Мы влюбились в октябре

Гермиона.

9.10.1996

Я всегда любила осень, но только с ним она приобрела особое значение. Эти три месяца никогда не значили для меня достаточно много, чтобы быть памятными. Из особенного мне приходили в голову лишь первая поездка в Хогвартс и несколько дней рождения. Остальное было муторно-серым. Размытым. В них не было меня. Такие воспоминания, скорее всего, имелись у каждого второго. Если бы пару лет назад кто-то сказал мне, что бесконечно пустующее место в моем сердце займёт Драко Малфой, то я рассмеялась бы этому безумцу в лицо. Но именно Малфой стал тем, кого я вспоминала с нежным трепетом, как самое лучшее, что случалось со мной. Он был отвратительно красив. Словно по его венам разливался чистейший яд, пахнущий мятными сигаретами и чем-то, чем, наверное, могла бы пахнуть боль, если бы у неё был запах. Он был просто пронизан этим. Особенно, глаза. Раньше я удивлялась тем, кто влюбляется в его взгляд — только холод, ничего тёплого и живого. Рядом с ним всегда, пусть очень тонко и едва ощутимо, но все же была Смерть. Я никогда не могла представить себе ни его смех, ни слезы. Эти понятия были совершенно несовместимы с ним — точнее, с тем, что он выдавал за себя, опустевшей оболочкой. Наверное, мне стоило лишь узнать его немного ближе, но тогда...я не думала об этом. Меня просто убивало абсолютно все в нем. Мы почти не сталкивались, лишь изредка мне в спину прилетали несколько слов-кинжалов, которыми так легко бросался Малфой. Он состоял из ненависти, боли и страха, и скрыть это было невозможно. Мы не были достаточно хорошо знакомы, но я всегда видела его насквозь, словно его душа состояла из прозрачных осколков, слишком острых, но чертовски хрупких. Это было быстро. Каждое его действие, каждый взгляд что-то значили, и я заметила это слишком поздно. Мы уже столкнулись, да и этого все равно было не избежать. Между нами стоял огромный магнит. Это было неправильно, вынуждено. Слишком коротко, но значительно, будто длилось вечность. Когда он стал мне так близок? У нас было крайне мало общего. Но рядом с ним я чувствовала что-то особенное. Не плохое и не хорошее. Что-то, что можно чувствовать только рядом с ним. Почему я была другой рядом с ним? Как бы я не пыталась похоронить свое влечение к тебе — сердце обмануть невозможно. Впервые испытав чувства к нему, я нарушила все существующие запреты, но это было самым правильным решением за всю мою жизнь. — Я...извини, я не мешаю? — чёрт, надеюсь, он не слышал этого неуместного лепета. Сколько раз я бы не приходила, Малфой всегда курил здесь. Наверное, мне стоило хотя бы раз перечислить все правила, но меня всегда что-то останавливало. Надо сказать, он был из тех немногих, кто умел курить красиво. Дым, застилающий глаза, хриплое «Грейнджер» между судорожными затяжками — он словно нуждался в этом больше воздуха. И эта привычка ему чертовски шла. Наша осень пахла мятным пеплом, пылью и ненавистью. Мы были так высоко, что, казалось, нас никто не найдёт. Тишина проникала в лёгкие. Хорошая девочка и плохой мальчик. Это явно не про нас. Я видела в нем гораздо большее, чем остальные. Его нельзя было назвать отсутствием света, скорее, недостатком тепла. Но это было объяснимо. Холод был чем-то вроде обезболивающего для его души. Он не был тьмой. Просто его свет был другим, не доступным многим, скрытый за стеной усталости и страха перед неизвестностью. Но он не был достоин такой жизни. И мне хотелось понять его ещё лучше. Я видела, что происходило с ним и хотела разделить эту боль. Хотела сказать, что происходило внутри меня, каждый раз, когда он проходил рядом, но безумно боялась слова на «л», состоящего из шести букв. Оно горело на моих дрожащих губах, но я никогда не решилась бы сказать это. Я любила тебя, не хотела думать о тебе,  но ничего не могу сделать с собой. Я не боялась любви. Я боялась твоего отказа. Но тот шаг, на который я не могла решиться, сделал он сам. Он ненавидел ждать. — Грейнджер..? Расстояние между нами было крайне мало, но в то же время непреодолимо. Наверное, так выглядела бездна между любовью и ненавистью. И на этот раз Малфой был крайне осторожен. Ведь сорваться было слишком легко. — Просто сделай это, — на его губах заиграла знакомая ухмылка. Нас не видел