Уборкой школу не испортишь

Леви проснулся от шума воды. Дверь в спальню была приоткрыта, по коридору распространялся тусклый свет от ванной комнаты. Часы на тумбочке показывали около часа ночи. Последние электрички скоро уедут в депо. Леви моргнул, а когда открыл, напротив увидел лицо Эрвина. Он сидел на корточках около кровати и гладил его по волосам. Горела ночная лампа. — Привет, — шепнул Эрвин и сел рядом. Леви потёр глаза, заметив, что на часах уже полвторого, и потянулся, растрепал волосы, которые Эрвин старательно укладывал. — Спи, я не хотел будить. — Так долго? — хрипло и тихо спросил Леви и подвинулся глубже на кровать, приподнял одеяло. — Ты там поселишься скоро. — Разбирался с последними отчётами. Не хотел брать на дом работу, — Эрвин забрался на кровать и притянул к себе Леви. Тот устроился поудобнее, просунув руку под шеей Эрвина, и обнял его. — Вроде и хорошо, что ты такой ответственный, а вроде я тебя побью за такое усердие, — шепнул он. Эрвин засмеялся ему в волосы. Леви прикрыл глаза. От тела Эрвина шло тепло, даже при том, что Леви только что спал под толстым одеялом. — Спасибо за вкусный ужин, — а вот руки у Эрвина были прохладные. Он просунул их под футболку, и Леви зашипел, попытавшись отпихнуть их от себя. Эрвин прижал его к себе сильнее, ещё и под одеяло утянул, и Леви утонул в нём да под тяжёлыми руками. — Профессионально кипячу воду для лапши, обращайся, — ответил он, сдув волосы со лба. — Что бы я без тебя делал, — Эрвин улыбался, прижавшись подбородком к его груди. Леви закатил глаза. — Видел я, что, — проворчал он. — Забываешь пообедать, задерживаешься без ужина на работе, покупаешь новые рубашки, чтобы не стирать старые. Особенно сейчас, во время такой классической запары в жизни каждого учителя (и замдиректора) под названием окончание триместра (контрольные у старшеклассников в частности). Уходя с головой в работу, Эрвин забывал поесть. Леви в любое время забывал, тут ничего удивительного, а без контроля со стороны Эрвина («Важно есть несколько раз в день, Леви, и не чаем!») они оба забывали на раз-два. И если за себя Леви не переживал, не обрёл такую привычку за всю жизнь, то с Эрвином дела обстояли иначе. Ученики, изредка поднимая головы от учебников и тестов, видели, как по двору сурово топает маленькая фигурка в высоких чёрных ботинках, капюшоне чёрной толстовки и синих штанах от униформы, а через какое-то время возвращается с кофе и булочками. Заметив интерес со стороны школьников, маленькая фигурка злобно зыркала на них из-под промокшей чёрной чёлки, и школьники возвращались к подготовке к контрольным, но более нервными. Затем маленькая чёрная фигурка несла быстрый перекус в кабинет замдиректора, и какое-то время никто из кабинета не показывался. — Сколько, по-твоему, у меня денег? — улыбнулся Эрвин. — Судя по этому матрасу, ты миллионер, — совершенно серьёзно сказал Леви. — Рад, что тебе нравится моя кровать. — Ты на ней тоже неплохо смотришься. У Леви теперь был ключ от квартиры Эрвина. В августе ещё он подсчитал, что ночевал у Эрвина чаще, чем у себя дома (шкафы эти ещё книжные), а к середине осени они оба решили, что уже не молодые, по гостям постоянно бегать, и обменялись ключами. Последнюю неделю Леви заканчивал работать раньше Эрвина — во столько, во сколько и полагается, если бы кое-кто, учитель Смит, не перерабатывал допоздна — и приходил к нему домой. Искал в холодильнике, что приготовить на ужин, пил чай в кресле, окружённый книжными полками, прибирался. Последнее особенно необходимо, когда хозяин квартиры в порывах рабочего вдохновения оставляет творческий хаос во всём доме. В новом шкафу Леви находил проверенные сочинения от учеников и папки с документами. На журнальном столике действительно лежали журналы — успеваемости, а раковина на кухне в первый же вечер после контрольных была заставлена чашками из-под кофе. Леви не собирался, как смиренная жёнушка, ждать Эрвина, пока тот не вернётся с работы, но потом увидел кровать. Огромная даже для двухместной, с упругим ортопедическим матрасом и удобными подушками, которые хитро повторяли форму