Свой

       Их семье было всего полтора года — самое время, чтобы перестать пить настои во время течек и зачинать детей. Но Добролюб с Ратибором — братья, главы их пока небольшой семьи, убедили всех, что сначала нужно взять второго омегу.        Любомилу затея не понравилась, он, первый омега, приглашённый в семью, считал, что останется Старшим, понесёт первым и подарит семье её первых детей. Так было в его семье, так было во всех прочих семьях, какие он знал, первый омега становился Старшим.        — Любомил, ты будешь Старшим, — убеждал его Ратибор, когда омега на новость о втором в их семье недовольно свёл брови и заявил, что не даст своего согласия, а если мужья попробуют притащить омежку без оного, то и вовсе сбежит, опозорив молодую семью.        — Что же это за Старший, если в первую течку без трав делит альф с другим омегой! Позора не оберёшься, первым в семью пошёл, а первый приплод не я дам?        Деян и Дар переминались, не решаясь перечить главам, но и волнуясь, что слова омеги окажутся правдой. Вполне могло статься, что второй омега сейчас не пойдёт на пользу им — потому что не может пойти на пользу семье то, что сделает их первого омегу несчастным.        Но Добролюб с Ратибором стояли на своём: омега нужен им сейчас. И Любомил тогда сбежал на лесную опушку, не желая слушать никаких увещеваний, обиженный и расстроенный, что новая семья не даст ему то, чего обещала. Зло думал, как уйдёт в отеческую семью, хоть и опозоренного, но знал, что там его примут. Остался бы там пестуном*, помогал бы учить детей, да по хозяйству. И чёрт с ними, с его мужьями!       На опушке его, конечно, нашли, отвели в дом, посадили замёрзшего дождливой ночью к натопленной печи и принялись уговаривать, целуя руки и согретые в травяной воде ноги.        — В нашей деревне было так, — говорил пришлый с другой стороны горы Ратибор. — И мы всё в разум не возьмём, отчего в ваших по-другому. Омеге сложно одному справляться, впервые затяжелев. А после, когда дети родятся, делить их с другим омегой будет трудно. Ведь он будет чужаком, и первую течку в семье проведёт не сразу, сложно доверять чужому омеге. Если возьмём его сейчас, к тому времени, как родятся дети, омега уже станет частью нашей семьи, станет твоим помощником и поддержкой. Так будет легче и тебе, и нам, когда будет с кем разделить постель, пока ты восстанавливаешь силы.        Слова Ратибора звучали резонно, и Любомил видел в них смысл, но сложно было принять то, что так сильно отличалось от устоев в их деревне, где омега прожил всю жизнь. Как-то ведь справлялись другие семьи!        — Так семья будет сильнее, — подхватил брата Добролюб. — Сплочённее, мы и наши дети — будем лучше чувствовать друг друга, быстрее окрепнем. Ты будешь Старшим омегой сильной семьи, разве не этого ты желал?        И Любомилу пришлось согласиться. То, что сулили его мужья, звучало привлекательно, и стать Старшим самой сильной семьи, а то и вовсе уйти из деревни, чтобы построить свою, — этого Любомил и вправду хотел.        Так что он смирился, гордо рассказал друзьям и соседям о решении их семьи взять второго омегу сейчас, когда Любомил ещё даже не понёс. И на их удивлённые ахи снисходительно, словно неразумным детям, объяснял, что так правильно, и так поступают все сильные семьи.        Оттого и было почти смертельно стыдно сейчас. Любомил хотел сквозь землю провалиться, пропасть на том самом месте, где стоял, лишь бы больше никогда не поднять глаз да не посмотреть на лица односельчан. Каков позор! А ведь и слова против не мог сказать здесь, при посторонних, чтобы не уронить авторитет своих альф, пока они совершали страшнейшую ошибку, которая, никогда, никогда не позволит их семье стать сильной и расти!        