НЕУКРОТИМАЯ ГРЕЧАНКА

Дворец Топкапы. Но, а, что же касается Шехзаде Баязида, то он, оказавшись, наконец, за пределами покоев младшего брата, ощущал то, как учащённо колотится в мужественной груди его разгорячённое сердце, а в мыслях проносилось лишь одно—непреодолимое рвение о том, чтобы незамедлительно отправиться в покои к дражайшей Валиде и настоятельно просить перестать терроризировать семью Шехзаде Селима и, оставив их в покое, заняться управлением гарема, как полагается, и готовиться к отъезду вместе с кем-то из своих сыновей в санджак. --Эх, Валиде! Что, же вы наделали?!—печально вздыхая, мрачно констатировал Шехзаде Баязид, уверенно проходя по затемнённому мраморному коридору, наслаждаясь своим одиночеством, которое вскоре оказалось дерзко нарушено внезапным появлением Хасеки Хандан Султан, выглядевшей какой-то чрезмерно перевозбуждённой, вернее даже встревоженной, не говоря уже о том, разгневанной, с чем Султанша и накинулась на, прекрасно понимающего её пламенные чувства, Шехзаде Баязида, словно снежная лавина с горного склона, погребая под собой всё то, что ни попадётся ей на пути. --Что тебе здесь нужно?! Неужели пришёл лично убедиться в смерти моего несчастного сына, чтобы потом обо всём доложить своей проклятущей мамаше?!—бушевала Хандан Султан, яростно молотя юного Шехзаде Баязида по мускулистой мужественной груди, сжатыми в кулак, изящными руками, что вызвало в парне понимающий печальный вздох, с которым он слегка встряхнул, совершенно потерявшую над собой контроль, среднюю Хасеки горячо любимого отца-Повелителя и вразумительно проговорил: --Успокойтесь, Султанша! С моим несчастным братом уже всё хорошо! Можете свободно выдохнуть! Я только что был у него! Мы помирились! Теперь между нами больше нет вражды и никогда не будет!—что прозвучало для весьма эмоциональной Хасеки Хандан Султан, подобно отрезвляющей пощёчине, которую она дала ошарашенному парню с всё теми же яростными словами: --Да, кого ты пытаешься обмануть, Шехзаде! Ты такой же коварный и жестокий, как твоя неугомонная мамаша Хюррем Султан!—что напоминало крик невыносимого душевного отчаянья, оказавшегося хорошо понятным Шехзаде Баязидом, не ставшим больше ничего ей говорить и почтительно откланявшись, отправился в свои просторные покои, провожаемый всё тем же праведным яростным взглядом Султанши, к которой, наконец-таки, подошёл, стоявший всё это время в почтительном поклоне, кизляр-ага Сюмбуль, в трепетном ожидании внимания Хандан Султан. --Ладно! Подойди, Сюмбуль!—измождённо вздыхая, подозвала она к себе главного гаремного агу, незамедлительно подошедшего к ней и, вновь почтительно поклонившись, доложил ей о том, что все виновницы восстания уже допрошены с пристрастием и утоплены в Босфоре, что вызвало в Хасеки Хандан Султан одобрительный кивок головы, после чего Султанша, не говоря больше ни единого слова, прошла в покои горячо любимого сына, провожаемая понимающим взглядом Сюмбуля-аги, в связи с чем, он, простояв так какое-то время, погружённый в глубокую мрачную задумчивость, с которой кизляр-ага вернулся в гарем. И вот, терпеливо дождавшись момента, когда молчаливые стражники безропотно распахнули перед Хасеки Хандан Султан створки широкой двери, она с царственной важностью уверенно вошла в просторные покои к единственному сыну, который, в данную минуту, уже находился в постели и душевно беседовал с дражайшей фавориткой очаровательной юной Санавбер Хатун, чувствуя себя превосходно, о чём свидетельствовал здоровый румянец, озаряющий его привлекательное мужественно тронутое лёгкой, еле заметной шелковистой светлой русой щетиной с рыжеватым оттенком, смотря на любимую девушку с огромным обожанием, как и она на него, и никого больше не ожидая из посетителей в столь поздний час. Только душевный покой возлюбленных оказался, вновь нарушен внезапным приходом к ним в просторные покои их Валиде Хандан Султан, которая еле боролась с непреодолимым порывом, немедленно кинуться к сыну и заключить его в крепкие материнские объятия, что оказалось хорошо понятно очаровательной юной Санавбер Хатун, которая, словно, вовремя спохватившись, выбралась из объятий с постелью дражайшего возлюбленного и, почтительно поклонившись, чуть слышно выдохнула: --Валиде!—до чего Хандан Султан не было никакого дела, а всё из-за того, что она прямо, практически с порога, принялась воинственно настраивать сына на проведение решительных действий по поводу главной зачинщицы бунта в гареме. --Селим, на правах регента государства ты обязан вынести этой главной бунтовщице по имени Хюррем справедливый приговор! Она должна быть казнена в самое ближайшее время!—взывала к благоразумию сына Хандан Султан, чем заставила его измождено вздохнуть: --Валиде, я не хочу сейчас думать об этом! Я устал. Вернёмся к данному разговору завтра.—хотя и прекрасно понимал, его дражайшая Валиде не успокоится до тех пор, пока ни добьётся от него справедливого решения, так и получилось. Хандан Султан продолжала докучать ему вразумительными, как ей казалось, речами. --Селим, да как ты не можешь понять, что сегодня эта подлая предательница покушалась не только на тебя с твоей фавориткой, но и на спокойствие гареме со всеми нами! Если бы ни своевременное появление в моих покоях Дилвин Хатун, успевшей, вырваться из рук этих предательниц, которые, едва ни убили её, возможно погибли бы мы с Нурбану Хатун и с Михримах Султан! Рабыня вовремя предупредила нас, предварительно вызвав подмогу в лице гаремной и дворцовой стражи!—не унималась Султанша, чем вызвала в сыне новый измождённый вздох: --Ну хорошо, Валиде! Пусть Хюррем Султан бросят в темницу! Днём я с ней разбирусь!—благодаря чему Хандан Султан начала постепенно успокаиваться и даже, наконец-то, вспомнила о присутствии в покоях сына его главной фаворитки, к которой соизволила проявить доброжелательность с вниманием, совершенно забыв о том, что пару минут тому назад столкнулась в коридоре с, выходящим от Шехзаде Селима его средним братом Шехзаде Баязидом, который, скорее всего уже вернулся в свои покои. Шехзаде Баязид прошёл в свои просторные покои, погружённый в глубокую мрачную задумчивость о недавнем, весьма эмоциональном разговоре с Хасеки Хандан Султан, до сих пор хорошо ощущая то, как пылает от удара его щека, которую он инстинктивно потирал гладкой ладонью, совершенно не испытывая к женщине никакого гнева, наоборот. Шехзаде было искренне жаль Хандан Султан, ведь любая добропорядочная заботливая мать, да и отец, обязательно прибежали бы разбираться с обидчиками своих детей, желая их, пусть и не убить, но справедливо наказать за душевные, моральные и физические страдания отпрысков, что вполне себе нормально и естественно, от понимания о чём из мужественной мускулистой груди юного Шехзаде вырвался измождённый понимающий вздох: --Не беспокойтесь, Султанша, виновные понесёт своё справедливое наказание!