Мы влюбились в октябре

Драко.

15.10.1996.

Мы влюбились в октябре, поэтому я люблю осень. Меня всегда чертовски раздражала осенняя сырость и вечные дожди, но стоило мне лишь найти в её глазах нечто, разжигающее огонь внутри меня, как всё буквально перевернулось вверх дном. Было холодно, чертовски холодно. Но только снаружи. Внутри меня согревало что-то слишком тёплое. Я буквально сгорал. Я не мог понять, когда это произошло. Всё, что я помню, — внутри меня сломалось что-то старое, давая место новому, и я не знал наверняка, насколько это было хорошо или плохо. Так было нужно. Мне нужно было сгореть заживо. — Что ты тут делаешь? — Мы всегда встречаемся в одно и то же время, в одном месте, разве не удивительно? — она отвечала вопросом на вопрос, удивлялась, как всегда. Её восхищало абсолютно всё, даже до жути простые вещи и то, что не заслуживало её внимания. — Более чем, — я решил перевести всё в насмешку, но от этого её глаза загорелись ещё сильнее. Уверен, я бы сгорел, если подошёл бы ближе. Эти вечера вошли в привычку. Она приходила на Астрономическую башню после отбоя, утверждая, что ради меня могла бы нарушить все существующие правила сразу. — Я не узнаю тебя, Грейнджер, — я видел, как в её глазах загорался огонь, — неужели я порчу тебя, а? Она садилась рядом со мной, осторожно дотрагиваясь до моих холодных рук. Обжигала своим присутствием. Удивительно, но у меня никогда не возникало желания ответить ей язвительными подколками, к которым, как мне казалось, у неё выработался иммунитет. Думаю, мы уже переросли это; ненависть слишком въелась даже в воздух, и давно пришло время для чего-то большего и вечного. Но, возможно, это должна была быть более сильная ненависть? — Ненавижу тебя, — она словно смеялась над моими мыслями. это звучало слишком громко, но, чёрт, я всегда был готов отдать все за эти два слова. Лучше, чем до банальности наивное «люблю тебя». Наверное, я действительно плохо, просто отвратительно влиял на неё тогда. — Будешь? — иногда я протягивал Грейнджер одну из до тошноты надоевших сигарет, зная, что она откажется. Просто хотелось слышать её голос. — Издеваешься? Она всегда возмущалась, когда я курил при ней, но в конце концов смирилась, а жаль. Грейнджер выглядела безумно милой, когда злилась, меня всегда особенно очаровывал яркий румянец на её щеках и её раздраженный тон, ставший таким родным за это время. Я отдал бы все, чтобы услышать её «Эта отрава однажды убьёт тебя» снова. Кажется, курение слишком хорошо олицетворяло мои внезапные чувства. Очередная вредная привычка. В первый раз — «просто попробовать», во второй, когда особенно плохо, — «это точно последний раз», и в третий раз — потому что чертовски сильно, смертельно зависим, и уже нет смысла отрицать это. Я видел, как пепел падает вниз, растворяясь в тумане, и думал, что когда-нибудь сорвусь точно так же. Меня удерживал лишь один человек, и это было так хрупко и мимолетно, что, наверное, ничего не меняло. Но мне не хотелось думать. Мысли слишком угнетали, и боль куда острее ощущалась в её присутствии. Сквозь дым и запах никотина мы смотрели на россыпи звёзд. Скорее, смотрела Грейнджер, пока я незаметно пересчитывал её веснушки — ровно пятнадцать — единственные звезды, до которых я мог дотянуться. Остальных достойна лишь она. За первые пару недель я уже знал все её привычки как свои десять пальцев. Грейнджер всё время читала, словно давая мне время молча наслаждаться ей. Мне не хотелось ни говорить, ни слушать. Достаточно тишины, и она становится общей куда быстрее, чем слова. Ветер вплетался в её непослушные волосы, а глаза изредка наполнялись прозрачными слезами. — Серьёзно? Ты плачешь над книгой? После всего, что тебе пришлось пережить? Она с трудом отрывалась от страницы, и я видел, как дрожали её