НЕУКРОТИМАЯ ГРЕЧАНКА

Она и сама не заметила того, как прибежала в хвойный лес, деревья в котором покрылись ярко-зелеными листьями, не говоря уже о солнечном блеске, и освещающим всё вокруг. —Элеонора, постой! Прошу!—бежал за ней Селим, не обращая внимания на стражника, бегущего за ним сзади. —Отстань! Не трогай меня!—принялась буянить юная девушка, ударяя его в мужественную грудь кулачками, когда Шехзаде Селим попытался аккуратно остановить её тем, что схватил за руку. —Послушай меня, пожалуйста! Дай, хоть слово сказать!— уже чуть ли не слёзно умолял он её, пытаясь не доводить дело до ссоры и физической силы. — Я слушаю! Говори! Что это все значит?! Твои мерзкие братья и их поганка решили сделать из меня удобную марионетку, а ты сделать своей рабыней!— кричала она на весь лес, чувствуя то, как по её бледным щекам медленно скатываются слёзы горького осознания очередного предательства, которое она почувствовала, вновь, попытавшись довериться хоть кому-то, кроме родителей, что увенчалось провалом. —Всё, что сказала Махфирузе — «поганка» о которой ты говоришь и Шехзаде Баязид—это пустые провокации! Махфирузе вообще никто и звать её никак, хотя она и носит под своим сердцем наследника или наследницу, что не оправдывает её! А с Баязидом мы часто ссоримся и конфликтуем, даже по разным мелочам. Он специально хотел поссорить нас...и видимо у него это получилось.— грустно и одновременно впопыхах объяснил он, что заставило девушку, не могущую больше держать в себе неимоверную душевную боль, терзающую её изнутри, упасть на грязную землю и закричать от боли, рвущейся из глубин истерзанной бесконечными невыносимыми страданиями души, что воспринялось Селимом сильным шоком и неожиданностью, с которой он тоже упал на колени, попытавшись заключить в свои мужские объятия Элеонору, которая не стала больше сопротивляться и уткнулась мокрым лицом ему в грудь, продолжая горько рыдать, пока вновь не потеряла сознание, упав ему на руки. —Элеонора! Элеонора!— хлопая её по щеке, приговаривал Селим, приказав позвать лекаря. Элеонора, уже давно пришедшая в себя после успокоительного лекарства и чая с ромашкой, сидела на подушке, облачённая в клетчатое платье-кимано серых оттенков и головной убор, рядом с деревянным столом, за которым сидел Шехзаде Селим, погрузившийся в мрачную задумчивость, прокручивая в голове всё, что было несколько часов назад, пытаясь сконцентрироваться на написание письма для своей любимой матушки Хандан Султан и Михримах Султан во дворец Топкапы, за чем пристально и с интересом наблюдала Элеонора, периодически подглядывая в письмо, хотя не понимала, что там написано, хотя и довольно хорошо знала турецкий язык, благодаря отцу, мысли о котором возвращались вновь. —Что лежит в этой шкатулке?— спросила юная девушка, поднявшись с подушки и взяв в руки шкатулку, украшенную драгоценностями. —Мои стихи и письма. Ничего важного.— проговорил юноша, зная, что до его творчества нет никому никакого дела и все считают это бессмысленной писаниной. —А можно прочитать хотя бы одно? Я аккуратно!— что заставило Селима посмотреть сначала на умоляющий взгляд Элеоноры, а затем и на шкатулку, после чего произнести: —Можешь прочитать там всё, что захочешь. —Спасибо...- наивно по-детски проговорила Элеонора, начав открывать шкатулочку, в которой было четыре маленьких письма, обвязанных верёвкой. Одно за другим она прочитывала, внимательно вчитываясь в каждую строчку, хотя и мало понимала разные выражения, в чём ей помогал Шехзаде Селим. —Это прекрасно, Селим! Я ...в восторге! Как красиво!— искренне проговорила она с милой улыбкой на лице, которую так долго мечтал увидеть Селим, на лице которого тоже была улыбка, с которой он дописал письмо на пергаменте и поставил свою печать, но, а, затем передав стражнику. —Брось это.— смущённо проговорил он, понимая, что Элеонора даже и не догадалась о том, что второе письмо, понравившееся ей больше всего, было о ней. —Нет! Нет! Это очень красиво! Не отрицай!— словно приказом сказала она, вновь и вновь перечитывая стихотворение, пока не заметила, вновь глубокую мрачную задумчивость, в которую погрузился Шехзаде Селим.—Прости меня, Селим...прости за все, сказанные мной, слова...я на самом деле безумно благодарна именно тебе за помощь, за то, что спас и рядом со мной...прости пожалуйста...я не хотела говорить все это! Не хотела, чтобы всё было именно так!— чуть не плача, взмолилась Элеонора, скрыв лицо в ладонях, чем вызвала у Селима, вышедшего из-за стола, измождённый вздох, с которым он подошёл к ней и, бережно подняв за плечи, сказал, глядя в, мокрое от слёз, девичье раскрасневшееся лицо: —Мне было обидно, Элеонора. Но обвинять тебя в чем-то я не мог и не хотел, так как понимал твоё состояние, твои слёзы, твою боль. Я очень хочу помочь тебе, но не знаю, что говорить и делать, когда ты рыдаешь от боли. Ты мне не рассказываешь, что произошло. Но у меня есть догадки, подтверждение которым я очень хочу узнать. Ты сама мне всё расскажешь, когда доверишься. Я очень жду и не хочу тебя торопить.— душевно и трогательно проговорил он, что тронуло девушку за самое сердце, от чего она на мгновение закрыла глаза, кинувшись ему в объятия и проговорив: —Я обязательно все расскажу! Я доверяю тебе... Только не здесь... —А где?— поспешил узнать Шехзаде Селим, в надеждах узнать все, что мучило его уже второй день. —Подальше отсюда! Убежим и всё! Я все расскажу, но кое о чем попрошу тебя.— Селим уже был готов на всё, чтобы узнать о юной Элеоноре все, благодаря чему заключил: —Хорошо. Я всё понял. Они и вправду вознамерились сбежать, благодаря чему Шехзаде Селим, словно заколдованный чарами прекрасной юной девушки Элеоноры, сделал всё так, чтобы их никто не заметил, в том числе и его братья, ни о чём даже и не подозревающие. Они незаметно выбрались из шатра, перед этим переодевшись в тёплые и чёрные одеяния с капюшонами, а затем быстрым, но осторожным и осмотрительным шагом, направились к дальней конюшне, где днём никого и никогда не бывало, а ночью приходили конюхи и стражники. —А если нас схватятся, Селим?! Тебя же могут жестоко наказать за это!— с тяжёлой отдышкой и явным волнением, проговорила Элеонора, когда они вместе с Селимом, уже подходили к двум лошадям, привязанным к деревянному столбу, не обращая никакого внимания на лёгкий и прохладный ветерок, окутывающий их, подобно шёлковой простыне. — Сегодня мы не планировали ехать в лес на охоту, так что думаю о нас никто и не вспомнит! А? если и вспомнит, то, к тому времени, мы уже приедем. О том, что меня могут наказать за это, можешь не переживать! Кроме Повелителя, который никак не сможет узнать о моей пропаже и побеге, никто не имеет права выносить мне, какое-либо, наказание.— твёрдо ответил Шехзаде Селим, полностью уверенный в том, что никто даже и не подумает из его братьев, рассказать что-либо Падишаху, ведь все они прекрасно знают о том, что их честь и слава, держится на молчании Шехзаде Селима, знающего о каждых их проделках и проступках, о которых в любой момент может сообщить Султану, могущему дать хорошую взбучку каждому брату Шехзаде Селима. —Это ведь я всё предложила и затеяла, Селим! Из-за меня у тебя могут быть серьёзные проблемы! Давай лучше вернёмся в шатёр как ни в чём не бывало!