—с которым он подошёл, наконец, к своему широкому ложу и оказался приятно удивлён, застав, лежащую на нём, очаровательную юную темноволосую наложницу, крепко спящую, бережно обнимая мягкую подушку с парчовой наволочкой, напоминая собой прекрасного ангела, что натолкнуло юношу на мысль о том, что девушку прислал к нему в покои Сюмбуль-ага, но из-за чрезвычайных событий этого вечера и первой половины ночи, Хатун не дождалась парня и, поддавшись слабости, уснула, за что Шехзаде Баязид, совершенно не гневался на неё, а наоборот, крайне осторожно взобрался на постель и, удобно устроившись с краю, закрыл глаза и попытался уснуть, ведь усталость одолела его, с чем он не смог бороться и с рабской покорностью отдался заботливым объятиям Морфея, забывшись крепким, восстанавливающим силы, сном, который продлился не долго, ведь, в эту самую минуту, словно почувствовав, что она находится в покоях уже не одна, Рана Хатун проснулась и, заметив, рядом лежащего с ней, Шехзаде Баязида, всполошилась. Испугавшись, что за этот ужасный проступок её, непременно прикажут высечь, горько запричитала: --Ах, Шехзаде! Простите меня! Я заслуживаю самой страшной кары!—невольно приведя это к тому, что Шехзаде Баязид нехотя открыл светлые серые глаза и, измождено вздыхая: --Да, успокойся ты! Никто тебя не станет наказывать, Хатун!—слегка приподнялся на локте, ласково погладил её по бархатистой румяной щеке и, добровольно утопая в её бездонных карих глазах, инстинктивно и плавно дотянувшись до её чувственных губ, осторожно завладел ими и принялся целовать их, поначалу осторожно и нежно, но, почувствовав, что наложница совсем не возражает, усилил свой сладостный натиск, невольно приведя это к тому, что между ними вспыхнула неистовая головокружительная страсть, накрывшая их ласковой тёплой волной, которой пара не смогла противостоять и покорно отдалась на её бурное течение, постепенно заполняя пространство покоев сладострастными единогласными стонами обоюдного взаимного удовольствия, что продлилось ровно до тех пор, пока любовники, наконец, ни забылись крепким сном в жарких объятиях друг друга. Возлюбленные даже не заметили того, как над османской Империей, постепенно взошло солнце, окрашивая всё вокруг золотисто-медными яркими лучами, пробуждающими от крепкого ночного сна всё и всех вокруг. Так и в главной султанской резиденции и в, заметно поредевшем после ночных казней, гареме, где, до сих пор ещё не отошедшие от вчерашнего кошмара, обитатели, постепенно приводили себя в благопристойный вид и прибирали свои постели, сворачивая их в рулет для того, чтобы можно было на нём сидеть во время завтрака, но, пока же чуть слышно обсуждали вчерашний бунт, даже не догадываясь о том, что, в эту самую минуту, в просторных светлых и дорого обставленных покоях Шехзаде Баязида он вместе с Раной Хатун, наверное, ещё крепко спали после головокружительных ночных любовных утех. Только рабыни ошиблись. Парочка уже проснулась, но, продолжая с огромной нежностью обнимать друг друга, вели тихую душевную беседу. --Моя Валиде превратилась в самого настоящего кровожадного монстра, Рана. Я даже частенько побаиваюсь её, ведь после того, что она вчера устроила, пытаясь убить моего несчастного брата Шехзаде Селима с его фаворитками, у меня, просто начинает стынуть кровь в жилах.—делился с наложницей душевными переживаниями юный Шехзаде Баязид, мысленно признаваясь себе в том, что ему хочется, хоть с кем-то поделиться душевными откровениями. Рана внимательно выслушивала Шехзаде, хорошо понимая то, как ему тяжело осознавать то, что его мать Достопочтенная Валиде Хюррем Султан стала беспощадной коварной интриганкой, из-за чего понимающе тяжело вздохнула: --Гарем лишает человечности каждого, кто в него попадает, Шехзаде! Здесь уже не до сентиментальности. Главное выжить и взойти на самую вершину. Ангелоподобных быстро уничтожают более сильные и амбициозные. Такова жестокая правда жизни. Конечно, есть исключения, например, любимица Шехзаде Селима—Санавбер Хатун, являющаяся очень справедливой, добросердечной, понимающей, заботливой и любящей. Вот только долго ли она протянет, когда ей «на пятки» наступает амбициозная венецианка Нурбану Хатун—это лишь одному Господу Богу известно. Между парой воцарилось долгое молчание, во время которого они погрузились в глубокую мрачную задумчивость и совершенно не заметили того, как, вновь сблизились и поцеловались, благодаря чему, головокружительная страсть, опять накрыла их ласковой волной, в которой возлюбленные добровольно тонули, не желая никак выплывать из её бурного течения. Только вырваться из любовной неги им всё равно пришлось, ведь Шехзаде Баязиду хотелось, хоть как-то попытаться образумить, зарвавшуюся до предела из-за, лишившей её разума с состраданием, мать, жизнь которой, отныне висела на очень тоненьком волоске, готовом в любой момент порваться, в связи с чем, юноша, вновь ласково погладил наложницу по бархатистым румяным щекам и с доброжелательной улыбкой распорядился: --Прикажи страже принести нам завтрак, Рана! Девушка всё поняла и, обмотавшись шёлковой простынёй, выбралась из постели и, пятясь задом, словно рак, подошла к широкой двери и постучала о створку, которую ей открыл один из, стоявших по ту сторону, стражников, которому она незамедлительно приказала: --Принесите нам с Шехзаде Баязидом завтрак!—после чего, вновь вернулась в постель и в жаркие объятия к Шехзаде Баязиду, с которым, вновь предалась головокружительной страсти. Но, а чуть позже, когда возлюбленная пара привела себя в благопристойный вид и оделась, они удобно устроились на мягких подушках с парчовыми яркими наволочками за низким круглым столом, уже накрытым слугами различными, ароматно пахнувшими яствами, которыми Шехзаде Баязид с Раной Хатун кормили друг друга с рук, о чём-то беззаботно беседуя друг с другом, что сопровождалось их беззаботным звонким смехом, благодаря чему, они забыли обо всём на свете. --Ах, милая Рана, знала бы ты о том, как сильно мне хочется сорваться с места и отправиться в Эдирне на охоту и пробыть там, хотя бы пару-тройку дней!—мечтательно вздыхая, поделился с девушкой юноша, что было хорошо понятно ею, в связи с чем она понимающе тяжело вздохнула и спросила: --И что же вам мешает это сделать, Шехзаде? Юноша понимающе тяжело, вновь вздохнул и откровенно признался: --Моя валиде.—благодаря чему, между молодыми людьми воцарилось долгое, очень мрачное молчание, во время которого они думали каждый о своём, но сходились в одном, что; либо сегодня, либо завтра Шехзаде Селим, как на правах Регента Османской Империи, что возложил на него Султан Сулейман, буквально перед тем, как впасть в глубокую кому, может приказать гаремной страже с дворцовой отправить Хюррем Султан в Девичью башню, либо того хуже, казнить, что будет, вполне себе справедливо, если учитывать всё то зло, что она успела натворить за эти годы, а может быть даже случиться и то, что её уже выслали туда, как очень опасную преступницу, невольно приведя это к тому, что парочка, вновь измождено вздохнула: --Чему быть—того не миновать! Будь, что будет!