Элеоноры хладнокровный ответ: —Уходи. —Хорошо. Но только знай и запомни одно, что не я сотворил с тобой ужасные вещи, приведшие тебя к ужасному физическому и моральному состоянию. Не я сделал тебе невыносимо больно, я лишь спас тебя и не желаю терпеть такое отношение к себе.— выговорил ей Селим всё то, что хотелось ему сказать на данный момент и, не говоря больше ни слова, вышел из шатра на улицу, охраняемую стражниками, дожидаясь того момента, пока девушка: либо заснёт, либо успокоится и хорошо подумает над всем. Шехзаде Селим, « выгнанный» юной девушкой из своего же шатра, направился к трём братьям, в данную минуту не спавшим, а ужинающим за круглым и большим столом, вальяжно сидя на подушках и не обращая никакого внимания на темноту, заполнившую всё вокруг их скромного охотничьего лагеря. —Садись, Селим.— дружелюбно пригласил брата Шехзаде Ахмет, сидящий на подушке и аппетитно поедающий различные яства, расставленные стражниками, в данную минуту, стоявшими возле шатров всех. —Спасибо, Ахмед.— проговорил Селим, не обращая внимания на Шехзаде Мустафу, явно не довольного его приходом, но видя немного странное и перевозбужденное состояние младшего брата, участливо и с язвительной насмешкой поинтересовался: —Что-то случилось, Селим? Как там наша пострадавшая? Неужели, вместо пламенной благодарности, выгнала тебя?— что на самом деле так и было, но Селим, ещё разгневанный после небольшой ссоры с братом, поспешил сказать обратное, ибо объяснять ему что-либо не хотел: —Ничего не случилось, Мустафа. С нашей пострадавшей всё, слава Аллаху, уже хорошо. Я с ней поговорил, но о чём именно рассказать не могу. Она попросила меня ничего и никому не говорить.— умело оправдался он, начав есть лукум, разложенный по серебряной тарелке, чем заставил своими словами, братьев переглянуться между собой и понять, что Селим, что-то им не договаривает, благодаря чему Баязид поинтересовался: —Что ты собираешься делать с ней в дальнейшем, Селим? Возьмёшь её к себе в гарем? Она станет твоей первой наложницей? Она согласна? Как её завут?— посыпался новый шквал вопросов, но уже не от девушки, чье имя Селим так и не узнал, а от брата, из-за чего тяжело вздохнул, мысленно прокручивая в голове вопросы и ответы, что делало его подозрительным и странным в глазах братьев. —Я ещё ничего не знаю, Баязид! Может быть, она вообще свободная девушка, которой владеть я не имею никакого права! Я выясню это в скорейшем времени. Сейчас она плохо себя чувствует, а имя я не смог узнать. —Подумай над этим всем, Селим!— одобряюще выдохнул Мустафа, считающий всё это очень странным и не складывающимся ни в какое логическое заключение. —Что ты тут делаешь, Селим? Это же шатёр охранников.— с сарказмом произнес Шехзаде Баязид, уже через несколько минут зашедший в шатёр охранников, заметив как туда перед этим зашёл его брат Селим, резко взглянувший на него и недовольно сказавший, пытаясь обойти, явно нарастающий и приближающийся конфликт: —Девушка заснула в моем шатре и, не желая её будить, я решил переодеться и переночевать здесь, Баязид! Или это ты, тоже считаешь странным?— уверенно сказал он, на что получил от Баязида злорадный взгляд и ухмылку, с недоверчивыми словами: —Ну да, конечно! По тебе же итак всё видно. Раньше ты прятался за юбкой матери и сестрицы, а теперь за юбкой своей новой наложницы?!— что не на шутку разгневало Селима, добродушный взгляд которого резко сменился на злобный, которым он одарил брата, еле держа в себе силы, чтоб не накинуться на него с кулаками, ведь про обещание, которое дал своему отцу, он помнил до сих пор. —Да как ты смеешь так говорить о моих матери и сестре, которая между прочим, является и твоей родственницей?! Да ещё и затрагиваешь невинную девушку, ни в чём не виновную! Держи свой поганый язык за зубами! Иначе... —Иначе что?! Пожалуешься отцу?