никто, и это лишь придавало решимости. Вокруг не было ничего. Весь мир замкнулся на его пахнущих мятой и пеплом губах, таких горячих и нежных, его касаниях и адском пламени страсти, сжигающем заживо. Любовь казалось глупой шуткой, отчего чувство тревоги и страха сдавливало горло, норовясь уничтожить даже малейшие намёки на чувства. Но океан его свинцовых глаз и бездна запутанной души слишком затягивали, чтобы найти в себе силы сопротивляться. Весь мир сжимался до размеров точки, и прозрачно-серый холод заполнял все вокруг. Где-то внутри было тепло, самый настоящий пожар. И, кажется, я уже обнаружила его, пусть и так неосторожно. К чёрту. Если любовь — ад, то нам самое время гореть. И теперь эти слова были выжжены в моем сердце его твёрдой рукой. Спустя много лет, наверное, я буду каждую ночь вспоминать его как самого прекрасного из тех, кто пытался сломать меня. Мне хотелось быть для него всем. Чем-то, что могло бы остановить его от падения в пропасть. Или, возможно, мне хотелось упасть вместе с ним. Мне больно было думать о том, что все это лишь временное исцеление, когда мы сидели на Астрономической башне, крепко сцепив мизинцы в немой клятве, о смысле которой каждый должен был догадаться сам, и это казалось настолько вечным, что я не могла представить свои вечера иначе. Ветер пробирал до костей, и в особо холодные ночи он давал мне свою мантию. — Простудишься, Грейнджер. — Никогда бы не подумала, что он может быть таким заботливым. — А ты? Он смотрел в пустоту, и мне едва удавалось разобрать шёпот: «Мне уже плевать». Он разучился верить в любовь. Для него это было ненормально. И красивые речи о чувствах явно были бы слишком циничны для его уст. Только страсть и резкость, при этом сочетающиеся с отчаянной заботой, которой так не хватало ему самому. Мне так хотелось остановить время, чтобы эти мимолетные кричащие проблески света в его глазах не исчезли так внезапно. Малфой был другим. Не таким, каким его видели все. В нем существовало ещё что-то, кроме ненависти, но это тепло убивало безразличие окружающих. Он знал, что не заслуживает любви после всех своих ошибок. Не заслуживает даже ненависти. Его судьба — умереть забытым, как ужасное бедствие. В сердцах многих он уже мёртв, но в моём будет жить вечно. Кажется, часть его души была во всем, что я люблю. Или, скорее, многое, что являлось значимым, значило для меня что-то только благодаря тесной связи с его образом. Иногда он предлагал мне закурить, и отказываясь, я ловила себя на мысли, что сигарета до безумия гармонично смотрится в его словно выточенных из белого мрамора пальцах. — Думаю, ты слишком много куришь. Никогда не смогу понять, как ты дышишь этой гадостью с таким удовольствием. Мне нравилось видеть, как на его бледных губах играет привычная усмешка. — Чего и следовало ожидать от такой, как ты. Удивительно, как ты меня терпишь. Я не терпела. Мне хотелось наслаждаться до головокружения каждым моментом рядом с ним. Задыхаться в любви к нему. Я любила в нем все, что он в себе так яростно ненавидел, и без этих качеств я бы не смогла полюбить его снова. — Это однажды убьёт тебя. — Если ты не сделаешь это первой. Мне нравилось, каким он был неправильным. Как он выпивал крепкое вино или огневиски перед тем, как поцеловать меня, чтобы забыть о боли, как устало закрывал глаза, когда я читала вслух — неважно, что именно: романы или заданные по Истории Магии параграфы. — Я просто хочу слышать твой голос. Он ложился на мои колени и, перебирая пряди моих волос, расспрашивал о том, как прошёл день, словно не был рядом почти круглосуточно. Иногда он просто молчал, и мне не нужно было спрашивать. Мы научились любить друг друга без слов. — Я безнадёжен, — всё, что он мог ответить на мои немые вопросы. Каждый день в нем затухали и ещё быстрее загорались новые надежды, и я никогда не могла угадать, каким будет следующий вечер. Что-то вроде целой эпохи наших жизней, помещенной в один день. — Я не могу без тебя, ты знаешь? Я не знала, плакать или улыбаться. Говорило ли в нем сердце или разум, затуманенный дорогим алкоголем? Это не имело значения. Я знала, что ему можно верить. — Ты пьян. — И? Я не смогу дышать без тебя и через час, и завтра, и через несколько лет. Когда ты наконец поймёшь, Грейнджер? Эти