—продолжив завтракать, но уже молча. Вот только Шехзаде Баязид вместе с Раной Хатун заблуждались в своих догадках с предположениями по той лишь простой причине, что, в эту самую минуту, крайне бесшумно распахнулись створки широкой двери, и в просторные роскошные покои к среднему сыну решительно вошла Хюррем Султан, облачённая в шикарное бархатное платье рубинового оттенка с золотой вышивкой и парчовыми вставками, выглядевшая чрезмерно перевозбуждённой, чем и привлекла к себе внимание молодых людей, заставив их потрясённо переглянуться между собой и, мгновенно прервав свой завтрак, стремительно подняться с подушек и почтительно ей поклониться. --Нам надо срочно поговорить, Баязид!—небрежно рявкнула Главная Хасеки Повелителя Хюррем Султан, не обращая никакого внимания на, новоиспечённую фаворитку Шехзаде Баязида, сдержанно чуть слышно вздохнувшую: --Интересно, что же такого произошло, раз этот разговор не может подождать до того момента, пока Шехзаде ни освободится?!—благо, ни Шехзаде, ни сама Главная Хасеки не услышали ни единого её слова из-за того, что Хюррем Султан, не говоря больше ни единого слова, решительно прошла на балкон, громко хлопнув дверью. Шехзаде Баязид, простояв немного в глубокой растерянности и собираясь с мыслями, наконец, вновь тяжело вздохнул: --Дождись меня, Рана! Я скоро вернусь.—и лишь только после этого покорно проследовал на балкон, где сына уже пару минут как терпеливо ждала Хюррем Султан, провожаемый задумчивым взглядом Раны Хатун, которая, терпеливо дождавшись момента, когда Шехзаде Баязид закрыл за собой створку двери, выждала немного времени и лишь только после этого, слегка приподнимая подол шёлкового нежного голубого оттенка платья, обшитого блестящим гипюром на тон темнее, подобно маленькой мышке, крайне бесшумно подошла к двери и, осторожно взявшись рукой за золотую ручку, слегка приоткрыла створку и принялась внимательно вслушиваться в чрезвычайно серьёзный разговор венценосных матери и сына, совершенно не сомневаясь в том, что данная информация станет очень полезной для Шехзаде-Регента с его Валиде Хандан Султан. Чутьё не подвело юную девушку, ведь, в эту самую минуту, между матерью с сыном произошёл вот какой эмоционально откровенный разговор. --Валиде, Вы, хотя бы понимаете, что из-за вашего маниакального стремления стать Валиде, Вы неумолимо и очень стремительно толкаете себя под шёлковый шнур безмолвного палача?!—со справедливой яростью бушевал Шехзаде Баязид, не обращая никакого внимания на, заботливо окутывающую его, словно парчовым покрывалом, приятную прохладу, доносящуюся до них с берегов Босфора, разбавленную теплом ярких золотисто-медных солнечных лучей, смутно надеясь на благоразумие горячо любимой матери, продолжающей настаивать на своём, подобно упрямой ослице: --Это ты не понимаешь, Баязид! Шехзаде Селим с его фаворитками, одна из которых, наверняка уже беременна, твои самые опасные конкуренты, пользующиеся безграничной любовью и поддержкой Повелителя! От них необходимо как можно скорее избавиться! Они должны умереть до того, как Повелитель вернётся к нам! Поэтому, лучше бы ты вчера ни спас Селима, а добил бы его с Санавбер Хатун!—от чего юный Шехзаде Баязид пришёл в ещё больший ужас, благодаря чему, немедленно отшатнулся от, обезумевшей до крайности, матери, словно ошпарившись крутым кипятком, и лихорадочно заговорил: --Валиде, опомнитесь уже, наконец! Мне просто уже становится страшно возле Вас находиться! Шехзаде Селим, как и Ахмет и Мустафа—мои братья! Я их горячо и трепетно люблю и ценю, не говоря уже о том, что готов убить любого их обидчика, кто посягнёт на их жизнь, счастье и честь! Побойтесь Бога! Да и, что я скажу Повелителю, когда он очнётся и не обнаружит рядом с нами Селима, в случае, когда вы его убьёте путём коварных жестоких интриг?! Вы, хотя бы об этом подумали?! Нет?! --Скажем, что в гареме вспыхнул бунт, в ходе которого и погибли Селим со своими фаворитками, Хандан и Михримах султан!—небрежно отмахнувшись, легкомысленно объяснила сыну Главная Хасеки Хюррем Султан, словно уже ожидая от него такого вопроса, с чем юный Шехзаде Баязид был абсолютно не согласен, о чём и незамедлительно заявил матери: --Нет, Валиде! Никто не посмеет тронуть семью моег7о несчастного брата Шехзаде Селима, собственно, как и его самого! Я вам этого не позволю! Даже, если потребуется, то ради их спокойствия с благополучием, я самолично казню вас!—что прозвучало для Хюррем Султан, подобно, очень оглушительной болезненной пощёчине, чего она совершенно не ожидала и была очень сильно уязвлена, благодаря чему впала в состояние лёгкого ступора, даже не догадываясь о том, что, в эту самую минуту, стоявшая по ту сторону двери, внимательно вслушиваясь в их разговор, Рана Хатун пришла в ужас от жестоких слов Валиде Хюррем Султан, хорошо ощущая то, как бешено колотится в соблазнительной упругой груди справедливое доброе сердце ещё и из-за того, что Шехзаде Баязид предстал перед ней самым, что ни на есть благородным рыцарем, отважно защищающим свою семью от всех возможных врагов, что искренне радовало юную наложницу. Вот только юной наложнице пришлось выйти из глубокой задумчивости, а всё из-за того, что, как она поняла, Шехзаде Баязид вместе с матерью приготовились вернуться с балкона обратно в просторные покои, благодаря чему, юная Рана Хатун вовремя опомнилась и, незамедлительно отойдя от двери, ведущей на балкон, заняла место возле круглого стола и встала в почтительном поклоне, пытаясь привести мысли в порядок и немного успокоиться от услышанного откровения Валиде Хюррем Султан, которая вместе с сыном, наконец, вернулась в покои, продолжая поучать сына. --И всё-таки, Баязид, ты напрасно отказываешься от организации убийства своего брата Шехзаде Селима! Всего-то, тебе надо пригласить его на охоту и там убить, выставив всё, как несчастный случай!—воинственно произнесла Хюррем Султан, но, так и не дождавшись от него согласия, измождено вздохнула и, слегка приподнимая полы роскошного платья, решительно покинула младшего сына, провожаемая его вздохом огромного облегчения: --Ох, Валиде! Вы даже сами не понимаете, что этими откровениями подписали себе смертный приговор!—с которым он внимательно проследил за тем, как Главная Хасеки подошла к широкой двери и, громко постучавшись в одну из створок, терпеливо дождалась момента, когда, стоявшие по ту сторону, стражники открыли створки, что позволило Хюррем Султан покинуть роскошные покои сына и отправиться обратно в свои покои, что позволило юноше немного выждать и лишь только после этого мягко подойти к фаворитке и, доброжелательно ей улыбаясь, приветливо произнести.