— умоляюще произнесла девушка, к которой вернулось здравомыслие и осознание того, что они могут попасть в серьёзную беду, виновником которой она посчитала себя, хотя и сам Шехзаде Селим уже был очень взрослым и разумным, для того, чтобы понимать всю опасность предстоящего побега. —Не волнуйся, Элеонора! И не вини себя ни в чём! Я давно хотел отдохнуть от них всех и уехать куда-нибудь, без их присутствия. И, наконец-то, нашёл того, с кем я могу это сделать.— плавно переходя в нежности и приятные слова, успокаивающе произнёс Селим, что заставило Элеонору постепенно расслабиться и вздохнуть полной грудью, не говоря уже о нежной улыбке, появившейся на её лице. Она не обращала никакого внимания на то, как на летнее солнышко, освещающее её лицо и заставляющее морщиться. Они простояли так около двух минут, просто смотря друг на друга, полными нежности и доверия, взглядами, от чего на их лицах выступал еле заметный румянец смущения. —Нам пора отправляться в путь.— заключил Селим, наконец-то, опомнившись. —Да, ты прав.— на выдохе проговорила Элеонора, отгоняя от себя мысли, вызывающие чувство бабочек в животе. Она развернулась и ловким движением тела, ног и рук, запрыгнула на лошадь, перед этим одев кожаную экипировку на зелёную и тёплую попону. То же самое проделал и Шехзаде Селим, не заметивший того, как они уже ринулись в путь, продолжая веселиться и обмениваться добродушными шутками. Только вот, ни о чём не подозревающие, Шехзаде Ахмед и Шехзаде Баязид, сидящие на подушках, разбросанных на шелковистой и зелёной травке, под навесом, закрывающим их от солнца и ветра, вели беседу, темой которой были напряжённые отношения между Шехзаде Баязидом, облачённым в тёмно-синий кафтан с золотыми пуговицами, лицо которого выражало крайнее недовольство, и Шехзаде Селима, уже далеко находящегося от них всех и их общего полевого лагеря. —Ваши разборки до добра не доведут, Баязид! Мы пригласили Селима для того, чтобы загладить наши прошлые раздоры, а в итоге, Вы опять ссоритесь.— с серьезным и задумчивым видом, рассудил Шехзаде Ахмед, облаченный в кафтан горчичного оттенка с тёмно-зелёными рукавами, что заставило Баязида, никогда не признающего свою вину перед кем-либо из-за гордости, заполонившей разум и совесть, раздражённо ответить: —Я сам в силах разобраться с нашими, с Селимом, разногласиями, Ахмед! Он слишком немощен и наивен. Небось, опять развлекается с этой девкой в шатре!— гневно проговорил он, но на самом деле его раздражение было вызвано огромной завистью к Шехзаде Селиму, у которого всё и всегда получалось лучше. —Тебя не переубедить, Баязид! Не дай Аллах до Повелителя дойдут твои слова, сказанные в адрес Шехзаде Селима! Ты же прекрасно знаешь, как он относится к Вашим ссорам.— сердито проговорил Ахмед, когда они, поднявшись с подушек, разбросанных по земле, решились пройти по цветочной аллее, на которой было посажено множество разноцветных петуней, бархатцев, роз и других безумно красивых и нежных цветов, не говоря уже о зелёных кустах и растительности, взявшей в плен бетонные здания, обвив их своими могучими ветками. Но Шехзаде Баязид сегодня был задумчив и молчалив, что заставило Шехзаде Ахмеда быстро опомниться и прошипеть, подобно гремучему змею: —Баязид, не смей ничего рассказывать нашему Падишаху о Шехзаде Селиме в плохих смыслах! Даже об Элеоноре! Ты же знаешь, что он может рассказать про твои проступки, совершаемые тобой в народе... —Он не посмеет рассказать это!— уже громким тоном произнёс Баязид, чувствуя гнев, переполняющий его изнутри, что продлилось ровно до того, пока к ним ни подошёл Шехзаде Мустафа, одетый в тёмно-синий кафтан с, пришитыми к нему, золотыми пуговицами в виде капелек, который до этого серьёзно поговорил со своей фавориткой Махфирузе Хатун, явно недовольной тем, что ей сказал Шехзаде Мустафа, а именно: —Махфирузе.—серьёзно и равнодушно проговорил Шехзаде, подойдя к своей фаворитке, облачённой в атласное, серебристо —фиолетовое платье, не говоря уже о бархатистом кафтане, накинутом на платье в такой же расцветке. Махфирузе грациозно поклонилась Шехзаде: —Шехзаде, что-то случилось?— взволновано спросила она, отойдя от служанки, с которой до этого вела душевный разговор. —Зачем тебе это, Махфирузе? —О чем вы?— с негодованием, невинно перебила она его. —Зачем ты лезешь в наши, с моими братьями, разборки? Что же касается Элеоноры Хатун, то вообще можешь не переживать о ней! Мне она не нужна! Но во время знакомства с ней, ты предпочла говорить провокации, про Шехзаде Баязида я вообще молчу!— хмуро произнёс он, чем заставил беременную наложницу, часто плачущую по мелочам, соблазнительно надуть губки и вновь спросить: — В чём ты меня обвиняешь, Мустафа?! Я просто боюсь за наше семейное счастье и благополучие! Я знаю, что она тебе не нужна, но ... —Достаточно, Махфирузе. Поговорим позже.— хладнокровно перебил её Мустафа, увидя, идущих к нему братьев, что заставило его резко отвлечься и бросив на Махфирузе, продолжающую обиженно смотреть на него, беглый взгляд и уйти. —Мустафа.—единогласно выдохнули Ахмед и Баязид в знак приветствия, что заставило его также кивнуть головой, поинтересовавшись: —А где Шехзаде Селим, Ахмед?— видя крайне перевозбужденное состояние Шехзаде Баязида, решив задать вопрос Шехзаде Ахмеду. —Наверное, в своём шатре, Мустафа. Где ещё ему можно быть?— добродушно ответил он, на что получил усмешку от Баязида, на которую Мустафа ответил презрительным взглядом, способным обратить в прах своего обидчика. —Я решил, что сегодня мы отправимся на охоту, ради которой сюда и приехали.—заключительно произнес он, не терпя никаких возражений. —Хорошо, мы не против. Только об этом надо сообщить нашему брату, прямо сейчас, а то он опять опоздает.— наконец-то, нарушив свое молчание, язвительно рассудил Баязид, что было поддержано Мустафой: —Пожалуй, ты прав.— приказав стражникам, стоящим позади, сообщить обо всём Шехзаде Селиму, что они отправились делать незамедлительно. Османская империя. Стамбул. Дворец Топкапы. Только вот в столице Османской империи — Стамбуле, было гораздо все спокойнее. Утром Хаджи-Мустафа ага — пятидесятилетний евнух, являющийся Египтянином со смуглой и морщинистой кожей лица, густыми и черными бровями и так далее. Он занимал довольно важный пост в гареме, хоть и главным евнухом (кызляр -агой) был не он, а Сюмбюль-ага — верный помощник Хюррем Султан, но уважения и статуса у него было гораздо больше, чем к Сюмбюлю, постоянно совершающему несправедливые поступки из-за приказов Хюррем Султан. Рано утром он получил письмо из Бейкоза от стражника Шехзаде Селима для Хандан Султан и Михримах Султан, но, а, что же касается самого Султана Сулеймана, то ему письмо доставлял Шехзаде Мустафа. Хаджи решил идти не к Хандан Султан, как это полагается, а к Михримах Султан по её же приказу, нарушить который ему никак нельзя. —Госпожа, доброго вам утра.