слова заставили меня задуматься. Он был зависим от курения, боли и, возможно, наших вечеров. Но был ли он так зависим именно от меня? Ему нужен был кто-то, кто сможет страстно проявлять свои чувства, любить целую вечность. Малфой был для меня особенным, таких, как я, у него было миллион. Вокруг него всегда было много девушек. И все они были в сотни раз красивее меня. Но он избегал их, предпочитая одиночество или вечера со мной. При этом мне никогда не удалось бы поверить, что он действительно чувствовал ко мне то, о чем говорил. Возможно, я не была такой желанной, как остальные, но он доверял мне. Малфой доверял мне больше, чем порой самому себе. — Грейнджер, ты точно хочешь увидеть это? — этот вопрос всегда был предзнаменованием чего-то плохого. Я почувствовала, как его тревожность наваливается на мои плечи даже за те несколько секунд, что потребовались ему, чтобы закатать рукав идеально выглаженной рубашки. Весь мой мир сосредоточился на чёрном, словно обугленной Метке и свинцовых глазах напротив. Все вокруг наполнилось серой и сгоревшей, как пепел, горечью. Это не было неожиданно, и потому не так больно. Но очень тяжело. Словно насмешка надо всем, что нам удалось выстроить, хотя ничего не рушилось. — Драко...— я не думала, что так быстро смогу начать называть его по имени не только в своей голове. Это всегда было выше моих сил. Малфой выискавыл в моих глазах хотя бы намёк на презрение, предательство, ненависть. Что угодно, но не слёзы. Он не мог ожидать этого даже от меня. — Что ты скажешь на это? — Я не уйду. Нас разделял один шаг. От любви до смерти. От любви до отчаяния. Меньше всего я хотела сделать его жизнь пустым существованием. Мне представилась возможность открыть его сердце, ключ к которому ты не доверяешь никому. И я не должна была уничтожить его. Ведь по какой-то причине он все ещё  бережно хранил мои чувства. Я попросту не имела нарушить эту связь между нами, словно она являлась чем-то священным и неприкасаемым. Меня сводило с ума осознание того, что существует душа, похожая на мою всем, и ничем одновременно. Признания, решительно принесенные ранее казались пустым звуком, и ничто уже не казалось более реальным, чем боль. Было уже нечего терять. Было не страшно оступиться, и я никогда не стала бы думать, что отвернувшись тогда, смогла бы отпустить. У меня не было иного выхода. Мне было больно из раза в раз повторять это отвратительное «все в порядке». Потому что все не должно быть в порядке. Без боли не было бы ничего. Не было бы желания дарить ему любовь. Не было бы желания пойти с ним против всего мира, если мир будет против него. Не было бы желания быть с ним и жить ради нас. Наша любовь состояла из боли. Я клялась себе, что никогда не пойду на такие жертвы ради кого-либо. Клялась и нарушала эту клятву уже в тысяча первый раз. Это было жизненно необходимым. Я тоже была зависима. Казалось нелепым романтизировать. Говорить о чувствах и нежности, не проявляя её, как это делали многие, было крайней степенью нелепости. До жути смехотворно. Когда человек ломается, все, что ему нужно — руки, которые смогут удержать от падения в бездну. Остальное совсем необязательно. Я видела, что Малфой держался изо всех сил. Он не хотел умирать, как бы легко не говорил о смерти. Он цеплялся за все, что могло удержать его здесь ещё хотя бы на пару мгновений. Об этом говорило буквально всё: то, как его дрожащие от чертовски сильной, порой нарастающей тревоги, резко и грубо вцеплялись в мои запястья, как его глаза будто случайно встречались с моими, и я видела, как в них отражается разбитая и запутанная душа, как на совместных заданиях по зельеварению он старался «невзначай» касаться меня все чаще и чаще, запоминая каждый участок кожи, как посреди ночи меня будил его хриплый от легкой простуды и избытка никотина голос, отчаянно повторяющий моё имя. Он так боялся, что я исчезну, как и те, кто обещал ему заботу и нежность. Они говорили, что чувсвовали, но чувствовали ли? — Останься со мной, — тихий всхлип вырвался из его дрожащих губ. Малфой нуждался во мне, и это было так страшно. Видеть, как он ломается. Прозрачные слезы, почти незаметные в помутневших глазах цвета ртути, скатывались по его почти прозрачной коже, повторяя нежно-голубые дорожки