—воинственно перебил его Баязид. —Увидишь, что с тобой будет тогда, когда я расскажу нашему Падишаху о всех тех, преступлениях, которые ты совершал, выходя в народ! Жаловаться — твой принцип, Баязид! Я лишь говорю про тебя чистую правду, открывающую всем глаза! Читать свои нотации будешь своей матери Хюррем, понял?!Не забывай, что моё имя — Селим! Шехзаде Селим, сын Султана Сулеймана Хана! Никому не позволено оскорблять мою мать, меня и Михримах! Никому.— последнее слово он сказал чётко и уверенно, подойдя к Баязиду и встав на против него, не говоря уже об испепеляющем взгляде, которым посмотрел на брата, а затем вышел из шатра, понимая, что ему нужно хорошенько успокоиться и перевести дух. Но, а обо всех этих страстях и бурях, произошедших между Селимом и Баязидом, даже не догадывался Шехзаде Мустафа, находившийся в своих покоях и уже облаченный в белую сорочку, одеть которою ему помогла Махфирузе Хатун — его главная наложница, которую он решил взять с собой на охоту. Прекрасная девушка обладала стройной фигурой и пышной грудью, красивым разрезом глаз, цвет которых был карим, тонкие брови шоколадного цвета, ровный нос, пухлые и мягкие губы. Девушка происходила из Северного Кавказа, не говоря уже о том, что её живот заметно вырос и округлился, ведь в нём, уже как семь месяцев, она вынашивала их общего ребёнка, нося под своим сердцем самое дорогое, что у нее есть. —Мустафа,я слышала о том, что сегодня Вы, возвращаясь с охоты, спасли какую-то девушку, сильно раненную и избитую! Это так?— наконец-то, нашла удобный случай, чтобы задать вопрос, мучающий её уже весь вечер, произнесла Махфирузе, соблазнительно надув пухлые губки, перед этим усердно подготавливая постель ко сну, чем вызвала у Мустафы, всё время сидящего за столом и усердно пишущего письмо во дворец Топкапы, пристально наблюдающего за наложницей, облачённой в атласное, лёгкое и тёмно-синие платье, томный вздох со словами: —Твоя служанка уже всё узнала?! Да? Ну да, это так и есть. Она сейчас находится в шатре Шехзаде Селима, под бдительным присмотром лекарши.—пояснил он наложнице, неуклюже севшей на парчовое покрывало. —Она же тебе не понравилась, верно? Ты не заберёшь её к себе в гарем?!— со смутной надеждой в плаксивом голосе, опять поинтересовалась Махфирузе, обидчиво понурив голову и надув соблазнительные губы, чем вызвала у Мустафы, изрядно уставшего за этот день, недовольный вздох, похожий на стон: —Нет, конечно! Можешь не волноваться насчёт этого. Скорее всего она станет наложницей Шехзаде Селима.— чем очень порадовал и успокоил её, хотя ей было до сих пор скверно от того, что она не « единственная и неповторимая », но поделать ничего не могла, из-за чего погрузилась в глубокую мрачную задумчивость. Она даже и не заметила того, как уснула в теплой постели, прижавшись к Шехзаде Мустафе, давно заснувшему, без лишних рассуждений и мыслей. Никто даже и не заметил того, как над Османской резиденцией постепенно взошло яркое, летнее и блестящее солнце, лучи которого безжалостно проникали во все помещения, одаривая их ослепительным блеском, в том числе и в Бейкозе уже было совсем светло, благодаря чему Шехзаде и их помощники принялись подготавливаться к предстоящему дню и охоте, но в первую очередь, пожелали увидеть Шехзаде Селима вместе с их новой гостьей Элеонорой Хатун, чтобы узнать её лучше. Но она в это время ещё сладко спала, пока не услышала звон металлической посуды в шатре, где сейчас и находилась, что заставило её резко распахнуть голубые и испуганные глаза и увидеть Шехзаде Селима, выглядевшего очень сонным и «разбитым» из-за неудавшегося сна, стоящего возле выхода и ещё не заметившего её пробуждения, пока она не спросила с огромным негодованием: —Что происходит? Зачем это всё?— протирая глаза и обращаясь к помощникам Селима, которые накрывали на маленький и круглый столик, ставя на него различные блюда, источающие приятный аромат, так и разыгрывающий аппетит. —Мои братья пожелали увидеть нас обоих. Скорей вставай. твой завтрак уже, тоже на столе.— равнодушно проговорил он, до сих пор вспоминая неблагодарные слова Элеоноры, сидящей на парчовом покрывале, нервно теребя его в руках. —А ...