— доброжелательно произнёс он, когда, с молчаливого одобрения Михримах Султан, зашёл в покои, держа в руках футляр с письмом, на прочтение которого ждал разрешение от Султанши, облачённой в бархатное, бордовое платье, не говоря уже о, пришитом к нему бежевом кафтане, на что она не обращала никакого внимания, ведь была погружена в глубокую мрачную задумчивость, читая книгу с кожаной обложкой и сидя на парчовой тахте, обитой тёмно-зеленым бархатом, под солнечными лучами, дерзко проникающими в покои через арочное окно. —И тебе, Хаджи. Что на этот раз нам написал, в своём письме Шехзаде Селим?— любопытно поинтересовалась она, отложив книгу в сторону и встав с тахты, не обращая внимания на персидские, шелковые ковры, расстеленные по всем покоям, шкафчики с деревянными створками, прибитыми к бледно- зеленым и бежевым стенам и так далее. —Думаю, Вы сами хотите его прочесть.— начав открывать футляр и доставать от туда письмо, что пришлось по душе Михримах Султан, взявшей из его мужественных рук пергаментное письмо, обратив внимание на роскошный образ верного евнуха, а именно на атласный кафтан, сверху на котором была зелёная, тёплая накидка и пришитый к ней мех, не говоря уже о головном уборе. В своём письме Шехзаде Селим сообщал о, якобы хороших отношениях с братьями, дабы не гневить и не расстраивать Хандан и Михримах Султан, заставляя их переживать. Спрашивал как обстоят дела с гаремом, как их "любимая" Хюррем Султан поживает, как дела у них самих. Рассказывал уже о двух, удачно проведенных охотах в Бейкозе. Но не единого слова об Элеоноре Хатун, о существовании которой никто во дворце даже не подозревал, ведь если логически подумать, то как на охоте он мог найти свою, возможно будущую, любимую, наложницу?! Странно даже думать об этом! Да и сама девушка попросила его никому и ничего не говорить о её появлении и он благородно выполнял её просьбу. Он должен был сам себе признаться, что пойти у девушки на поводу и отправить её обратно на родину, на которой неизвестно остался ли кто-либо из её родных людей — значит отправить на смерть, ведь в Греции до сих пор царил хаос и бесконечные бунты, вызванные разорением народа. Привезти в общий гарем Султана Сулеймана во дворец Топкапы? Это возможно могло вызвать презрение, недоверие и недопонимание у его матушки Хандан Султан и сестры Михримах, которые хотят для него лучшего, а, неизвестно откуда появившаяся девушка, которую он возможно уже полюбил, но не мог разобраться со своими чувствами, хотя хорошо понимал и осознавал то, что не хочет посылать её на смерть и отпускать от себя куда-либо, а наоборот хочет сделать так, чтобы она осталась рядом с ним, но хочет ли сама Элеонора этого?! Наверное, нет. Это приносило невыносимую душевную боль Шехзаде Селиму, понимающему, что опять полюбил человека и это оказалось не взаимно. Или взаимно?! Никто не знал. —Я не особо верю Селиму в том, что после стольких ссор и раздоров между ним и Шехзаде Баязидом, Мустафой, так быстро настал долгожданный мир и благополучие! Наверное, он хочет скрыть истину и правду, дабы мы не переживали и ничего не предпринимали сами.— тяжело вздохнув, рассудила луноликая госпожа, дожидаясь совета собеседника, полностью согласного с её словами. —Я тоже так думаю, Госпожа! Но всё же нам лучше не вмешиваться в их отношения. Думаю, если нашему Шехзаде Селиму понадобится помощь, то он сам о ней попросит. Он умный, рассудительный и достаточно взрослый.— мудро вымолвил евнух, уже довольно опытный в различных, гаремных интригах. —Ты прав, Хаджи! Спасибо тебе за твою помощь, верность и советы, которые ты даёшь мне! Для меня это очень важно.— кокетливо улыбнувшись ему, с благодарностью проговорила юная госпожа, отдав ему письмо и приказав: —А теперь отнеси письмо нашей матушке и скажи, что мне уже о нём всё известно! —Для Вас всё, Моя Госпожа!— приветливо проговорил он, после чего откланявшись Госпоже, вышел из её великолепных во всех смыслах покоев. Из-за внезапных дел, взвалившихся на плечи опытного евнуха, касаемых гарема, он не смог сам передать письмо Хандан Султан, благодаря чему поручил это дело её верной служанке, которую увидел в гареме, из-за чего приказал ей донести письмо в целости и сохранности до покоев Хандан Султан, что та и сделала незамедлительно. Вот уже служанка, обладающая пухленьким личиком и щёчками, но несмотря на это, стройной, подобно стволу дерева, фигурой, не говоря уже о ярко-выраженном румянце и бровях, пухлых губах, каштановых гладких волосах, одетую в синее платье, надетым на её тело, с золотистыми вышивками и аккуратным украшением на волосах, прошла в покои Хандан Султан, перед этим получив от неё разрешение на это. —Госпожа.— выполнив грациозный поклон, проговорила служанка, чем обратила на себя внимание Хандан Султан, которая сегодня прибывала в радостном и воодушевленном состоянии. —Неужели то, что у тебя в руках — долгожданное письмо от моего любимого сына, Гюльгюн?— радостно пролепетала Султанша, одетая сегодня в платье оттенка "красного моря", обшитого серебристым гипюром, не говоря уже о ожерелье, кольцах и короне и не обращающая никакого внимания на тепло, исходящее от раннего летнего солнца. —Да, Госпожа. Именно так.— прояснила Гюльгюн, отдав ей в руки футляр с письмом,что заставило госпожу сначала элегантно поставить чашку с щербетом, на золотой поднос, а затем быстро достать из футляра письмо, которое она принялась перечитывать строчку за строчкой несколько раз. —Хаджи-ага ещё попросил сказать, что Михримах Султан уже прочла данное письмо.— нарушая их мрачное молчание, проговорила служанка. —Ах, Михримах! Опять во всём преуспевает!— добродушно пошутила Хандан, отложив письмо в сторону и, наконец-то, распорядившись: —Вечером позови ко мне писаря! Напишем ответное письмо моему любимому сыну!— призадумавшись произнесла Хандан, а в её хорошенькой голове назрел план. —Как прикажите!—повиновалась Гюльгюн. —А ещё...— и видя любопытство служанки, продолжила — До приезда Шехзаде Селима, мы должны подобрать наложницу моему сыну! Красивую, умную! Всё как полагается! Поисками должны заняться все! От моих служанок и Хаджи-аги до Михримах Султан!— наконец-то, выдохнула она, радуясь своей сообразительности и даже не подумав о том, хочет ли этого её сын, уже нашедший покой, красоту и ум в Элеоноре, о чем она даже не подозревала. —Прекрасная идея! Выполню всё так, как вы приказали!— и, обменявшись с госпожой парочкой любезных фраз, Гюльгюн вернулась обратно в гарем, оставляя Хандан наедине со своими мыслями. Только вот они даже не подозревали о том, что сейчас в Бейкозе, в военном шатре происходили переговоры, которые начал Шехзаде Мустафа, чтобы скоротать время до прихода Шехзаде Селима, который, по их предположениям, вновь опаздывает. —Шехзаде, я надеюсь Вы ежедневно отсылаете письма нашему великому Падишаху во дворец Топкапы?— поинтересовался у Шехзаде Мустафы, переодетого в черный кожаный и теплый костюм из-за значительного похолодания, сидящего на стуле, напоминавшим собой трон, Рустем Паша — верный помощник и один из главных Пашей в совете дивана, которого со своими сыновьями отправил сам Султан Сулейман, считая, что так будет безопаснее и надёжнее, в чём немного ошибся, ведь за пропажей Шехзаде Селима, о которой резко пришёл сообщить один из стражников, уследить они не смогли. —Конечно, Рустем Паша. Это...