Добролюб и Ратибор смотрели на всех уверенно, будто не слыша этих шёпотков. Будто не заявили не более минуты назад, что берут в их семью Надею.        Надею! Безродного омегу, прибившегося к ним на одной из охот, когда ему едва десять годков стукнуло, не знавшего ни родной семьи, ни деревни. Взятого главой его нынешней семьи из жалости. Но всё ерунда! Всё пустяк по сравнению с тем, как осрамил себя этот паршивый омега нынче по весне. Сбежал с двумя альфами, заночевавшими в их деревне по пути к рынку. Чернявые, высокие, на них заглядывались многие свободные омеги, но ни одному разум не позволил сделать то, что сделал Надея.        Омега уехал с ними, взяв с собой лишь смену белья, а вернулся уже через неделю, грязный, с кровавым росчерком через всё когда-то симпатичное лицо. Порченый.        Его тогда чуть не забили камнями, пока он жалкий и грязный умолял главу принять его обратно в семью. Яробор, его глава и староста их деревни, тогда не дал толпе забить опозорившегося омегу, сказал, что это дело их семьи, и они сами решат, что с Надеей делать. А на утро Надея с перевязанным лицом вышел с омегами своей семьи стирать бельё на реку.        Так он и остался жить в их деревне — будто его и не было. Никто с ним не говорил, Любомилу казалось, он не слышал даже, что члены семьи с ним разговаривали. Надея всегда был тих и теперь и вовсе спал во дворе, потому что в дом к себе его молодые омеги отказались пускать. Вся весна и лето так прошли, Любомил думал, что и дальше паршивый омега так доживёт, пока не замёрзнет в одну из зимних ночей, да не отмучается. Может и лучше было б его тогда камнями забить.        А сейчас этот паршивый омега, позор своей, хотя ведь даже и не своей, семьи, безродный и изуродованный стал их вторым омегой. Любомил стоял, уперев взгляд в землю под носками своих туфель, и молился богам, лишь бы не лишиться чувств от той силы позора, что рухнула на него.        Он не видел, как Надея подошёл в свете костра к его альфам, как встал перед ними на колени и низко опустил голову, оголяя шею и давая Добролюбу и Ратибору провести по загривку испачканными в краске пальцами, помечая. И до самого возвращения домой он так и не поднял от земли глаз, чувствуя как злость, обида и смертельный стыд жгут его сердце.        — Уйду, — зашипел Любомил, едва переступив порог и срывая с плеч платок. — К отцам уйду, с детьми сидеть! В лес уйду! Уеду, как есть уеду!        — Любомил, — нахмурился Ратибор, — утихомирься. Незачем кричать.        Он как ни в чём не бывало прошёл к печи, расстёгивая рубаху — в натопленном доме было жарко. Добролюб подтолкнул замершего на пороге Надею, и вместе с тем, как тот сделал шаг, отмерли и Дар с Деяном, до этого взволнованно поглядывающие на Любомила.        — Извести меня хотите? Чтоб от стыда умер, в глаза людям глядя? Привели в дом… этого! — от злости Любомил не чувствовал собственных ног, шипел змеёй, тыча пальцем в не поднимающего на него глаз Надею.        — Любомил, — уже строже сказал Ратибор.        Глаза защипало от злых слёз, Любомил топнул ногой и кинулся прочь из дома.        — Уйду!        Крепкие руки Дара, не успевшего отойти далеко от двери, схватили его, оттащили глубже в комнату, невзирая на трепыхания омеги.        — Не уйдёшь, — сказал Добролюб. — Ночь на дворе. Постели постель для Надеи и сам ложись.        Любомил вывернулся из рук мужа, гордо задрал подбородок, пряча стыдные слёзы, и молча ушёл делать, что велел альфа. Кинул тюфяк, а сверху перину, под голову подушку. Хотел устроить постель подальше от их с мужьями угла, но под пристальным взглядом не посмел.        Засыпая, Любомил прощался со своей счастливой жизнью и мечтами о будущей крепкой, сильной семье. Да и вовсе мечтал не проснуться, чтобы не сгорать со стыда под чужими взглядами.        