покусанные губы. — Не все такие бессердечные, как ты. И она снова была права. Ей, в отличие от меня, удалось сохранить свое сердце. Моё же давно обуглилось и удивительно, что ещё продолжало биться. Во мне было слишком много тьмы для её света. Между нами никогда не было искренности. Как минимум, с моей стороны. Только влечение и привязанность. Я знал, что это ошибка, но в нашем случае не могло быть искренности. Иначе я бы просто потерял её, хотя, наверное, стоило подумать о том, что это произошло бы в любом случае. Но я был слишком одержим ею, чтобы видеть реальные проблемы. Ещё тогда я знал, что Грейнджер будет только моей. Ещё тогда, когда наши губы слились в страстном поцелуе. Мы столкнулись, слились воедино. Меня не волновало ничего, кроме её пьянящего тепла. Мне хотелось чувствовать, как её горячие руки нежно перебирали мои волосы, вцеплялись в мои запястья. Хотелось сдаться. Она всегда заставляла меня сдаваться. Оставлять свою режущую ненависть и приходить безоружным. Она показала, что меня возможно любить, и я был с ней из-за этого в первую очередь. Мне больше ничего не было нужно. Нас укрывала тишина, иногда разрезаемая тихим уханьем сов. Я забываю обо всем, наверное, мир остановился только ради единственной минуты счастья. Для меня это было уже очень много. Не говоря о ночи — вечность внутри бесконечности. Дело было не в страсти и поцелуях, дело было в моей боли, в нашем синхронном дыхании, и в том, как это позволяло нам забыть о том, что творится вокруг. Я хотел бы признаться ей в любви как в её любимых фильмах и наивных романах, где все получается так легко, но, чёрт, я недостоин. Наверное, только конец света заставил бы нас быть вместе. Чувства в нашем случае — апокалипсис. Поэтому я говорил о любви наедине с собой. В голове, надрывным шёпотом. Я бы не смог, но эти слова спешили говорить пока что только наши руки и губы. У меня никогда не хватало сил сказать это ей в лицо. Во мне тлела и будет тлеть ещё вечность любовь, разъедая меня изнутри. Я не умел говорить о чувствах и никогда не смог бы описать, что творится внутри меня, когда я рядом с ней. Но я хотел любить. Хотел дарить тепло, хотя мне самому его слишком не хватало. Это была только наша тишина на двоих. Она должна позволить нам забыть об опасности, словно все по-настоящему хорошо. Так, как она этого достойна. Она никогда не расспрашивала меня о моих тайнах, хотя, возможно, догадывалась, что я могу скрывать. Грейнджер слепо верила мне. верила больше, чем себе. Мне нужно было оправдать это. Или опровергнуть. Я пытался поговорить с ней о том, о чем не заходила речь в приличном обществе. О своей тьме. И она принимала это. Любить меня — как искать спасения у утопающего. Рано или поздно мы оказались бы на дне вместе, но она не стала бы считать ошибкой даже это, зная при этом, что сделала только хуже. Чувства убивают. Особенно её чувства ко мне. И она обязана понять это. Но её проблемой был дар верить в лучшее до последнего. Иногда мне начинало казаться, что она боялась меня. Моей истинной сущности. Или, что вероятнее, наоборот, — тех, кто считался достойными ее. Мы прятались в Выручай-комнате, в самых тёмных нишах, на холодном полу среди библиотечных полок, там, где мы будем недоступны абсолютно всем. Грейнджер любила класть голову мне на плечо, особенно, когда была разбита. Я никогда не умел поддерживать, но она нуждалась в моей защите, хоть и боялась показывать это. Она не хотела, чтобы кто-то кроме меня видел её слабость. Перед ними она должна была быть сильной, передо мной — той, кем была на самом деле. Со всей болью, счастьем и слабостями. И поэтому у меня была причина отвечать ей тем же. Первая ступень на пути к доверию уже наверняка подойдена, но только и всего. Я бы никогда не осмелился посмотреть ей в