— но договорить Шехзаде Мустафа так и не успел, ведь в шатёр, выполненный из красного цвета парчи, зашёл стражник внушительного телосложения и, поклонившись Шехзаде Мустафе, взволнованно оповестил его: —Шехзаде! —Что произошло, Локман?! Где Шехзаде Селим? У меня уже нервов на него не хватает!— гневно произнёс он, что заставило Локмана, отдышаться и, вновь доложить: —Шехзаде Селима нигде нет, Шехзаде Мустафа! Мы искали и ищем его везде, где только возможно! В лесу, в шатрах, за пределами леса даже! Нигде нет, клянусь Аллахом!— впопыхах объяснил он, надеясь на его понимание. —А Элеонора? Ну, та девушка, которую мы спасли!— поспешил узнать Шехзаде Ахмед, стоявший рядом с братом Баязидом, прекрасно понимая, что половина воинов, находившихся здесь, не знают кто это такая, но Шехзаде Мустафа вопросительно уставился на Локмана, пытаясь понять, что делать дальше и где искать неразумного Селима. —Мы искали и её, Шехзаде Ахмед! Но и её нигде нет. Они оба пропали, а куда именно одному Аллаху известно.— что заставило всех, здесь присутствующих, погрузиться в мрачную и глубокую задумчивость, во время которой они даже не думали о том, что сейчас стоят в кожаной экипировке и железных шлемах, от которых уже начинала болеть голова, пока Шехзаде Баязид, явно довольный суетой, происходящей по вине Шехзаде Селима, произнёс: —Опять из-за этого наивного брата одни проблемы! Ох, что же будет когда наш Падишах всё узнает!— с ядовитой и презрительной ухмылкой проговорил он, довольствуясь собой, что вызывало у Мустафы, резко вставшего со стула и снявшего с себя железный шлем, гневный порыв, который он обрушил на Шехзаде Баязида, подобно снежной лавине: —Довольно Баязид! Даже при наших войнах и верных слугах, ты умудряешься говорить так о своём брате! Всё будет хорошо! Падишах ни о чём не узнает! Вы поняли меня?!— обращаясь к Рустему Паше и, стоящему рядом с ним, Бали-Бею-аге, гневно проговорил Мустафа, искренне не хотевший ничего говорить Султану, понимая, что проблем будет ещё больше и хуже. —Конечно, Шехзаде!—повиновался Рустем Паша, склонившись в поклоне. —Продолжайте поиски!—хладнокровно приказал он стражникам, после ухода которых, он решил провести вразумительную беседу с братьями. Весть о пропаже Шехзаде Селима и его подопечной Элеоноры Хатун, моментально дошла до Махфирузе Хатун, переодетой в бирюзовое платье, которая сейчас находилась в их общем с Шехзаде Мустафой, шатре, ведя беседу со своей служанкой по имени Симге, обладающей обычной и неприметной внешностью, которая, подобно собачке, поддакивала к каждому, сказанному Махфирузе, слову, а именно: —Мой Шехзаде обвинил меня! Меня! Я же хотела как лучше!— расхаживая по покоям, подобно разъярённой львице, гневно высказывала Махфирузе служанке все то, что накопилось у неё на душе, признаваясь, что Мустафа очень обидел её. —Не переживайте так, Госпожа моя! Он просто сказал это на эмоциях, не более!— попыталась успокоить её Симге, сложив руки на маленький и упругой груди. —Госпожа!— ворвавшись в шатёр, прокричала Федан Хатун — верная служанка Махфирузе Хатун, обладающая довольной милой и юной внешностью, не говоря уже о её милом образе, а именно атласном платье, выполненном в различных цветах и украшении, расположившимся на её волосах, подобно змейке, лицо которой выражало сильное волнение и бледность, от чего Махфирузе поспешила узнать: —Что это с тобой, Федан?! Ты бледна! —Шехзаде Селима и Элеонору Хатун нигде не могут найти, Госпожа! Они, будто сбежали! Провалились под землю! Их нигде нет! Пропали...— объяснила юная девушка. Сердце её бешено колотилось в груди, от чего каждый его стук отдавался эхом в ушах, что заставило Махфирузе погрузиться в мрачную задумчивость, перед этим шокировано взглянув на двух служанок, прибывавших в таком же состоянии. Только самих виновников этого безграничного шума и хаоса, абсолютно ничего не волновало, ведь они полностью погрузились в свой маленький, полный нежности и отрешённости, мир, покидать который им обоим не хотелось, ведь они узнавали друг друга всё лучше и лучше, а Элеонора уже не чувствовала себя скованной и мрачной, ведь пробыв в обществе Шехзаде Селима, катаясь на лошадях, болтая обо всем и всяком, купив на рынке множество различных сувениров, она забыла обо всем на свете. Дышалось легко, не только из-за прохладного воздуха, но и из-за открытости и свободы, которую чувствовала Элеонора весь день, благодаря Шехзаде Селиму, прибывающему в таком же эйфорическом состоянии. Они просто катались, болтали, смеялись и делали всё то, что хотели. Даже хулиганили в хорошем смысле, не принося никому вреда, подобно маленьким и глупым детям, что их совершенно не смущало, ведь в обществе друг друга они чувствовали наконец-то воцарившееся доверие, нежность, гармонию и окрылённость. —Можно тебя попросить кое о чём, Селим?— взволновано поинтересовалась Элеонора, когда они, привязав лошадей возле столба, решили прогуляться по ночной местности, не обращая внимания на различные крики и шум, доносящийся с различных зданий, на темноту, заполнившую рыночные беседки и всю местность в целом. —Конечно, Элеонора. Даже можешь не спрашивать.— приветливо ответил он ей, заметив, что они остановились у какого-то странного здания с крестом на входе. —Это православная церковь. Об этом свидетельствуют символы на ней...я бы очень хотела немного помолиться за умерших родителей и возможно живую сестру...— душевно произнесла она, ведь для неё молитвы были подобно, заживляющему раны, бальзамом на душу. —Конечно...ты иди,а я здесь подожду и посторожу лошадей. —Спасибо!— приобняв его, благодарственно выдохнула Элеонора, зайдя в здание, на которое с неким презрением посмотрел Шехзаде Селим, являющийся мусульманином, как и все турки,а про себя говорил мусульманскую молитву. Элеонора, давно хотевшая посетить церковь, наконец-то зашла в просторное здание, каждый вздох в котором отдавался сильным эхом. На полу был постелен красный ковер, ведущий к комнате, где проводились различные мероприятия, посвящённые Иисусу. По двум сторонам были лавки, на которых, как ни странно, никого не оказалось, что пришлось по душе Элеоноре, захотевшей побыть в гордом одиночестве и помолиться, чтобы никто на неё не глазел, но глазели на неё лишь иконы, находившиеся на стенах, что было неудивительно для неё. Была круглая и извилистая лестница, поднимающаяся вверх, где была огромная и дубовая дверь с иконами. Она ,осмотрев здание и, вдыхая полной грудью запах, знакомый ей до жути, называющийся ладан, прошла к кандилу— месту где ставили свечи. Она взяла одну из них и ловким умением пальцев ,подожгла её фитиль ,взяв пламя с другой свечи. —Папа...мама...сестра...я жива, слышите! Я выжила в этом жестком мире! Я дышу полной грудью, я чувствую свободу рядом с ним...