Вы не будете есть?— резко перешла она на «вы», на самом деле испытывая сильную вину, но извиниться не могла ей позволить гордость, из-за чего она тяжко вздыхала, чувствуя отстранённость и равнодушие Шехзаде Селима, который ещё вчера пытался пожалеть её и проявить искреннюю заботу о ней. —Нет. Приятного аппетита. Одежда возле зеркала, одень её.— вновь хладнокровно сказал парень, после чего вышедший из шатра, прибывая в тяжёлой потерянности. Элеонора, подобно грациозной кошке, слезла с постели, наступив на пестрый персидский ковер, похожим на свежую луговую травку и пройдя к столу. —Ну и как хочешь, Ше-хзаде Сел-им!— с недовольством проговорила она, принявшись аппетитно есть различные блюда, о которых так мечтала эти несколько дней. И вот, Элеонора, уже одетая в бардовое платье с кожаными наплечниками, не говоря уже о головном уборе, выполненном в красных и черных тонах, что делало её образ каким-то пиратским и воинственным, прошла вместе с Шехзаде Селимом, одетым в зелёный кафтан с серебристыми росписями и головным убором, выполненным из темно-зеленого бархата, подошла к беседке, не обращая внимания на белоснежные облака, свежую зелёную травку, по которой она уверенно ступала, не заметив того, как они дошли до беседки, где расположились все трое Шехзаде и наложница Мустафы — Махфирузе, сияющая наигранной любезной улыбкой и одетой в бело-золотистое платье и таким же ободком на волосах, красиво развивающихся на ветру. —Мы рады тебя видеть, Хатун. За эти практически два дня, мы так и не узнали твоего имени.—произнёс Мустафа царственно, подобно султану, восседающим на деревянном стуле, напоминающим собою трон, чем настораживал Шехзаде Баязида, сидящего рядом с ним по правую руку от него. —Моё имя Элеонора.—проговорила девушка, продолжающая вести себя настороженно и осмотрительно, особенно обратив внимание на какую-то девушку, также пристально наблюдающей за ней. —Прекрасное имя! Элеонора!— поэтично произнес Шехзаде Ахмед, оценивая красоту девушки, чем немного насторожил Шехзаде Селима, ведь он прекрасно знал, что Ахмед был непредсказуемым и мог подумать, что девушка пойдет в гарем именно к нему. —Да, Ахмед. Я согласен с тобой. —Спасибо.— немного смутившись сказала Элеонора, а на щеках выступил еле заметный румянец смущения, что придало ей очарование с соблазнительностью. —Как же смешно с тебя, Селим! Твоя скрываемая ревность слишком заметна!— рассмеялся Шехзаде Баязид, не обративший на девушку никакого внимания, чем абсолютно не задел её, ведь ей было абсолютно плевать на него. —Баязид!— прикрикнул на брата с нескрываемым раздражением Мустафа. —Что это значит?!—нахмурившись, переспросила с негодованием и с возмущением Элеонора. —Баязид, замолчи! Не провоцируй меня на очередную ссору, тем-более в присутствии женщин и братьев!— еле сдерживаясь, угрожающе проговорил Селим, пытаясь не наговорить лишнего, хотя понимал, что слова Баязида про ревность к юной девушке, имеют место быть, ведь его предыдущие слова были неспроста. —А теперь юная девушка попадет в гарем к Шехзаде Селиму, Мустафа?— ядовито ухмыльнувшись спросила Махфирузе, что заставило Мустафу кинуть на неё беглый, но полный гневного предупреждения, взгляд. —Что?! Наложница?...Гарем?...— начиная все постепенно понимать и осознавать, переспросила Элеонора, разочаровано уставившись на Шехзаде Селима, нервно вздохнувшего и попытавшегося ей всё, как можно осторожнее объяснить: —Элеонора, ничего подобного не будет! Я...— но договорить он не успел так, как получил сильную пощечину от юной девушки, оставившей за собой красный след с гневными, полными огромного возмущения в разочарованием, словами: —Я не позволю, чтобы мной пользовались как игрушкой! Не склонюсь! Не стану рабыней! А я уже хотела тебе довериться!— последнее она сказала, обращаясь именно к Селиму, потерявшему дар речи и грозно посмотревшему на Шехзаде Баязида, побежав в след за Элеонорой.