—Не тревожься, Рана! Матушка сама создала себе огромные проблемы, ослеплённая жаждой власти над всеми нами, потеряв разум! Пусть теперь сама расплачивается по счетам и за свои грехи. Девушка внимательно выслушала Шехзаде и, почтительно ему поклонившись, чуть слышно выдохнула: --Как вам будет угодно, Шехзаде!—и, не говоря больше ни слова, вернулась вместе с ним к их, внезапно прерванному завтраку, которым занялись уже молча, не произнося ни единого слова, а всё из-за того, что были погружены в глубокую мрачную задумчивость, даже не подозревая о том, что, в эту самую минуту, Главная Хасеки Хюррем Султан по распоряжению Великого визиря Лютфи-паши, исполняющего, данный ещё ночью Шехзаде Селимом, была схвачена и отправлена тайно в Девичью башню на лодке, о чём уже гудел весь гарем. Но, а, когда их совместный завтрак, наконец-то, закончился и они расстались, Рана Хатун вернулась в гарем, где её мгновенно окружили, только что проснувшиеся, другие наложницы наперебой, принявшиеся расспрашивать девушку о том, как прошло приятное общение с Шехзаде Баязидом. Среди таких заинтересованных девушек являлась и Нурмелек Хатун—бывшая Гортензия, насильно обращённая в ислам ункяр-калфой по распоряжению Хюррем Султан. --Ну и какой он Шехзаде Баязид? Сильно грозный?—пугливо спросила Нурмелек у Раны Хатун, сидящей, в данную минуту, на мраморной ступеньке возвышения со спальными местами для рабынь, чем мгновенно вывела девушку из глубокой мрачной задумчивости о том, как ей рассказать Гюлю-аге, либо Хандан Султан об, услышанном, весьма эмоциональном разговоре Шехзаде Баязида с Хюррем Султан, в ходе которого она, сама того не ведая, призналась во всех своих многолетних преступлениях, из которой юную наложницу вывел, крайне бесшумно вошедший в общую комнату, сам Гюль-ага, громогласно выражая бескрайнее недовольство их всеобщей бездельностью: --Ну, вот чего вы все тут расшумелись?! Вам, что заняться больше нечем?!—и, бросив беглый взгляд на Рану Хатун, смиренно ожидающую его внимания, благодаря чему, он незаметно для всех других рабынь подал ей позволительный знак о том, чтобы она подошла к нему. Девушка поняла старшего агу и, вздохнув с огромным облегчением: --Ну, наконец-то!—плавно встала с возвышения и, подойдя к евнуху, почтительно ему поклонилась и пожелала доброго дня, благодаря чему, Гюль-ага убедился в том, что их никто не слышит, заинтересованно спросил: --Ну, как? Тебе удалось что-нибудь узнать о преступлениях Главной Хасеки Хюррем Султан, Хатун? Девушка положительно кивнула темноволосой головой и, ничего не скрывая,чуть слышно принялась откровенно рассказывать ему обо всём том, что услышала из утреннего разговора Хюррем Султан с Шехзаде Баязидом, невольно приведя это к тому, что, внимательно выслушавший её откровения, Гюль-ага одобрительно кивнул и, приказав девушке вернуться к обычным повседневным делам, внимательно проследил за тем, как наложница всё поняла и, вновь почтительно ему откланявшись, вернулась к подругам по гаремной жизни, внезапно внимательно всмотрелся на верх, где на мраморной террасе стояла Хасеки Хандан Султан вместе с калфой и, почтительно ей поклонившись, утвердительно кивнул, за что получил одобрительный кивок головы от Султанши, которая с победным вздохом: --Вот проклятая змея Хюррем и подписала себе смертный приговор!—не говоря больше ни единого слова калфе, незамедлительно отправилась в покои к горячо любимому сыну для того, чтобы рассказать ему обо всём том, что узнала из слов, отправленной ещё вечером на хальвет к Шехзаде Баязиду, преданной рабыни по имени Рана Хатун. Вот только Хандан Султан даже не догадывалась о том, что её горячо любимый сын Шехзаде Селим вместе с возлюбленной Санавбер Хатун ещё крепко спят, с огромной нежностью обнимая друг друга, что продлилось ровно до тех пор, пока створки широкой двери бесшумно ни раскрылись, и в просторные покои к сыну ни вошла его дражайшая Валиде, слегка приподнимая полы роскошного парчового платья розового брусничного оттенка, обшитого золотым гипюром и дополненное атласными вставками, которая решительно подошла к широкому ложу и осторожно принялась будить сына. --Селим, вставай!—легонько тряся его по мускулистому плечу и руке, невольно приведя это к тому, что юноша недовольно пробормотал сквозь крепкий сон: --Да, что там ещё случилось?! Дайте поспать! Только Хандан Султан не унималась, благодаря чему, юноша, наконец, ни, открыв серо-голубые глаза, полные сна и, недовольно смотря на мать, мысленно воскликнул: «Валиде!» --Можно смело отправлять верховному кадию запрос на фетву о казни Хюррем Султан!—со вздохом огромного облегчения произнесла Хандан Султан, чем ввела Шехзаде Селима в глубокую мрачную задумчивость, с которой бросил беглый взгляд на дражайшую возлюбленную, продолжающую крепко спать, обнимая подушку и напоминая собой безгрешного ангела, вызывающего нежные чувства с порочными желаниями, хотя и прекрасно понимал одно, что милой Санавбер ещё рано предаваться с ним любовным утехам, ведь они совсем недавно потеряли своего ещё не родившегося малыша, который так никогда и не увидит свет, благодаря чему чуть слышно тяжело вздохнул и, вновь ошарашено взглянув на мать, с негодованием воскликнул: --О чём это вы, Валиде?! Какая ещё фетва?! Султанша итак уже несёт справедливое наказание в камере Девичьей башни!—невольно приведя к тому, что из-за его эмоциональной реакции на требования дражайшей Валиде начала просыпаться милая Санавбер, благодаря чему, он ласково погладил девушку по шелковистым золотистым волосам и чуть слышно попросил, шепча ей на ухо.—Спи, Санавбер! Не обращай на нас с Валиде внимания. Хандан Султан внимательно проследила за искренним проявлением огромной заботы с нежностью сына в отношении его фаворитки, по-доброму завидуя им, ведь между ними пылает взаимная, полная огромной нежности, доверия и заботы, любовь, что нельзя сказать о ней, Хандан, и Сулеймане, который совершенно перестал её замечать, да и не любил никогда, относясь, как к обычной наложнице из гарема, родившей ему двоих чудесных близняшек; сына и дочь, благодаря чему измождено вздохнула: --Ладно! Дело твоё Селим!—и, не говоря больше ни единого слова, ушла обратно в гарем, провожаемая благодарственным взглядом сына, решившего ещё немного поспать, в связи с чем, вновь удобно устроился в постели и, с огромной нежностью обнимая дражайшую возлюбленную, забылся крепким сном. Но, а чуть позже, когда юная Санавбер Хатун уже, вновь находилась в своих просторных покоях, она вальяжно восседала на парчовой тахте и, не обращая никакого внимания на яркие золотые солнечные лучи, заботливо укрывшие её, слово шёлковым покрывалом, была погружена в глубокую мрачную задумчивость с молитвами о том, чтобы Повелитель скорее выздоровел и вернулся к своей семье, но с другой стороны, принесёт ли им всем это огромную радость, ведь он, непременно прикажет вернуть в гарем его горячо любимую Хюррем Султан, а, значит, для них всех начнётся, опять кромешный ад. Что же тогда сделать для того, чтобы Повелитель навсегда забыл свою Хасеки? Найти другую женщину. Только сколько их было, но ни одна из них не смогла вытиснить Хюррем Султан из сердца Падишаха, что пытались сделать покойная Валиде Хавса Султан и его сёстры. Всегда побеждала Хюррем Султан, оставаясь единственной и неповторимой, благодаря чему юная Санавбер Хатун, одетая сегодня в изящное шёлковое платье светлого розового гвоздичного оттенка, которое было обшито серебристым гипюром и дополнено шифоном, сама того не заметила, как измождено вздохнула: --Ну, где же найти такую Хатун для того, чтобы она смогла вытеснить из сердца Повелителя Хюррем Султан!