головы. Болтая ногами над полом, Леви понимающе покивал: комплект для отдыха людей за 30 просто шикарный. Полежав на матрасе, Леви понял, что значит расслабленная ненапряжённая спина. В тот день, придя домой, Эрвин нашёл на кухонном столе еду, накрытую тарелками и полотенцем, чтобы не пропало тепло, на дверце шкафа — свежевыглаженную рубашку, а в кровати — свернувшегося клубком Леви. — Спасибо, я уже думал, ты не разрешишь с тобой лечь, — Эрвин смеётся ему в ухо, и Леви немного щекотно от дыхания. Он просовывает руку ему под бок, обнимает, положив ладони на лопатки, и фыркает, когда чужое тело его придавливает к кровати. — Пока на последней электричке ехал? — уточняет Леви. Эрвин целует его в макушку, глупый маленький жест, от которого Леви вдруг чувствует себя тоже глупым (если пошутишь про маленького, Смит, точно будешь спать на диване). — Леви... — виновато и жалобно тянет Эрвин и целует в щёку за смирившийся взгляд. — Тебя спасло то, что завтра суббота, — ворчит Леви и подползает повыше, их лица теперь на одном уровне. В тёплом свете ночной лампы зрачки глаз Эрвина большие, они заполняют светлую радужку, и Леви удивляется тому, как в разное время суток его глаза выглядят по-разному. Ясные глаза кажутся бездонными, как звёздное небо, которое сияло над ними на пляже, а черты лица становятся острее от ночных теней. Тогда у Эрвина тоже были большие зрачки, будто он был одурманен алкоголем, звёздами и летом. — Не вижу логической связи, — спустя мгновение или два отвечает Эрвин, на его губах улыбка, и Леви сам не замечает, что улыбается ему точно так же. — Это значит, что можно долго не спать, — говорит Леви, пока их губы соприкасаются и последние слова не стираются между ними. Приятно поцеловать его, забраться сверху, лечь на него, ощущая тяжесть рук на пояснице, уж насколько Леви не любил никогда излишний физический контакт, настолько долго теперь целует, чувствуя волнение в груди — своё или чужое? Мысль приходит невовремя, в такие моменты вообще всё невовремя, кроме прикосновений. — Если ты не устал. Как у Эрвина сейчас хватает выдержки и не стиснуть его, не захватить совершенно в плен объятий и поцелуев, никому из них двоих непонятно, Леви смотрит чёрным котом, вроде серьёзно, а вроде мило до неприличия, ну вы ж взрослые уже мужики, ну, а Эрвин смеётся тихо, его пальцы пробираются под домашнюю футболку, и Леви хмыкает: значит, не устал. — Если отвечу романтично, обещаешь не морщиться, что излишне сопливо? — Лучше молчи, а то у меня челюсть сведёт. До сих пор не могу отойти от той мелодрамы. И как тебе такие фильмы нравятся? — Предпочтения в кинематографе хочешь сейчас обсудить? — А зря у тебя в спальне плазма висит, да? — Чувствую конкуренцию. — Ну да, она просто огромная. — Леви... И так часто, наверное, он давно не улыбался. Лампа уже не горит, и они вроде спят, потому что у Эрвина синяки под глазами уже такие же, как у Леви, а Леви, вообще-то, совершенно не самовлюблённый, зато Эрвин Леви-влюблённый, каламбур дурацкий, но Леви смеётся тихо ему в шею, и они дремлют, уткнувшись друг в друга. Леви тянет руку, привстав, чтобы выключить лампу, когда слышит сопение у себя над ухом, и укладывается поудобнее, просовывает ногу между колен Эрвина, укладывает его руку себе на пояс, обнимает его, ткнувшись головой под шею, жарко, самое то для зимы. Что-то не даёт до конца заснуть, Леви ворочается и задевает коленом пах, тут же пихает Эрвина в плечо. Вместо слов — снова целует, говорить вовсе не хочется. Хочется — быть рядом. У Эрвина какая-то странная тяга зацеловать его всего, Леви не против, просто не привык, что его так обнимают. Под кожей разбегается тепло от поцелуев. В темноте заметен блеск его глаз. Эрвин наблюдает, как за каждым поцелуем следует короткая дрожь, сначала в теле, затем в дыхании, как рот приоткрывается беззвучно, а пальцы сжимают простынь. Леви тихий, но сколько же в нём выразительной красоты. Леви понимает по взгляду, о чём думает Эрвин, и фыркает, он уже не смущается тому, что может прочитать в ясных голубых глазах с залившим всю радужку зрачком. Эрвин спускается поцелуями ниже, и