Но проснуться пришлось. После завтрака на совете Добролюб обозначил распорядок их нового дня:        — Нужно сегодня закончить работы в поле, натаскать побольше сена, чтобы насушить, и конопли. Любомил, подготовь всё, как разберёшься по дому, да сходите вместе с Надеей в отчий дом, заберите его вещи. Надея, будешь помогать Любомилу, делать, что он скажет. Дар, воды сегодня не забудь натаскать.        Оставшись наедине с всё так же прячущим взгляд Надеей, Любомил фыркнул, не скрывая раздражения:        — Много же помощи от тебя будет, пока ты глаз от коленей не отрываешь.        Надея вздрогнул, вскочил с лавки, впервые глядя прямо на Любомила.        — Прости! Скажи, что мне делать.        Шрам на его лице всё ещё выглядел свежим и болезненным, хотя уже и не таким ужасным как тогда, весной, — всё же заживало на омегах всё быстрее. Любомил поморщился.        — Со стола убери и не мешайся под ногами.        Он до сих пор не верил, что придётся пустить этого в их семью. Настроение с утра было испорчено, отчего все дела казались нелюбимыми и скучными. Делал всё через силу, раздражаясь от мельтешения омеги, всё старался повернуться к нему спиной, чтобы не видеть, но и тогда было не лучше: каждый шорох был словно хруст стекла.        За вещами в дом Яробора шёл тоже нехотя, боясь насмешек, уж Ярабора семья-то должна быть рада избавиться от позорного клейма! Оно теперь на его, на их шею перешло.        Вещей у Надеи было немного, а может, не захотел всё собрать, решил покинуть свой прежний дом налегке. Провожать его почти никто не вышел, только старый омега — родитель Яробора принёс Надее к порогу какой-то свёрток и что-то сказал на ухо. Надея на его слова вздохнул и покивал. Любомил отвернулся — он ничем не хотел выказывать своего присутствия здесь, стоял в стороне, состроив безразличие, гордо задрав голову. Молодняк во дворе шептался, пара человек хотели что-то спросить, но Любомил гордо отворачивался, на правах Старшего мог теперь себе позволить немного такого поведения. Хотя с таким позором на шее! Тут же стало тошно.        Любомил так ни с кем за весь день и не обмолвился и словом, когда вернулись мужья, встретил их молча, холодно, раз ему запретили уйти, значит, пусть так видят, как сильно они его расстроили.        Надея тоже молчал, поэтому ужинали в тишине. Альфы сначала переговаривались между собой, но потом и они замолчали.        — Неправильно ты себя ведёшь, — сказал Ратибор, когда они собрались ложиться спать.        Любомил задохнулся возмущением.        — Я-то неправильно? Вы мне что обещали? Сильную семью. А что дали? Порченого омегу? И кто же теперь в нашу семью пойдёт, кто захочет его в мужья взять? Так и останемся мы!.. — не договорив, Любомил зло отвернулся от мужа.        Ратибор помолчал, дверь в комнату хлопнула, и краем глаза Любомил заметил, что из комнаты вышел Добролюб, забрав с собой Надею.        — Выпороть тебя, — вздохнул наконец Ратибор устало.        — Ну, попробуй! — дёрнул плечом Любомил. Уж тогда его точно никто в этом доме не удержит.        Следующие дни потекли так же, Надея молчал, старался быстро исполнить все указания, от чего только сильнее раздражал Любомила. На мужей он всё ещё злился, но долго молчать было не в его натуре, так что из круга своего общения он исключил только омегу. Он всё больше старался Надею не замечать, будто и не было никакого второго омеги в их семье.        В субботу всё шло так же, вернувшись домой с заготовок пораньше, альфы натопили баню и позвали омег.        Баню Любомил любил, он совсем не переносил холода и мыться в холодной воде, как остальные, считал за пытку. Так что мужья зимой даже по два раза в неделю топили ему баню. В предвкушении горячего пара настроение было даже не такое паршивое, как в предыдущие дни.        