—что ни укрылось от внимания, крайне бесшумно открывших створки двери и мягко вошедших в покои, Дилвин Хатун с Махнур Хатун—русоволосой семнадцатилетней боснийкой с выразительными серыми глазами, обладающей дружелюбным не конфликтным характером, которые почтительно поклонились своей добропорядочной справедливой и милосердной госпоже, пожелав ей самого доброго утра. --Госпожа, а, если приблизить к Повелителю Нурбану Хатун?! Пусть, она и находится в гареме Шехзаде Селима, но совсем ему не нужна. Хатун искусна в любовных утехах, очень умна хитра и изворотлива. Вам ли не знать о её коварстве?! А так, Вы, хоть избавитесь от очень опасной конкурентки, либо, если вы опасаетесь того, что при своём возвышении, благодаря Повелителю, Нурбану Хатун станет ещё мстительнее Хюррем Султан в отношении Вас с Шехзаде Селимом, тогда лучше отошлите её в Девичью башню прислуживать Главной Хасеки Повелителя.—словно угадав мрачные мысли юной любимицы Шехзаде-регента, разумно предложила ей находчивая Дилвин Хатун, чем заставила Санавбер Хатун ненадолго призадуматься и, вновь печально вздыхая, обречённо произнести: --Отправить Нурбану Хатун прислуживать в Девичьей башне Хюррем Султан—идея замечательная, Дилвин! Только я здесь ничего не решаю, так как являюсь всего лишь икбаль Шехзаде Селима. Решать здесь должен: либо сам Шехзаде, так как Нурбану входит в его гарем и была уже один раз на его ложе, либо Валиде Хандан Султан, либо управляющая общим гаремом Шах Султан. Конечно, я могу им только подбросить такую идею, как и насчёт наложницы для Повелителя. Дай, Аллах, он скоро выздоровеет и вернётся к нам ко всем! --Аминь, госпожа!—хором поддержали её Дилвин с Махнур взаимным тяжёлым вздохом.—невольно приведя это к тому, что между ними всеми, вновь воцарилось долгое, очень мрачное молчание, во время которого каждая из девушек думала о своём. Только понимая, что тянуть с важным разговором о наложнице для Повелителя больше нельзя, юная Санавбер Хатун решительно встала с тахты и отправилась в роскошные покои к Валиде Хандан Султан, смутно надеясь на то, что она там. Чутьё не подвело юную девушку, ведь в своих покоях средняя Хасеки находилась не одна, а с Шах Султан, выглядевшими какими-то чрезмерно и чем-то, очень сильно вбудораженными и, совершенно не обращали никакого внимания на, занимающихся своими обычными повседневными делами, рабынь. --Как мне стало известно от Лютви-паши, османские пираты напали на венецианский корабль с принцессой Консанцей на борту и, взяв её в плен, привезли сюда в Стамбул, продав в главный гарем. Сюмбуль-ага уже отправился за ней. Шехзаде Селим знает об этом и дал добро, Хандан.—произнесла, загадочно улыбаясь собеседнице, Шах Султан, что её собеседница прекрасно поняла и, царственно поднявшись с парчовой тахты, на которой только что сидела, расправила складки роскошного светлого платья с золотым гипюром, с той же мрачной глубокой задумчивостью, что и до этого, выдохнула с огромным облегчением: --Слава Аллаху! Вот и нашлась та Хатун, что навсегда вытиснит проклятущую Хюррем Султан из сердца нашего Повелителя! Вот только девушку необходимо сначала обучить всему самому необходимому, Султанша.—чем ввела влиятельную собеседницу в глубокую мрачную задумчивость ещё и о том, что их несчастному Шехзаде-регенту, в данную минуту, вместе с визирями, представителями духовенства и вышестоящими сановниками приходится заниматься похоронами Шехзаде Ахмета, погибшего вчера во время гаремного бунта, случайно попав под раздачу, спасая беременную возлюбленную Элеонур Хатун, которая, тоже погибла от рук мятежниц, что невольно привело к тому, что из соблазнительной груди Шах Султан вырвался печальный вздох: --Да, упокоятся несчастные Шехзаде Ахмет с Элеонур Хатун с миром! --Аминь, Султанши!—поддержала покровительниц взаимным скорбным вздохом юная Санавбер Хатун, почтительно им поклонившись, чем привлекла к себе их внимание, заставив с пониманием мгновенно переглянуться между собой и, полностью с ней согласившись, единогласно заключить: --И не говори, Санавбер! Желая убить вас с Шехзаде Селимом, Хюррем, устроив в гареме восстание, убила собственного младшего сына с его беременной икбаль!—благодаря чему, между ними всеми воцарилось долгое, очень печальное молчание, во время которого юная Санавбер Хатун даже и не знала того, как им всем продолжить разговор о принцессе Констанце Венецианской, душевный разговор обеих Султанш о которой только что слышала, пока смиренно ждала их внимания к себе, но, понимая, что кому-то из них троих необходимо нарушить мрачное молчание, любезно произнесла: --Позвольте мне искренне поблагодарить вас за приближенную ко мне и в помощь Дилвин Хатун новую рабыню по имени Махнур, Султанши! Девушка действительно очень прилежной оказалась.—что те поддержали единогласным взаимным приветливым тоном: --Мы искренне рады тому, что Махнур Хатун пришлась тебе по нраву, Санавбер.—и, не говоря больше ни единого слова, вновь погрузились в глубокую мрачную задумчивость, во время чего, никто из них даже не догадывался о том, что, в данную минуту происходило на одном из кораблей османского адмирала Хызыра Хаереддина-паши Барбароссы, а там происходило, вот что. Гавань Золотой рог. В скромную, но по своему уютную и дорого обставленную, каюту, где находилась на протяжении всего плавания до гавани Золотой рог принцесса Констанца Баффо пришёл личный кок Барбароссы с завтраком на подносе, который поставил на небольшой комод, прикрученный к полу и с небрежным распоряжением: --Завтрак подан! Ешьте! Скоро за вами придёт человек из султанского дворца для того, чтобы забрать вас в гарем!—чем мгновенно вывел преданную компаньонку очаровательной принцессы, которая, в данную минуту, ещё крепко спала, свернувшись в клубок, подобно кошке и укрывшись тёплым одеялом, Литисию Гарсиа—хорошенькую русоволосую и светлоглазую семнадцатилетнюю девушку из глубокой мрачной задумчивости, с которой она внимательно рассматривала Османскую столицу, где суетливо сновали туда-сюда люди, работающие в порту, праздно прогуливаясь и наслаждаясь прекрасной солнечной погодой, либо таская груз с торговых кораблей, не в силах поверить в то, что вольная жизнь для неё с принцессой, отныне закончилась, а их жизни принадлежат турецкому Султану Сулейману, благодаря чему, тяжело вздохнула: --Хорошо, сэр!