вен, осколками падали на мои руки. Отчаяние буквально физически держало его в своих костлявых руках. Больше всего на свете я боялась снова увидеть его таким. Тогда я поняла, что значит «тяжёлые слезы». Он держал меня так крепко, словно боялся, что я действительно могу исчезнуть. Раствориться, как очередная разбитая мечта. — Пожалуйста... — не просьба. Самая отчаянная мольба, которую я слышала. Он никогда не просил, поэтому я была уверена на все сто — за него говорила боль. — Я здесь, — у меня едва хватило сил коснуться его. Но, думаю, это был единственный выход. — Это скоро закончится, клянусь, — Моё присутствие было для чем-то сверхъестественным, невозможным. Он говорил, что недостоин моей любви, но я считала, что он достоен всего мира. Они просто не понимали, — Всё будет хорошо. Все хорошо. Я много раз повторяла эти слова снова и снова, пока он засыпал, лежа на моих коленях, чтобы поверить в них самой. Когда мне было плохо, Драко говорил тоже самое. Но куда страшнее было, когда его не было рядом. Когда он уходил, все рушилось, моё сердце выходило из строя. И я понимала, что то же самое чувствовал он. Я всегда была его тайной. Он так долго отвергал меня, но боль помогла ему признать свои чувства. Но это была не та светлая любовь о которой можно было мечтать несколько лет назад. У меня даже в мыслях не было сравнивать то, что происходило между нами с той лёгкой и наивной любовью, которой был пропитан воздух вокруг парочек, которые по иронии судьбы встречались буквально на каждом углу. Нам не хватило времени, чтобы влюбиться и прочувствовать, как влечение перерастает в нечто прочное и вечное. Боль сделала все за нас, позволяя чувствовать, но лишь то, что помогало держаться на плаву. Вынуждено, болезненно, но так необходимо. Это было темное слияние боли. Возможно, моя самая большая ошибка, но я чертовски рада, что совершила её. Его будущее должно было стать тёмным, и он знал об этом ещё с детства. С первого дня в стенах Хогвартса. От меня ждали света, спасающего души миллионов. Но свет и тьма не могут существовать друг без друга. Что-то происходило каждый раз, когда мы случайно сталкивались. Потому что это было не случайно. Мы оба избавляли друг друга от боли, но все так же по-разному: я исцеляла, а он разрушал. И в этом было наше единственное возможное предназначение. Все вставало на свои места. Я чувствовала, что именно там, где должна. С тем, с кем должна. Так, как должна. Я жила только рядом с ним. Я могла чувствовать, как наши пальцы переплетались и наслаждаться тем, как порой он касался меня кончиками пальцев, чтобы никто не видел и целовал меня в макушку. Я снова тонула, надеясь либо на быструю смерть, либо на его спасение. Что бы не происходило вокруг, мы нуждались в этом. Мир рушился за нашими спинами. Мир встал против нашей любви, но я так хотела этого. Кажется, спасение уже было найдено, ведь мы были здесь. Мы были живы. Мы были рядом. Главное — не думать о том, что происходило в действительности. Любовь как только наша альтернативная реальность. — Ты не знаешь, на что я способен. — Это не ты. Это тот, кем тебя хотят видеть. Ты другой, и я знаю это. — Это был мой выбор, и я сломался. — Я не верю. — Любого можно сломать. Драко не был слабым, но чувства делали его слишком уязвимым. Возможно, поэтому он пытался не любить. Но при этом он не был монстром, хотя уже перестал сопротивляться своей тьме. И заменить его кем-то другим, кто был бы абсолютно чист от тьмы — как заменить свечой солнце в надежде, что свет будет таким же ярким. Ведь он светил ради меня. И его свет сразу же угасал, как только кто-то нарушал нашу незримую связь. Я видела, как иногда он полностью погоужался во тьму, и помочь было невозможно. Он боялся своего будущего. Того, кем станет в будущем. Мы никогда не строили планы даже на ближайшие годы, как это делали другие. Кто-то продумывал десятилетия вперёд, мы жили последним свободным мгновением, чтобы вспоминать его в предсмертном забытии. Любой миг мог стать последним. Да и потом, было бессмысленно думать о будущем, если у нас его просто не могло быть. — Отпусти, Грейнджер. Ты копаешь нам могилу из-за своей чёртовой любви. — Я лишь хотела спасти тебя, но у меня не хватило сил, а ты не хотел бороться. — Я и не пытался.