с Шехзаде Селимом... он турок, наш враг, но он не стал предавать меня, делать больно, как это делали другие! Простите за то, что сдружилась с теми, кто на моих глазах убил моего папу! Папочка! Любимый! Ты слышишь меня, я знаю! Знаю, что простишь и поймёшь. Мама...жива ли ты или они и тебя не пожалели?! Ответь, прошу! Я так хочу услышать ваш голос, почувствовать ваши объятия, прикосновения... умоляю! Небеса, верните мне тех, кого я горячо любила, люблю и буду любить! А сестра?! Настя?! Они её убили, взяли в плен, привезли в Османское Рабство?! Я так хочу воссоединиться с вами, почувствовать ваше тепло, увидеть Вас...Ваш лик...мое маленькое чудо— Анастасия...я очень скучаю...жду, люблю и прошу прощения за всё, что было и есть. Я хочу к вам, но меня что-то держит...или кто-то...я будто чувствую, что снова живу...что снова меня любят...но вашу любовь не заменит никто! Простите меня, мои дорогие...Я вас очень люблю...— со слезами пробормотала она, чувствуя то, как по её бледным щекам текут соленые ручейки слёз, напоминающие ей кровь, идущую из глубин её истерзанной души. —Не плачь, Элеонора. Я уверен они слышат и видят тебя, но очень расстроенный слезами, вызванными их внезапным уходом из твоей жизни...— мягко и поддерживающе, произнёс Шехзаде Селим, тихо зайдя в здание и подойдя к ней, нежно прикоснувшись к её плечу, чем заставил её вздрогнуть от неожиданности и начать вытирать слёзы, которые обычно никому, кроме родителей, не показывала. —Не надо.— твёрдо сказал Селим, убирая её руки с её лица, который никогда не винил её за пролитые слёзы, ведь прекрасно понимал её состояние. —Я по ним так скучаю... спасибо тебе, Селим...ты единственный, кто понял меня в вашем жестоком мире...— вновь очень благодарственно и пламенно выдохнула юная девушка, приобняв юношу за плечо, от чего им обоим на душе стало гораздо легче и лучше. Отвязав лошадей от столба, они вновь отправились в путь, даже позабыв о том,что сами себе пообещали не задерживаться до ночи, что их абсолютно не волновало. —Можно я задам тебе несколько вопросов, а ты пообещаешь, что не будешь злиться из-за них?— с надеждой и мольбой в голубых глазах, поинтересовался Шехзаде Селим,когда они уже выехали за пределы рынка и находились на необъятно-широком поле,которое заполонила ночная мгла, а вокруг него был тёмный и дремучий лес. —Ты можешь спрашивать все, что захочешь, Селим! Я обещаю, что не буду злиться.— смиренно проговорила девушка, поглаживая лошадь по шее нежными движениями. —Я — Шехзаде Селим.Я одно из самых дорогих сокровищ моего отца — самого Султана Сулеймана Хана Хазретлери и матушки Хандан Султан. Я их очень люблю и ценю. У моего отца есть гарем — это место, очень скрытное от чужих глаз, ведь там проживают сотни девушек, попавших туда разными путями: кого-то выкрали из родного дома, из родной семьи против их воли,а затем привезли во дворец Топкапы, кого-то родители насильственно, но по желанию отдали в Гарем, в надеждах, что их дочь или дочери станут великими Султаншами и помогут бедному положению семьи. И бывает ещё множество случаев. Понимаешь, что у каждого Шехзаде есть свой гарем. Сначала, если например Мустафе приглянулась девушка по имени Махфирузе, находящаяся в общем гареме Султана Сулеймана, то он имеет право приглашать её к себе в покои, иметь с ней интимные связи, но беременеть ей ни в коем случае нельзя. Это карается смертью. Существуют различные санджаки—места,куда отправляют Шехзаде для того, чтобы они научились править самостоятельно, если вдруг ,не дай Аллах,с Султаном что-либо случится, то они могут занять трон. Главный санджак — Маниса, туда отправляют старшего сына Падишаха. А про остальные ты узнаешь позже, когда наступает время для того, чтобы Шехзаде отправился в свой санджак ,то ,с позволения Султана Сулеймана и Госпожи, управляющей гаремом, он забирает с собой своих наложниц и уже там они имеют право забеременеть.— и сделав небольшую паузу, лишь для того, чтобы отдышаться и собраться с мыслями, продолжил —Сам вопрос, который я хотел задавать с самого начала был вот таким, когда мы, с моими братьями, будем уезжать обратно во дворец Топкапы, а от туда Шехзаде Мустафа и Шехзаде Баязид отправятся в свои санджаки, то куда отправишься ты, Элеонора?— чем заставил задумчивую девушку, наконец-то опомниться и просмотреть на него, находясь в лёгком оцепенении. —В смысле, Селим?!Я ...поеду с тобой....или же...ты поможешь мне уехать домой!— обеспокоенно ответила Элеонора. —Я не смогу этого сделать, Элеонора! По крайней мере в то же время, когда я уеду, но...ты согласна поехать со мной во дворец?— с очередной надеждой в душе, спросил он, глядя на неё голубыми, полными отчаяния, глазами. —Да.— выдохнула девушка, прекрасно понимающая, что совсем не хочет отдаляться от юноши, который был "на седьмом небе от счастья", благодаря чему они тут же ринулись в путь, громко смеясь и обмениваясь добродушными шутками. Они даже не могли подумать о том, какая опасность их ждёт на пути в шатёр, а именно ночное время — самое опасное, и вылазит всякая нечисть в виде разбойников, решивших напасть на Шехзаде Селима, который уже принялся отчаянно бороться с некоторыми из них, не жалея и лишая их жизни, от чего их тела бездушно падали на холодную землю, а под ними расплывалось красное пятно крови. Что же касается Элеоноры, то она понимала, что оставлять Селима одного, а самой бежать — было трусливо и подло, хотя юноша приказал ей бежать и не оглядываться, но она его и не собиралась слушать, благодаря чему дрожащими от холода и страха, руками, взяла железный и тяжёлый меч у лежавшего, мёртвого разбойника. От их смерти и крови ей хотелось сесть и расплакаться, но она поборола себя и принялась делать всё, что было в её силах, пока не услышала пронзающий крик, уже знакомого ей голоса: —Селим! Сзади!— это был Шехзаде Мустафа с Шехзаде Баязидом, которые, наконец-то, нашли Селима и его подопечную, и сейчас скакали к ним на лошадях. —"Шехзаде Мустафа —наше спасение!"— пронеслось в голосе Элеоноры, резко посмотревшей на Шехзаде Селима, находившегося в лёгком оцепенении, не понимая кто его звал и что кричал, но к нему сзади подкрался разбойник, поднявший руку, в которой был острый кинжал и был уже готов нанести удар в спину, что не позволила ему сделать Элеонора, резко поднявшая меч и нанесшая ему смертельный удар в спину, от чего он рухнул за землю, корчась от боли, а позже покинул грешный мир. —Мустафа, Баязид?!— посмотрев на братьев, подъехавших к нему и соскочивших с лошадей, не говоря уже о благодарственном взгляде, которым он одарил Элеонору, только что спасшую его от гибели, пытаясь отойти от шока. —Да как ты посмел совершить такое?!— сердито прокричал Мустафа, перед этим подойдя к брату и нанеся ему оглушительный удар кулаком по плечу, предварительно грозно посмотрев на Элеонору, которая попыталась подбежать к Селиму, упавшему на землю, что не позволил ей сделать Шехзаде Баязид, схвативший её за плечи и проговорив: —А вот сейчас не надо мешать, Элеонора! Вы итак понаделали дел! —Это я виновата, а не он!— прокричала он, чувствуя слёзы, текущие по щекам от жалости и сожаления к Селиму. —У него есть своя голова не плечах!