—и, не говоря больше ни единого слова, обернулась и, слегка придерживая пышную юбку простенького форменного дорожного серого шёлкового платья, мягко подошла к широкой постели и, осторожно сев на её край, заботливо принялась будить принцессу. --Принцесса, вставайте! Наше злоключение закончилось. Мы прибыли в столицу Османской Империи в Стамбул. Скоро Вы встретитесь со своей старшей сестрой Сесилией.—до чего моряку уже не было никакого дела по той лишь простой причине, что он бесшумно покинул каюту венецианских пленниц, благодаря чему они могли вздохнуть с огромным облегчением, что непременно сделала Литисия. Только этого нельзя было сказать о черноволосой стройной, как молодая сосна с пышными упругими формами, надёжно скрытыми под бархатным тёмным с серебристыми вставками и воланами на рукавах роскошного платья, юной шестнадцатилетней красавице-принцессе с выразительными серыми, обрамлёнными густыми шелковистыми иссиня-чёрными ресницами, светлой, как атлас, кожей и чувственными, как кровь, алыми губами, которая нехотя открыла глаза и брезгливо отмахнулась: --Ну, раз мы прибыли в этот османский ад, то пусть он провалится в преисподнюю, как и её Султан, посмевший, поначалу пленить мою старшую сестру Сесилию, а теперь и нас с тобой!—и, решительно встав с постели, уверенно подошла к комоду с подносом, на котором был их завтрак, брезгливо опрокинула его на дорогой пёстрый ковёр, чем и привлекла внимание своих тюремщиков, мгновенно, вошедших в каюту и, со словами: --Ну, всё! За вами пришёл человек от Султана! Пора ехать во дворец!—завязали, ничего не понимающим, девушкам глаза тёмной бархатной плотной тканью, похожей на шарф и, грубо вытащив их с корабля, не обращая никакого внимания на справедливые возмущения обеих, поволокли куда-то в неизвестном внимании, что, казалось, продлилось целую вечность. Но, вот вся процессия, наконец-то, остановилась. Воцарилось долгое мрачное, сводящее с ума от неизвестности, молчание, заставившее юную венецианскую принцессу инстинктивно занервничать и спросить по-турецки, благо она его знала, как родной испанский, обращаясь к своим надзирателям: --Куда вы меня привели, варвары? Мы во дворце проклятущего Султана Сулеймана? Только в ответ ей был угрожающий толчок одного из пиратов, предупреждающий девушку о том, что, если она скажет ещё, хоть одно непочтительное слово в адрес Повелителя Великих Османов, он её поколотит собственноручно. Констанца не стала больше испытывать судьбу и замолчала, хорошо ощущая то, как учащённо колотится в соблазнительной груди разгорячённое неукротимое сердце, а хорошенькое лицо пылает пунцом и не обращала никакого внимания на, обвеваемый её, сильный ветер, нещадно хлещущий по лицу шикарными иссиня-чёрными волосами и треплющий складки пышной юбки роскошного платья, не говоря уже о том, что бесконечно мешающий под ногами гравий, натолкнувший девушку на мысль о том, что они все покинули корабль и, теперь находятся на берегу, где к ним на встречу вышел главный евнух Султанского гарема Сюмбуль-ага в сопровождении нескольких дворцовых стражников, несущих в руках сундуки с золотом, что передали пиратам. --Вот, ровно та сумма, о которой Великий визирь Лютфи-паша договаривался с вашим капитаном.—доброжелательно проговорил кизляр-ага, что позволило представителю капитана рабовладельческого судна одобрительно кивнуть и, подав знак своим помощникам на то, что они могут забирать сундуки, внимательно проследил за тем, как его подчинённые забрали сундуки с золотом и понесли на корабль, немного выждал и лишь только после этого одобрительно заключил: --Можете забирать этих двух венецианских рабынь, кизляр-ага! Отныне, они принадлежат нашему Падишаху, да, дарует ему Аллах скорейшего выздоровления! --Аминь!—поддержал моряка кизляр-ага, от внимания которого ни укрылось то, как моряки грубо подтолкнули к евнухам принцессу Констанцу с её верной компаньонкой Литицией, что заставило Сюмбуля-агу справедливо возмутиться: --Эй! Полегче с собственностью Повелителя! Зачем так грубо обращаться с женщинами! Только в ответ он получил ядовитый громогласный смех пиратов, которые, поняв, что им здесь больше делать нечего, отправились в таверну, оставляя принцессу с компаньонкой главным султанским евнухом и дворцовыми стражниками, благодаря чему, воцарилось долгое, очень мрачное молчание, что позволило женщинам вздохнуть с облегчением, но они поторопились радоваться, ведь, в эту самую минуту, до них донёсся, вернувший их в жестокую реальность, властный голос Сюмбуля-аги, объявившего им: --Отныне, вы обе являетесь собственностью Султана Сулеймана, а это значит лишь одно, что Вашу судьбу будут решать он и его Хасеки Хандан Султан вместе с управительницей общего гарема Шах-Хубан Султан—его сестра. Станет ли жизнь в гареме раем или преисподнией—зависит от вас!—и, не говоря больше ни слова, подал повелительный знак своим младшим помощникам о том, чтобы они немедленно сопроводили новых рабынь в карету, куда позднее сел сам, что позволило им всем, плавно тронутся с места и отправиться, прямиком во дворец Топкапы. Дворец Топкапы. Но, а сразу по прибытии, новых венецианских рабынь в главную султанскую резиденцию передали на попечение калф, которые отвели их в хамам, что позволило кизляру-аге с помощниками пройти в лазарет, где уже дворцовыми лекарями было подготовлено тело Шехзаде Ахмета с Элеонур Хатун к погребению, которых уложили в гроб, накрытый саваном, и, крайне бережно взявшись за ручки носилок, молодые евнухи под бдительным руководством кизляра-аги осторожно подняли гробы и, вынеся их из лазарета, направились по мраморному коридору к выходу из дворца, чтобы, потом отвезти гроб с Шехзаде Ахметом в главную стамбульскую мечеть, где пройдёт похоронный намаз, но, а впоследсвие погребение в тюрбе Султана Селима Явуза. Только для этого всей похоронной процессии пришлось пройти через гарем, где в общей комнате которого читали заупокойные молитвы из корана старейшины гаремных служителей, а рабыни раздавали халву всем, находящимся там, женским представительницами Султанской семьи с их прислужницами и фаворитками живых Шехзаде, среди которых находилась и Санавбер Хатун, стоявшая вместе с верной Дилвин Хатун и ункряр-калфой Нигяр в почтительном поклоне возле, о чём-то тихо между собой переговаривающихся, Хандан и ШаХубан Султан, провожающие похоронную процессию скорбным взглядом всё то время, пока та ни скрылась из вида, что позволило женщинам печально вздохнуть: --Да, упокоятся Шехзаде Ахмет с Элеонур Хатун с миром! --Аминь!