Ратибор решил поговорить с ним именно в этот день, то ли рассчитывая, что в хорошем настроении Любомил окажется более сговорчивым, то ли намеренно желая настроение испортить.        — Знаешь, почему мы позвали тебя первым омегой в нашу семью? — спросил он вдруг, когда они вдвоём сидели на лавке у дома.        — Почему же?        — Мы как только приехали с братом, заприметили тебя, ты тогда ещё и в пору не вошёл, но уже было видно, каким омегой станешь. Ты был смелым, вёл мальчишек за собой, и к тебе прислушивались. А ещё ты хорошо водился с младшими, уж очень братья младшие тебя любили, и мы с братом решили, что ты будешь хорошим родителем для наших детей. Семье нужен сильный Старший омега, и мудрый. Сила у тебя была, только мудрости ещё неоткуда было взяться, она приходит с годами.        Любомил с удовольствием слушал мужа, его альфы не были скупы на ласку, но обычные нежные слова совсем не то, что этот разговор. Ратибор говорил, не чтобы сделать приятное, а рассказывал простую правду, оттого приятнее было вдвойне.        — Я рад это слышать.        — Но не ошиблись ли мы? — прищурившись на горизонт, который уже начинал розоветь, тихо спросил Ратибор.        — Что?        — Если бы мы были слишком строги к тебе и не справедливы, если бы обижали, стал бы ты нас звать достойными мужьями? Достойными альфами?        Ратибор перевёл на Любомила взгляд светло-серых, почти прозрачных глаз. Под этим взглядом притихший омега лишь помотал головой.        — Ты бы сбежал и был прав. Сила главы семьи определяется не тем, как он строг со своими, а тем, как члены семьи готовы его слушать. Уважать. Разве можно уважать человека, который и плюнуть в твою сторону брезгует? И разве то же не справедливо для Старшего омеги?        Любомилу казалось, будто его вывели к кострищу в центре деревни босого, и при всех называли негодным, требуя отцов забрать разочаровавшего омегу обратно. Внутри сжалась обида. Разве заслужил он таких слов?        — Как же ты будешь родителем нашим детям, если не можешь наладить дружбу с одним лишь омегой? Как сумеешь найти к каждому подход?        — Я стану хорошим папой! Ты несправедлив ко мне! — сдерживая слёзы, возразил Любомил.        Ратибор смотрел спокойно, холодно и как будто разочаровано. Будто им, Любомилом, был разочарован, и тогда слёзы, оказавшиеся сильнее, всё же потекли по щекам. Омега быстро их вытер, не отводя взгляда.        — Это совсем другое, дети, другие члены семьи вовсе не то же, что такой омега…        — Избавишься ли ты от больного ребёнка? Откажешься от своего сына, дашь забить камнями, если ошибётся?        От возмущения Любомил даже не смог ничего ответить, лишь помотал головой.        — Каждый член семьи должен быть тебе как сын, омега, — строго сказал Ратибор. — Если хочешь быть Старшим.        Любомил опустил голову и стёр с щёк слёзы обиды. Ратибор недолго сидел рядом молча, после поднялся и чуть сжал его плечо.        — Семья должна делать слабого сильнее, а сильного — непобедимым. Запомни.        Он ушёл, а Любомил ещё долго сидел один на скамье, глядя на закат, даже когда лицо совсем замёрзло, влажное от слёз. Слова альфы ранили его, Любомил не мог выкинуть их из головы. Может оттого что чувствовал в них правду, вдруг взглянув на себя не как на Старшего, каким хотел быть, а как на неразумного юнца, слишком заносчивого и упрямого. Стало страшно, что он и впрямь не справится с такой ответственностью, подведёт семью и опозорит себя. Вдруг Добролюб и Ратибор и вправду в нём ошиблись?        Своего настроения Любомил решил не показывать, зашёл в баню к остальным спокойным, умывшись несколько раз холодной водой, да так, что свело все косточки.        