— вновь проговорил Баязид. Мустафа продолжал кричать на Шехзаде Селима, как на маленького, нагадившего ребёнка, которого принялся швырять в разные стороны,что он гордо терпел, не смея сказать не слова, понимая, что получил по заслугам. После сильной взбучки,они отправились в путь. И вот они вернулись в охотничий лагерь сильно подавленные дерзким бегством Шехзаде Селима с его дражайшей душевной подругой Элеонорой Хатун, мрачно молчавшими на протяжении всей дороги, а всё из-за того, что чувствовали себя ужасно виноватыми перед самым старшим Шехзаде, отважно защищающим их перед, уже изрядно начавшим действовать им на нервы, Шехзаде Баязидом, благодаря чему, юная Элеонора, наконец, решилась переступить через гордость и, признавая их с Шехзаде Селимом неправоту, тяжело вздохнула и, мягко приблизившись, грациозно восседая на своём коне, к Шехзаде Мустафе, почтительно ему поклонилась и покаянно заговорила: --Шехзаде, я великодушно приношу Вам от лица себя с Вашим братом Шехзаде Селимом искренние извинения за наш с ним вынужденный побег, инициатором которого стала, непосредственно я, а не он. Дело в том, что нам с ним необходимо было побыть немного вдвоём и вдали от лагеря.—смутно надеясь на взаимопонимание Шехзаде Мустафы, через силу выдавившего из себя, как ему казалось, доброжелательную улыбку, с которой отрезвляюще проговорил: --Вы оба поступили безрассудно с моим братом, Хатун, ведь Шехзаде ни при каких условиях не должен покидать походный лагерь без охраны, подставляя свою жизнь смертельной опасности! Запрещено!—и, не говоря больше ни единого слова ей, отдал, смиренно ожидающему от него новых распоряжений, Рустему-паше приказ, относительно младшего брата с его фавориткой.—Отправь их к ним в шатёр и приставь ко входу стражников, Паша, для того, чтобы больше ни в коем случае не допустить нового бегства! Рустем-паша прекрасно понял старшего наследника и, почтительно проследил за тем, как Шехзаде Мустафа спешился и важно прошёл в свой шатёр, примером которого последовали все его братья, включая и Шехзаде Селима, мгновенно окружённого стражниками. --Вам необходимо незамедлительно пройти вместе с Вашей наложницей в Ваш шатёр, Шехзаде. Таков приказ Шехзаде Мустафы.—тоном, не терпящим никаких возражений, хладнокровно проговорил Рустем-паша, обращаясь к, поникшим, словно полевые цветы перед сильной грозой, юноше с девушкой, которые уже были на столько сильно подавлены морально и физически, что спорить даже и не собирались, вместо этого, они покорно прошли в шатёр, что позволило мудрому визирю вздохнуть с огромным облегчением: --Это для вашего же блага, Шехзаде!—и, не простояв так какое-то время с мрачной глубокой задумчивостью смотря им в след, отправился заниматься, непосредственно своими обязанностями, смутно надеясь на благоразумие Шехзаде Селима с Элеонорой Хатун, даже не не подозревая ничего о том, что, в эту самую минуту, за всей этой сценой наблюдают, стоявшие немного в стороне, а именно возле соседнего шатра, Шехзаде Ахмета с Баязидом, последний из которых окончательно утвердился в своём, весьма опасном решении о том, чтобы убить Шехзаде Селима во время ближайшей охоты, подстроив всё таким образом, чтобы всё выглядело, как несчастный случай, что Шехзаде Баязиду необходимо было для того, чтобы, раз и навсегда избавиться от яростного шантажиста, каковым стал для них всех Шехзаде Селим, что выявилось у Шехзаде Баязида в виде дьявольского блеска в светлых глазах и в загадочной улыбке, озарившими ему лицо, что не на шутку встревожило его брата Шехзаде Ахмета, мгновенно почувствовавшего неладное. --Баязид, что ты задумал? Нет! Не вздумай! Если ты, хотя бы попытаешься причинить вред нашему брату, Повелитель придёт в ярость!—отчаянно попытался отговорить брата от свершения безумия, но Баязид даже и не собирался внимать мудрому совету брата, из-за чего угрожающе огрызнулся: --Учить он меня вздумал! Я сам прекрасно знаю о том, как мне лучше поступить с нашим непутёвым братом, который у меня уже в печёнках сидит! Он—шантажист, не дающий нам всем спокойно жить своими угрозами! Мы обязаны перестать терпеть его глупые выходки и, просто должны заставить замолчать Селима навсегда!—благодаря чему, между братьями воцарилось долгое, очень мрачное, во время которого Шехзаде Ахмет измождено вздохнул: --Ты весь пошёл в нашу Валиде Хюррем Султан, Баязид! Ты такой же мстительный, коварный и беспощадный.—и, не говоря больше ни единого слова, отправился в их общий шатёр. Шехзаде Баязид остался в гордом одиночестве и, погружённый в глубокую мрачную задумчивость, смотреть ему в след, но, а затем он стремительно прошёл в конюшню и, убедившись в том, что в ней никого из конюхов нет, подошёл к коню младшего брата и острым кинжалом перерезал ремни сидения. А между тем, ни о чём не подозревающие, морально и физически измождённые юные Шехзаде Селим и Элеонора Хатун продолжали негодовать от распоряжения Шехзаде Мустафы выставить у всех входов в их шатёр вооружённых стражников, словно юноша с девушкой являлись, нарушившими закон, опасными преступниками, ожидающими справедливого суда, а затем смертной казни, но ничего поделать не могли и, ещё немного повозмущавшись, постепенно смирились, с безразличием наблюдая за тем, как слуги занесли в шатёр большую, хорошо засмолённую, деревянную бочку, которую, чуть позже заполнили приятной тёплой водой, что происходило под внимательным присмотром Федан-калфы с другими рабынями, одна из которых с молчаливого согласия Федан-калфы мягко подошла к юноше с девушкой и, почтительно им поклонившись им, доложила: --Походная ванна готова, Шехзаде.—чем заставила их с восторгом переглянуться между собой и единогласно произнести: --Ну, наконец-то! Только вспомнив о том, что юная Элелнора ещё совсем невинна, Шехзаде Селим слегка смутился от, одолевающих его воображение, порочных мыслей и, постепенно собравшись с мыслями, понимающе вздохнул и, доброжелательно ей улыбнувшись, заключил: --Можешь спокойно принимать ванну, Элеонора. Я не стану тебя смущать.—и, не произнося больше ни единого слова, царственно развернулся и решительно вышел из шатра, оставляя очаровательную юную девушку на заботливое попечение рабынь, которые помогли ей полностью раздеться и крайне осторожно спуститься по деревянным ступенькам в приятную тёплую воду, но, а после приняться бережно массировать и омывать её стройное соблазнительное девичье тело, что помогло Элеоноре постепенно полностью расслабиться и, забыв о, недавно перенесённом, словесном нравоучительном взыскании, учинённом для неё с Шехзаде Селимом, Шехзаде Мустафой, даже слегка задремать. Только этот благодатный душевный покой оказался дерзко нарушен Федан-калфой, решившей наставленчески поговорить с Элеонорой Хатун, смутно надеясь на её понимание с благоразумием, благодаря чему, важно приблизилась к ней и заговорила, начав издалека и проявляя искреннюю доброжелательность к юной девушке: --Я, конечно, хорошо знаю о том, что ты отчаянно отказываешься от официального вхождения в гарем к Шехзаде Селиму, категорически не желая становиться его наложницей, что вполне себе понятно, Элеонора. Только, хочешь того, или нет, но ты уже стала фавориткой Шехзаде Селима, пусть вы ещё и не разделили ложе, как мужчина с женщиной, но это произойдёт рано, или поздно.