—поддержали Султанш Санавбер с Дилвин Хатун и ункяр-калфа Нигяр с взаимной скорбью, благодаря чему, между ними всеми, вновь воцарилось долгое, очень печальное молчание, на которое, казалось бы, потребовалась целая вечность, ведь минуты потянулись неумолимо медленно, нарушаемое, лишь горькими стенаниями, скорбными тихими речами и заупокойными молитвами, до чего юной любимице Шехзаде Селима уже не было никакого дела, а всё из-за того, что она почтительно поклонилась Хандан с Шах=Хубан Султан и, принеся им искреннее извинение, попросила о позволении пойти в покои к Шехзаде Селиму для того, чтобы утешить его. Султанши с мрачной глубокой задумчивостью переглянулись между собой и, одобрительно кивнув, позволительно выдохнули: --Хорошо, Хатун, можешь идти к нашему Шехзаде-регенту и подождать его возвращения с похорон брата и его наложницы, конечно, если он ещё ни вернулся с кладбища! Юная наложница всё поняла и, вновь, почтительно им откланявшись, вместе с верной служанкой покинула общую комнату и, погружённые в глубокую мрачную задумчивость с молчанием, отправились в покои к Шехзаде Селиму, провожаемые понимающим взглядом обеих Султанш, выждавших немного времени, но, а, затем принявшихся, чуть слышно беседовать уже о венецианских новых рабынях, которыми, в данную минуту, занимались рабыни-банщицы в хаммаме и главная дворцовая акушерка с помощницами. Шехзаде Селим уже не только вернулся с похорон брата и его дражайшей фаворитки, но и, находясь в своих роскошных покоях вместе с горячо любимой сестрой Михримах Султан, вальяжно восседая на парчовой тахте, согреваемые золотистыми яркими солнечными лучами, вёл тихий душевный разговор, во время которого они постепенно приходили в себя после пережитой утраты. --Я до сих пор поверить не могу, что наш несчастный брат Шехзаде Ахмет со своей фавориткой Элеонур Хатун взяли весь удар беспощадного восстания на себя!—печально вздыхая, констатировала Султанша солнца и луны, чем заставила брата поддержать её взаимным скорбным вздохом: --Вот только погибнуть от рук беспощадных мятежниц должны были Я с моей милой Санавбер Хатун, Михримах!—благодаря чему, между ними воцарилось ещё большее мрачное молчание, во время которого Михримах Султан ошалело уставилась на дражайшего младшего брата, не в силах поверить в то, что слышит, хорошо ощущая то, как бешено колотится в соблазнительной упругой груди разгорячённое, рвущееся к немедленному достижению справедливости, что было хорошо понятно Шехзаде Селиму, тоже не в силах до сих пор поверить в то, что он вместе с Санавбер чудом спасся прошлой ночью. --Хюррем Султан, организовывая этот бессмысленный и беспощадный бунт, жестоко наказала саму себя, убив своего несчастного и ни в чём неповинного сына!—вновь нарушив их, чрезмерно затянувшееся, мрачное молчание, подытожила Михримах Султан, с чем её брат был абсолютно согласен, что подтвердил одобрительным кивком светловолосой головы и произнёс: --Она больше не сможет испортить нам всем жизнь, ведь, отныне её власть над гаремом, навсегда закончилась, Михримах.—чем вызвал у неё вздох огромного искреннего облегчения: --Аминь!—с которым она принялась с мрачной глубокой задумчивостью смотреть на широкую дверь, дубовые створки которой, крайне бесшумно открылись, и в просторные покои к дражайшему возлюбленному вошла Санавбер Хатун. Она почтительно поклонилась венценосным брату с сестрой и, одобрительно им улыбнувшись, скорбно произнесла: --Шехзаде! Султанша! Примите мои искренние соболезнования! Трагическая гибель Шехзаде Ахмета с Элеонур Хатун стала для нас всех невосполнимой утратой, ибо в гареме их все любили и уважали.—что мгновенно привлекло к ней внимание венценосных брата с сестрой, мгновенно с взаимным пониманием, опять переглянувшихся и благодарственно кивнувшим, стоявшей всё это время в почтительном поклоне и не поднимая глаз, юной Санавбер Хатун. --И ты, тоже, любовь моя, прими наши с Михримах Султан искренние соболезнования по утрате лучшей подруги!—понимающе тяжело вздыхая, душевно проговорил Шехзаде Селим, решительно встав с тахты и уверенно подойдя к дражайшей возлюбленной, заботливо заключил в крепкие объятия, что позволило юной девушке инстинктивно закрыть глаза и, вновь печально вздохнуть: --Да, упокоятся они с миром, Шехзаде! --Аминь, Санавбер!—поддержал возлюбленную взаимным скорбным вздохом Шехзаде Селим, совершенно забыв о горячо любимой сестре. Зато сама Михримах Султан не забыла о дражайшем брате с его юной возлюбленной, благодаря чему, Султанша солнца и луны с царственной грацией плавно поднялась с тахты и с, полными глубокого безразличия, словами: --Пойду проведаю Шехзаде Баязида.—подошла к широкой двери и, громко постучав в одну из створок, терпеливо дождалась момента, когда, стоявшие по ту сторону, молчаливые стражники отворили створки, что позволило Михримах Султан, наконец-то, уйти, провожаемая благодарственным взглядом юных возлюбленных, по-прежнему стоявших в нежных объятиях друг друга, что продлилось ровно до тех пор, пока их ни обдало приятной лёгкой прохладой, вызванной, открывшейся и закрывшейся дверью, что позволило, державшимся за руки, возлюбленным мягко вернуться к тахте и, удобно на ней разместившись, душевно заговорить друг с другом. --Что там новенького слышно в гареме?—пытаясь отвлечься от скорбных мыслей, поинтересовался у возлюбленной Шехзаде Селим, с огромным обожанием смотря на неё, от чего юная девушка залилась румянцем и, застенчиво улыбнувшись, поделилась последними гаремными новостями: --Сюмбуль-ага в гарем привёз венецианскую принцессу Констанцу Баффо. На её корабль напали османские пираты под командованием Барбароссы и, захватив девушку в плен, привезли в Стамбул и продали в султанский гарем, как рабыню. Сейчас ею занимаются банщицы и акушерки в дворцовом хаммаме, хотя Шах-Хубан Султан, на правах управляющей гаремом, уже определила девушку к Повелителю, приказав кизляру-аге с ункяр-калфой готовить её для него.—чем вызвала в возлюбленном ещё больший интерес, ведь новая венецианская рабыня является близкой родственницей его фаворитки Нурбану по линии отца, о чём свидетельствовала загадочная улыбка, озарившая очаровательное лицо юного Шехзаде Селима и заставившая юную Санавбер Хатун, инстинктивно внутренне всю напрячься от, испытываемого ею, невыносимого беспокойства, что оказалось хорошо понятно её венценосному возлюбленному, который ласково погладил избранницу по румяным бархатистым щекам и бодряще произнёс: --Если ты беспокоишься из-за того, что, став новой фавориткой, а в последствии и Хасеки Повелителя, что позволит Нурбану Хатун стать ещё большим деспотом по отношению к тебе, Санавбер, напрасно. Будем реалистами. Повелитель сейчас находится в глубокой коме, из которой, скорее всего не выберется и покинет нас, а это значит лишь одно, что Хатун суждено будет стать чьей-либо служанкой, которая, затем выйдет замуж за кого-нибудь из визирей нового Падишаха, а вот, кто им станет известно лишь одному Аллаху. Разумеется, рассудительные слова дражайшего венценосного возлюбленного, пусть и немного успокоили юную Санавбер Хатун, но, не смотря на это, она решила оставаться предельно бдительной и спускать глаз с новой рабыни для того, чтобы ни в коем случае ни упустить момента, когда над их с Шехзаде Селимом благополучием нависнет угроза, которую она сможет вовремя предотвратить, благодаря чему, воодушевлённая столь мудрым решением, вновь понимающе вздохнула: --Поживём—увидим, да и время покажет, Шехзаде!