глаза. Грейнджер обладала способностью читать по одному взгляду, и не имело смысла защищаться напускным холодом. Это было и не нужно. Мне нужно было время, чтобы быть собой, и такая возможность предоставлялась мне только рядом с ней. Я позволил Грейнджер увидеть то, что было недоступно остальным. Лишь для того, чтобы она не разочаровалась потом. Думаю, для этого пришло время. — Это ничего не значит, — она улыбалась сквозь слезы, смотря на угольно-черную змею, выжженную на моем левом предплечье. Это было словно насмешкой. Грейнджер видела во мне только свет, настойчиво игнорируя сильнейший поток грязной тьмы. Она была чертовски наивной. Я всегда ненавидел это качество в людях, но в ней это было самым прекрасным. — Ты доверяешь Пожирателю смерти? — Я доверяю тебе. Она с трудом сдерживала дрожь в руках каждый раз, когда касалась меня. Словно и не было никакой хвалёной гриффиндорской прямолинейности. Грейнджер сглаживала все острые углы, когда дело касалось моих проблем. Она жалела меня, чёрт, как сильно жалела. Грейнджер проводила дрожащими пальцами по моим шрамам, о которых мне хотелось бы забыть, но с ней даже они приобретали другой смысл. По сути, эту мою сторону видела лишь она. Она вновь и вновь касалась очередных белых полос. Без отвращения. Даже с каким-то восхищением или, возможно, любовью. Не так, как это сделали бы другие. Она находила во мне прекрасным всё, что я в себе яростно ненавидел. Грейнджер не спрашивала ни о чем, она знала все. Видела меня насквозь; притворялась, что все хорошо, чтобы разделить мою боль; так, будто бы я не был тьмой; так, будто бы я заслуживал её тихих утешений, её полных нерешительности касаний. Я не мог бы назвать это любовью, но мне определённо нравилось слышать её шаги на лестнице и то, как неловко мы сталкиваемся в коридорах во время занятий. Кажется, мне никогда не было места здесь. Имела ли чья-то защита смысл, если от себя невозможно убежать? — Я уничтожу тебя. — Это будет крайне приятная смерть. Она думала, это лишь игра. Надеялась, что все будет по-прежнему. Но по-прежнему не будет уже никогда. — У меня есть способность разрушать все вокруг себя, вот увидишь, — она лишь качала головой в ответ на мои слова. Буквально пара месяцев, и мне представился бы шанс подтвердить свои слова. Мне предстояло уничтожить себя в одиночку, но тянул её за собой. Но я продолжал целовать её до умопомрачения. Забываться в любви. Все, что угодно, только не думать о будущем, чёрной бездной расстилавшимся передо мной. — Мне страшно, Драко… — приглушенный умоляющий шёпот вырывается из её пересохших губ. Я был готов слушать бесконечно, как она повторяет моё имя. Хотя я не имею право даже на это. — Мне тоже. Мои глаза кричали: «Целуй меня. Неистово. Страстно. Неудержимо. Пока мы ещё можем чувствовать. Нам не нужны слова.» Немая, но такая громкая мольба. Словно сама Смерть стояла над нами в этот миг. И Грейнджер тоже чувствовала это. Любить меня — смертельная опасность. Но это лишь увеличивало её влечение. Страсть отчётливо читалась в её медово-карих глазах. Я знал её слишком хорошо, и меня буквально сводило с ума осознание этого. Я начинал замечать в тебе ту красоту, о которой ты сама даже не подозревала — выбившиеся кудри, встревоженный взгляд, шрамы, спрятанные под идеально белой рубашкой, дрожащие руки и острые лопатки. Я мог сотни раз с идеальной точностью воссоздавать её образ в своих мыслях, читать её, как книгу, послушно открывающуюся на любой странице только для меня, видеть, как её душа отражается в её глазах. Грейнджер состояла из мелочей, которые видел только я. Значило ли это, что между нами действительно что-то было? Определённо. Каждый раз, когда она находилась рядом, между нами словно пропускали сильнейшие разряды тока. Мечты об идеальной любви, за которые