—что прозвучало для Элеоноры, подобно, очень болезненной пощёчине, заставив юную девушку, мгновенно спуститься с небес на землю, из-за чего она, терпеливо дождавшись окончания мытья, нервно прокричала: --Оставьте меня все одну! Убирайтесь вон! Рабыни-банщицы вместе с калфами, ошарашено переглядываясь между собой и пожимая плечами, постепенно разошлись, ничего не понимая о том, что, вдруг, такое нашло на юную фаворитку Шехзаде Селима, которая по-прежнему сидела на ступеньке в бочке, пылая пунцом и праведной яростью с желанием разгромить здесь всё, обратив в руины и хорошо ощущая то, как бешено колотится в соблазнительной упругой груди её неукротимое сердце, а из ясных голубых глаз по румяным бархатистым щекам тонкими прозрачными ручьями текли горькие слёзы, а в златокудрой голове лихорадочно пульсировало: «Нет! Я не рабыня! Я скорее умру, чем стану одной из гаремных клуш!»--за что получила от Федан-калфы звонкую отрезвляющую пощёчину с резкими вразумительными словами: --Живо успокойся! Ты, пока ещё никто для того, чтобы гонять рабынь! Будешь ещё истерить, я прикажу агам высечь тебя!—и, не говоря больше ни слова, ушла, оставляя разъярённую Элеонору Хатун наедине с её мрачными мыслями. Только понимая, что в любой момент может в свой шатёр вернуться Шехзаде Селим для того, чтобы узнать о том, что опять с ней случилось такое, раз она с яростным криком выставила всех рабынь, Элеонора Хатун измождено вздохнула и, хотя постепенно успокоилась, но, оставаясь по-прежнему очень воинственной, принялась внимательно осматриваться по сторонам в поиске какой-нибудь чистой одежды, что продлилось лишь до тех пор, пока её взгляд ни остановился на, аккуратно разложенных на сундуке, бирюзового оттенка шёлковой сорочке с кружевными бретельками и шифоновым пеньюаре, благодаря чему, девушка решительно выбралась из походной ванны и, вытираясь широким однотонным мягким махровым полотенцем, подошла к сундуку и, медленно нагнувшись к нему, взяла в руки сорочку и принялась надевать её на стройное девственное тело, которое приятно охладила гладкая шёлковая ткань. Только этого нельзя было сказать о мыслях Элеоноры Хатун, хаотично проносящихся в её золотоволосой голове, подобно беспощадному вихрю, сметающему всё на своём пути, что продлилось ровно до тех пор, пока к ней, завязывающей кружевную тесьму на плече, в шатёр ни вернулся Шехзаде Селим, привлекательное лицо которого выражало полное негодование, смешанное с лёгким смущением от столь очаровательного и одновременно соблазнительного облика юной девушки, что не смог отвести от неё заворожённого взгляда. --Шехзаде, с Вами всё хорошо?—привлекая к себе его внимание, участливо спросила у парня юная девушка, чем заставила его мгновенно опомниться и, собравшись с мыслями, встречно спросить: --Что? Элеонора сдержанно вздохнула: --Всё понятно!—и, надев на себя шифоновый пеньюар, мягко приблизилась к парню и, не говоря больше ни единого слова, с огромной нежностью обвила его мужественную шею изящными руками и, и робко завладев мягкими губами парня, воссоединилась с ним в долгом, очень нежном поцелуе, чего Шехзаде совершенно не ожидал и был уверен в том, что Элеонора ещё долго будет отвергать своё социальное положение в качестве его фаворитки, из-за чего слегка растерялся, но на её поцелуй ответил с взаимностью.—Я поняла, что поступала всё это время, как самая настоящая глупая девчонка. Федан-калфа права в том, что мне действительно пора взрослеть и… Юная девушка не договорила из-за того, что ей стало, крайне неловко от той смелости, которую она позволила себе, в данную минуту, благодаря чему, залилась румянцем смущения, что получилось на столько очаровательно, что Шехзаде Селим не удержался и, вновь завладев чувственными губами Элеоноры, поцеловал её с неистовым пылом, но, нехотя отстранившись от девушки, настороженно принялся смотреть в сторону выхода из шатра, куда вошёл личный оруженосец Шехзаде Баязида. --Простите меня, Шехзаде, за то, что вынужден нарушить Ваше приятное общение с наложницей. Только Шехзаде Баязид приказал мне Вам передать о том, что он желает немедленно пообщаться с Вами в восточной стороне охотничьего лагеря.—почтительно поклонившись парочке, доложил оруженосец, чем заставил юношу с девушкой, вновь потрясённо между собой переглянуться, но, понимая, что ему совершенно не хочется выставлять себя трусом перед братьями, Шехзаде Селим с измождённым вздохом: --Ну, раз мой брат желает поговорить со мной, я не возражаю!—и, не, говоря больше ни единого слова, покинул шатёр в сопровождении оруженосца Шехзаде Баязида, провожаемый обеспокоенным взглядом Элеоноры Хатун, оставшейся, снова в гордом одиночестве и снедаемая дурными предчувствиями, что сводило её с ума. Не известно, сколько прошло времени с момента ухода Шехзаде Селима на встречу с братом, Элеонора Хатун была, словно на иголках от невыносимого беспокойства за его жизнь, благодаря чему, девушка, немного порывшись в сундуке и найдя там мужское одеяние в пиратском стиле, выполненное в голубых и серых тонах, быстро привела себя в благопристойный вид и, стремительно покинув шатёр, отправилась к месту братских выяснений отношений. И как выяснилось, не зря, ведь, в эту самую минуту, когда она, опираясь о стволы деревьев, начала спускаться с холма, не обращая никакого внимания на, путающиеся под ногами, высокую траву и ветки кустов с корнями деревьев, а всё из-за того, что всем её вниманием завладели громкие голоса, принадлежащие Шехзаде Баязиду с Селимом, которые, снова яростно ссорились друг с другом и даже безжалостно дрались, что разрывало, истерзанную невыносимыми страданиями, хрупкую, подобно горному хрусталю, либо китайскому фарфору, душу юной девушки, которая, пока не торопилась вмешаться в спор братьев, а стояла, прижавшись к стволу какого-то дерева, с ужасом наблюдая за братьями. Они даже и не собирались мириться, а, наоборот, их эмоциональный вооружённый поединок достиг такого мощного апогея, что Шехзаде Баязид изловчился и с яростным криком: --Прощайся с жизнью, Селим! Я тебя сейчас отправлю к нашим праотцам!—толкнул младшего брата так, что тот, не устояв на ногах, рухнул, словно подкошенный, на пыльную дорогу, отчаянно пытаясь понять то, что произошло, и почему он оказался на земле, чем и воспользовался, пылающий яростью, смешанной с непреодолимой жаждой крови, Шехзаде Баязид, склонившийся над поверженным братом, как тень от несокрушимой скалы, приготовившись, нанести ему последний удар острым мечом, способным забрать жизнь у Шехзаде Селима и уже даже предвкушал долгожданную победу… --Нет! Прекратите немедленно это бессмысленное безжалостное кровопролитие!—отчаянно крича и, подобно яростной львице, кинулась к молодым людям Элеонора Хатун и, решительно оттолкнув Шехзаде Баязида от его брата, дала ему звонкую отрезвляющую пощёчину и принялась бить изящными кулачками по его мужественной груди, продолжая отважно кричать.