—не выходя из своей глубокой мрачной задумчивости, собственно, как и её дражайший возлюбленный, осторожно сжимающий в своих сильных мужественных руках её изящные руки. Но, а, что же касается Михримах Султан, то она пришла в просторные роскошные покои к Шехзаде Баязиду в тот самый момент, когда он вместе со своей дражайшей фавориткой, облачённой в изящное парчовое нежного розового оттенка платье с прямыми рукавами и украшенное серебристым кружевом и растительной вышивкой. Парочка вальяжно восседала на мягких, разбросанных по дорогому пёстрому ковру, подушках с бархатной тёмной наволочкой за низким круглым столом с фруктами возле горящего камина, согреваемые, исходящим от него, приятным теплом и лёгким медным мерцанием, ведя душевный, едва уловимый слухом, разговор, ни на что, не обращая никакого внимания и лениво поедая фрукты из медной пиалы, запивая их ягодным шербетом. --Что же теперь будет с Вашей достопочтенной матушкой, Шехзаде? Неужели она так и останется до конца жизни, заточённая в Девичью башню?—с невыносимым беспокойством в приятном мелодичном тихом голосе поинтересовалась наложница, погружённая в невыносимую душевную печаль, что ни укрылось от внимания юного Шехзаде Баязида, из мужественной мускулистой груди которого вырвался понимающий печальный вздох, с которым он ласково погладил фаворитку по румяным бархатистым щекам и откровенно произнёс: --Моя Валиде Хюррем Султан сама себя наказала своим безудержным коварством и жаждой править всеми нами, Рана! Жаль только, что из-за неё погиб мой несчастный средний брат Ахмет с беременной фавориткой. Сегодня их похоронили с почестями. Остаётся только уповать на милосердие Повелителя, когда он очнётся и вернётся к нам.—чем ввёл фаворитку в глубокую мрачную задумчивость, которая продлилась ровно до тех пор, пока она ни задала тот самый вопрос, ответ на который итак знала вся Султанская семья: --А, если Повелитель так и, не выйдя из глубокой комы, покинет нас всех навсегда, уйдя в вечность, Шехзаде? Кто тогда взойдёт на трон Великих Османов?—невольно приведя это к тому, что она мгновенно встретилась с возлюбленным пристальным, полным всё той же глубокой мрачной задумчивостью, взглядом во время чего Шехзаде Баязид уже собрался ответить, как, в эту минуту, бесшумно отворились створки широкой двери, и в просторные покои решительно вошла Михримах Султан, которая почтительно поклонилась сводному брату и, ничего не скрывая, ответила: --На трон взойдёт Шехзаде Мустафа, как самый старший и достойный из Шехзаде, хотя, по логике, трон должен занять Шехзаде Селим, как на правах исполняющего обязанности Повелителя, да и, Селим находится здесь во дворце.—морально уже подготовившись к новой утрате, что было хорошо понятно её брату с наложницей, к которой обратилась Луноликая Султанша с распоряжением.—позже зайди ко мне в покои, Хатун! Надо поговорить. Сейчас можешь оставить меня с братом наедине. Рана Хатун всё поняла и, почтительно откланявшись венценосным брату с сестрой, и с их молчаливого одобрения ушла, оставляя Шехзаде Баязида с Михримах Султан наедине друг с другом, что позволило им продолжить душевный разговор обо всём том, что, на данный момент, их больше всего тревожит, а именно кома Повелителя и то, к чему она может привести, если он так и не выйдет из неё, сходясь в одном, что они все должны морально приготовиться к любому непредвиденному исходу. Но, а чуть позже, когда Михримах Султан, вернувшись в гарем, прошла в свои просторные светлые, украшенные золотой лепниной и изразцами, покои с многочисленными персидскими пёстрыми коврами, она вальяжно расположилась на тахте возле окна и, не обращая никакого внимания я, окутавшие её, словно шёлковым платком, ласковые яркие золотисто-медные солнечные лучи, погрузилась в глубокую мрачную задумчивость, смутно надеясь на то, что ей, наконец-то, удалось остаться наедине сама с собой. Только она горько ошиблась, ведь, в эту самую минуту, девушки-рабыни крайне бесшумно открыли створки широкой двери, пропуская во внутрь покоев дражайшую любимицу Шехзаде Селима Санавбер Хатун, которая мягко подошла к Султанше солнца и луны и в почтительном поклоне принесла искреннее извинение у неё за то, что вынуждена нарушить одиночество госпожи, чем вызвала в ней понимающий измождённый вздох с заинтересованным вопросом: --Что ещё не даёт покоя твоей душе, Санавбер Хатун, раз ты не смогла дождаться окончания нашего траура? --Мне не даёт покоя новая венецианская рабыня по имени Констанца, ведь, как известно, она является сводной сестрой Нурбану Хатун, Султанша!—вторя душевной усталости Михримах Султан, так же измождено вздыхая, объяснила ей юная девушка, чем вызвала у венценосной собеседницы ироничную ухмылку с понимающими словами, полными лёгкого безразличия: --Значит, ты боишься того, что, обе сестры объединившись, могут устроить тебе кромешный ад, Хатун?! --Вы, очень догадливы, Султанша.—не поднимая глаз на Султаншу солнца и луны, робко ответила Санавбер Хатун, что напоминало, самый, что ни на есть призыв о помощи, полный невыносимого душевного отчаяния, вызвавший у Михримах Султан новый всплеск иронии, с которой она небрежно обронила: --Мне бы твои проблемы, Хатун! Сама с ними разбирайся и не докучай мне, понапрасну!—чем немного потрясла, совершенно не ожидавшую от неё никакой резкости, Санавбер Хатун, которая ошалело уставилась на неё, силясь понять то, чем, вдруг, прогневила всегда дружелюбную по отношению к ней Султаншу солнца и луны, в связи с чем, инстинктивно потупив взор, выдохнула виновато: --Простите меня, госпожа, ибо у меня и в мыслях не было того, чтобы прогневить Вас!—за что удосужилась безразличными словами Михримах Султан: --Возвращайся в гарем и не забивай голову ненужными проблемами! Констанца и Нурбану Хатун—такие же рабыни Османской Султанской семьи, как и ты! Знай своё место и не зарывайся! В твои обязанности входит, делать моего брата Шехзаде Селима счастливым, оберегая от всего того, что может ему навредить, и рожать ему здоровых детей! Санавбер Хатун всё поняла и почтительно откланявшись Султанше, с её молчаливого одобрения, ушла прочь из покоев, сопровождаемая верной служанкой Дилвин Хатун, которая оказалась, тоже очень сильно потрясена внезапной неоправданной резкостью Михримах Султан по отношению к Санавбер Хатун, но списала её за внезапную душевную усталость, вызванную внезапной утратой сводного брата и впадением в глубокую кому горячо любимого отца, то есть их достопочтенного Повелителя, провожаемые благодарственным взглядом самой Султанши солнца и луны, оставшейся, наконец-то, наедине с собственными скорбными мыслями, что продлилось ровно до тех пор, пока, она, решив ни пройтись немного по дворцовому саду, вновь ни вышла из покоев.