мне приходилось цепляться, чтобы не утонуть, но в итоге это лишь добивало меня, придавливало ко дну. — Как думаешь, кто-то знает о нас? Нас. Как удар по голове. Как будто это чёртово «мы» было таким крепким и вечным, но в то же время простым, что о нем можно было упоминать через каждые пару слов. — Нет. Ты — мой самый светлый секрет. Так нужно. Только пока… пока. Если бы мне платили каждый раз, когда я повторял это, я был бы самым богатым человеком во всей Магической Британии. Я хотел для неё счастья и видел в ней больше, чем девушку, которую можно позвать, когда становится слишком много проблем. Я хотел, чтобы Грейнджер была моей, хотел просыпаться рядом с ней каждое утро и чувствовать приторный запах её любимого кофе, исходящий от её волос. Свобода всегда была моей мечтой, но это невозможно. Мы слишком разные, но, как я заметил, людям несвойственно любить тех, кто идеально подходит им и является точной их копией. Они медленно и неизбежно притягиваются к своим полным противоположностям во всех отношениях. Видимо, усложнение жизни всегда было в крови у большинства. Только в фильмах любовь ощущается как нечто лёгкое и приятное, но на деле она причиняет куда больше боли, чем ненависть. Быть рядом с ней — как то самое желание надышаться перед смертью из одной маггловской поговорки. И при этом от каждого следующего вдоха желание умереть становилось все невыносимее. Я бы не смог просыпаться с осознанием счастья, как бы сильно мне этого не хотелось. Я бы умер, ведь никто не будет плакать. Все были бы рады моей смерти. Но, в очередной раз находясь одной ногой на том свете, я вспоминал, что меньше всего хочу видеть слезы в её тёплых карих глазах. Знать, что Грейнджер будет плакать. Разбив ей сердце, я не смог бы избавиться от своей боли. И это, как ни странно, оставаливало меня. Когда пелена боли застилала мои глаза, окутывала все тело, её нежные прикосновения становились для меня чем-то важнее воздуха. — Всё в порядке, Драко. Это пройдёт. Я рядом, — я не видел её, но чувствовал, как тонкие пальцы осторожно перебирают мои волосы. У меня не хватало сил открыть глаза, но мне было достаточно её голоса, тихо читающего вслух. Мне хотелось просыпаться по утрам ради этого. Иногда она ложилась на мои колени, захлебываясь в слезах, хотя знала, что я сделаю только хуже. Ей просто нужен был я. И я должен был ответить ей нежностью, но лишь ломал все собственными руками. — Почему?.. — В этом слове было так много. Вся наша боль, огромная стена между нашими мирами, которые однажды столкнуться, создавая собой нечто безумное, непонятное другим. Почему? — Настанет время, когда тебе придётся бежать. Без меня и без моей помощи. И в твоей голове не появится даже мысли о том, чтобы оглянуться, пока я, возможно, буду умирать. Тебе придётся бросить меня, и сколько раз ты не повторяла бы, что перед лицом опасности выберешь меня, тебе не останется ничего, кроме как выбрать себя. Хотя все говорят иначе. Как же я был неправ. «Все говорят иначе»? Но она — не все. И в этом её наша проблема. Гермиона, чёрт возьми, Грейнджер заставила меня усомниться в своей стороне в этой войне. Усомниться в себе, в том, что казалось бесконечным, как холод внутри меня. Я не заметил, как моё «я» перестало существовать, и на его место стало «мы». Меня не было без неё. Она разрушила все, что было до этого, и, как ни странно, мне не хотелось что-то меня. Этим она отличалась от других. Она светились по-другому, и её света хватало на двоих. Я боялся, что однажды перестану удерживать свою тьму. Мы были лишь чьей-то плохой историей. И тут априори не могло быть хорошего конца, ведь, по сути, не было ни чёрного, ни белого. — Мне бы ужасно хотелось все исправить. Я знаю, что уже слишком поздно, но это желание слишком сильное, чтобы противостоять.