—Что же вы делаете, Шехзаде?! Откуда в Вас обоих взялось столько ненависти друг к другу?! Вы, же братья! Неужели проклятый престол Вашего отца убил в Вас всю братскую любовь?! Или это всё коварство проклятущей интриганки Хасеки Хюррем Султан, в которой из-за власти не осталось ничего святого?! Шехзаде Баязид не знал, что и сказать этой яростной отважной воительнице, благодаря чему, не нашёл ничего лучше кроме, как ретироваться и уйти обратно в лагерь, оставляя младшего брата, ошалело валяться на пыльной дороге, что позволило Элеоноре Хатун постепенно отдышаться и успокоившись, приблизиться к Шехзаде Селиму и, опустившись рядом с ним на колени, заботливо помогла парню сесть, за что он был сердечно ей благодарен. --Баязид убежал, словно нашкодивший мальчишка, не ожидавший того, что его победит девчонка, то есть ты, тоя Санавбер.—добродушно смеясь над сбежавшим братом, проговорил Селим, чем смутил свою очаровательную юную защитницу, заставив её застенчиво отвести взгляд, благодаря чему, парень продолжил разъяснение.—Ты не ослышалась. Отныне, твоё имя «Санавбер», что в переводе с персидского означает—«стойкая», либо «гармоничная». --Красиво!—с одобрительным вздохом заключила юная Санавбер Хатун, краснея от смущения ещё больше, мысленно признаваясь себе в том, что она больше не желает бороться с, одолевающими её всю, пламенными чувствами и порывами, даже не догадываясь о том, что Шехзаде Селим, в данную минуту, испытывает то, же самое, в связи с чем, парочка, наконец, отдалась на волю бурному течению взаимных чувств. И вот, затерявшись в густых зарослях для того, чтобы им никто не смог помешать приятно общаться друг с другом под заботливым шёлковым покрывалом приятной прохладной тени и, не говоря ни единого слова, неистово целовались в чувственные мягкие тёплые губы, Между ними вспыхнула неистовая головокружительная страсть, с которой они не смогли совладать и самозабвенно отдались на волю её бурного течения, накрывшего их ласковой тёплой волной, благодаря чему, возлюбленные нещадно и стремительно принялись избавляться от, уже начавшей, стеснять их движения, одежды, которой была уготована ими роль любовного ложа, куда юные парень с девушкой, абсолютно нагие легли, продолжая с неистовым жаром целоваться и обмениваться головокружительными ласками, коевым никак не наступал конец, а наоборот, пламя безжалостной неутолимой страсти лишь всё сильнее и больше повышало градус, заполняя их любовное гнёздышко единогласными сладострастными стонами, что продлилось ровно до тех пор, пока возлюбленные, запыхавшись и разгорячившись, ни рухнули на собственную одежду, брошенную ими на шёлковую траву, отчаянно пытавшись отдышаться и привести мысли в порядок, но при всём этом, продолжая, обнимать друг друга, очень нежно. --Пойду немного искупаюсь.—нехотя отстраняясь от дражайшей возлюбленной, проговорил юноша, нависая над ней, словно несокрушимая скала и восторженно улыбаясь, не говоря уже о том, что добровольно утопая в ласковой голубой бездне глаз друг друга, окончательно отдышавшись и постепенно собравшись с мыслями. --Хорошо!—чуть слышно выдохнула Санавбер, не выпуская возлюбленного из нежных объятий и не обращая никакого внимания на лёгкий румянец, заливший ей бархатистые щёки, что сделало её ещё желаннее и очаровательнее, перед чем Селим не устоял и, вновь слившись с ней в долгом, очень пламенном поцелуе, наконец, поднялся с их любовного ложа и, не замечая собственной наготы, уверенно спустился с холма и шагнул в приятную прохладу небольшой речушки, провожаемый заворожённым взглядом юной девушки, слегка приподнявшейся на локтях и доброжелательно ему улыбающейся, совершенно забыв о том, что сейчас она перестала быть невинной, собственно, как и испытала лёгкую, практически незаметную боль от утраты целомудрия. Она ни о чём не жалела, наоборот, была даже искренне рада тому, что познала пламенную любовь в объятиях юного Шехзаде Селима, к которому неумолимо тянулась душа и сердце, не говоря уже о том, что согласилась войти в его гарем, чего совершенно не боялась. Охотничий лагерь. А между тем, что же касается Шехзаде Баязида, то о его жестоком нападении на младшего брата уже стало известно Шехзаде Мустафе с Ахметом, царственно восседающим на медных софах, обитых бархатом, под навесом и душевно беседовавшим о том, что Шехзаде Селиму с его дражайшей фавориткой Элеонорой Хатун пора возвращаться в Топкапы и готовиться к церемонии принесения клятвы в янычарский корпус и вручения меча, где будут присутствовать все братья Шехзаде Селима, что им пришлось внезапно прервать из-за неожиданного прихода Газанфера-аги—личного слуги их дражайшего младшего брата, который был по происхождению венецианцем. Он почтительно им поклонившегося и доложившего о, случившейся драке между Шехзаде Селимом с Баязидом, инициатором которой стал второй из братьев, попытавшийся вероломно убить первого, но, благодаря своевременному приходу Элеоноры Хатун, которая решительно вмешалась и разняла братьев, страшной беды удалось избежать, из-за чего все остались живы и здоровы, но, не смотря на это, Мустафа вместе с Ахметом, всё равно пришли в неописуемую справедливую ярость, пожелав незамедлительно разобраться с, уже изрядно начавшим действовать им на нервы, Баязидом. --Что всё это значит, Баязид?! Когда ты уже, наконец, перестанешь нападать на нашего младшего брата?!—накинулся на, вернувшегося к ним, Шехзаде Баязида, выглядевшего каким-то уж слишком перевозбуждённым, Шехзаде Мустафа, который итак уже знал неутешительный ответ, озвученный братом, язвительно просмеявшимся: --Наверное, когда Селим умрёт! Ему не следовало появляться на свет! Лучше бы он умер при рождении! Нам всем было бы лишь лучше!—за что получил оглушительный отрезвляющий удар в лицо от, бросившегося на него, Шехзаде Ахмета с яростными криками: --Да, как ты можешь говорить такое, Баязид?! Ты, не Господь Бог, чтобы решать о том, кому рождаться на свет, а кому нет! Между братьями возникла беспощадная драка, в ходе которой, никто из них не захотел уступать друг другу, невольно приведя это к тому, что Шехзаде Мустафа не выдержал и, вмешавшись в их драку, разнял их и, встав между ними, вразумительно прокричал: --Прекратите это немедленно! Хватит! Вы не оставляете мне другого выхода кроме, как отправить нашего общего младшего брата Шехзаде Селима обратно в Топкапы сегодня же!—что мгновенно привело его братьев в чувства, заставив ошарашено уставиться на него, продолжая время от времени враждебно переглядываться между собой и тяжело дыша.—А теперь живо разошлись по своим шатрам и сидите в них до тех пор, пока я, снова ни захочу вас всех видеть! Ахмет с Баязидом, хотя и попытались, снова сцепиться друг с другом, но подчинились воле старшего брата и, не говоря больше ни единого слова, всё-таки разошлись по своим шатрам, оставляя Мустафу в гордом одиночестве, вновь сидеть на тахте, погрузившись в глубокую мрачную задумчивость о беспощадной вражде своих братьев, от чего уже изрядно устал, но никак не мог ничего изменить, от чего, вновь измождено вздохнул и отрешённо принялся смотреть куда-то вдаль.