Леви свозит всю простынь с этого ортопедического матраса, хватает ртом воздух и тихо фыркает, когда Эрвин прикусывает нежное место на внутренней части бедра, у паха, Леви юнцом себя чувствует, перевозбуждённым настолько, что самое дуновение воздуха обжигает. Ладонь Эрвина кажется способной обхватить его полностью, и Леви, приподнявшись на локтях, склоняет голову на плечо, наблюдая. Золотые ресницы подрагивают, во рту горячо и тесно, у Леви брови изламываются от предвкушения и тягучих медленных движений. Эрвин поднимает взгляд, и Леви роняет голову назад, выдыхает шумно и подрагивает всем телом, Эрвин чувствует пальцами на бёдрах эту дрожь. Плавно и медленно, так нежно никто не сводит с ума. — Стоп! Нет! Ни за что, Смит, языком ты туда не полезешь! — Руками, значит, можно, а ртом нет? — Тогда и не вздумай целоваться потом! Угроза действует, и Эрвин, хмуря брови, прикусывает его под бедром, у самой ягодицы, вызвав у Леви инстинктивное желание стукнуть его пяткой. Эрвин ловит его ногу, обхватывает пальцами щиколотку, и ведёт губами и языком вверх, от бедра до воинственной пяточки, Леви фыркает, щекотно в местечке под коленом. Эрвин облизывает щиколотку, и Леви закатывает глаза: миллиметр дальше, и точно целовать не стану. Леви хочется прикрыться, придумал же, задрать его ногу себе на плечо, а Эрвин почти так и делает, поднимается поцелуями к коленке, а пальцами проталкивается внутрь. Тут же становится, в целом, похер на все предыдущие заявления, потому что внизу тяжелеет, томно, горячо, и Леви сдаётся, тянется к пальцам. Такой простой в желании получить удовольствие, что Эрвин снова сдерживается, чтобы не оставить школу без уборщика в связи с тем, что замдиректора заобнимает его, никогда не выпустит из рук и из кровати и, может быть, съест. Леви уже даже смотреть на него не нужно, он чувствует обожание к себе и от этого становится легко. Пальцы пробегают по позвоночнику, отвлекая от неприятных ощущений, Леви фыркает, что-то про плазму шутит, Эрвин смеётся ему в плечо, подходящее время для шуток, им обоим нравится. Леви сидит на Эрвине, опускается медленно и избегает поднимать на него взгляд, смотрит только вниз, на подрагивающий живот Эрвина, на мышцы, что напряжены у обоих, на место, где они соединяются. Если посмотрит в глаза, можно вообще больше не взывать к его разуму. А ты ещё можешь здраво мыслить, да? Эрвин целует его в лоб, убирая волосы назад и стирая капли мелкой испарины, дома совсем не жарко, но им всё равно, потому что свой дом они уже нашли. Сегодня всё как-то особенно мягко и плавно, Леви искусал все губы от того, как пробирает каждое движение, каждый взгляд, который он смазанно ловит своим. Эрвин подхватывает его, и Леви ахает, падая на кровать, коленями обхватывает бока Эрвина, тот держит его на весу, только лопатки да голова на кровати, остальное — в воздухе. Из-под ресниц его взгляд совсем поплывший. Эрвин слышит, как дыхание на мгновение замирает, замечает напряжение в мышцах пресса и ягодиц, чувствует, чувствует, как Леви разбивается на части. Плечи даже саднит от того, как сильно сжал Леви пальцы, он утыкается лбом в плечо и что-то бессвязно шепчет, Эрвин разбирает только своё имя, вскрикивает и сжимает его шею в объятии. Он тяжело дышит, его всего пробивает удовольствие, белёсыми каплями липнущее к животу Эрвина, он целует его, ластится, облизывает его губы, и Эрвин наконец может позволить себе сжать его всего, обнять, забрать совершенно и только себе. Они лежат, тяжело дыша, и смотрят в потолок. На часах уже почти три ночи. В нормальное время светлеет уже, но декабрь решил отличиться. Да и все нормальные люди спят уже. Это они. Отличились. — Не понимаю, голова гудит от усталости или ещё... от чего... — Немолодой уже, так поздно на работе задерживаться. Зато спина у тебя точно болеть не будет завтра. — Надеюсь, тебе поможет этот волшебный матрас. — Он соседям разве что помог, не скрипит, ничего... — Им и так тебя слушать понравилось. — Ага. И тебя, когда я тебя за сосок куснул. — Это было неожиданно! — А мне приятно. Не задерживайтесь на работе. Дома вас ждут кусачие коты.