Дар пододвинулся, предлагая ему сесть рядом на полке, с другой стороны сидел Добролюб, а напротив — Ратибор с зажавшимся Надеей. Любомил сначала смотрел в сторону, чтобы не встретиться взглядом с Ратибором, наблюдал, как Деян добавлял пару и готовил веники. А затем взглянул на омегу напротив.        Надея был совсем мальчишкой, даже младше в позапрошлом году справившего совершеннолетие Любомила. Худой и тонкий, разве что бёдра были будто слишком широки для такого узкого омеги. Весь рыжий, усыпанный рыжими же пятнышками — сразу видно, что не из этих мест. Он сидел, плотно сжав ноги и перекрестив на коленях руки, смотрел прямо на пол перед собой и за всё то время, что Любомил его разглядывал, взгляда не поднял. Поднял только руку, осторожно, кончиками пальцев смахнул набежавший пот со шрама. И Любомил впервые задумался, болит ли до сих пор шрам? По всему выходило, что уже не должен, но дед Любомила, побывавший на войне в юности, до самой старости морщился от боли, касаясь шрамов на груди.        — Вставай, Любомил, — сказал Деян, — тебя первого парить будем.        Любомил так задумался, что даже вздрогнул, и тут же вскочил с полка. Парясь, охая под умелыми шлепками Деяна, он то и дело пытался поймать взгляд Надеи. Неужели так и будет смотреть в пол? Ратибор, кажется, что-то ему говорил, но тот не отвечал, только кивал или мотал головой, словно немой.        Надею парили последнего, тот так и просидел всё время сжавшись, будто замёрз на холоде, а не обтекал потом в жаркой бане. Деян парил его осторожно, словно ребёнка, и всё равно Надея каждый раз вздрагивал. Любомилу казалось, не от боли, а от страха.        Затем они разобрали ковши с мыльным настоем, и Любомил оказался рядом с Надеей.        — Дам тебе мазь, — сказал он. Надея вздрогнул и чуть не разлил набранную в ковш воду. Посмотрел на Любомила испуганно, будто не ожидал, что тот может говорить.        — Мазь?        — Чтобы заживало быстрее и не болело, — кивнул Любомил. Он заметил, как осторожно касался шрама омега, смывая с себя мыльный настой.        — Не стоит…        Любомил нахмурился и отвернулся:        — Сказал — дам, — отрезал он. Старшего омегу положено слушаться, и не нужно тут!        Любомил встретился взглядом с Ратибором, тот кивнул ему, едва заметно улыбнувшись, а позже, когда они выходили из бани, тихо сказал:        — Следи, чтоб больше ел.        Есть Надее и вправду стоило лучше: кости так и торчали, того и гляди течка и вовсе не придёт.        Ратибору Любомил ничего не ответил, но за ужином подложил в тарелку омеге мяса.        В конце первого холодного месяца деревня начинала готовиться к Празднику середины осени, дети и незамужние омеги мастерили украшения, альфы приносили сено для костра, небольшими группами выбирались на ярмарку за новыми нарядами и украшениями.        Любомил от поездки отказался, у него был великолепный расшитый кафтан с прошлой осени, который подарили мужья. Кроме того могло статься, что они и вовсе не попали бы на праздник, когда у Надеи начнётся течка — не угадаешь. Можно было бы приодеть Надею, но и тот отказался, так что Добролюб с Даром вдвоём отправились на ярмарку, чтобы продать шкуры и пряжу.        Ратибор с Деяном каждый день ходили в лес вместе с остальными охотниками, запасали еду на зиму, да и к празднику нужно было больше мяса. Любомил с Надеей ходили с остальными собирать урожай, делали на зиму заготовки, вялили мясо и ткали.        Как-то на урожае Хаврош, друг Любомила, этой весной ушедший в одну из больших семей четвёртым омегой, на привале кивнул в сторону смывающего с рук грязь Надеи:        — Отчего твои альфы его взяли? Как ты согласился?        Любомил тоже глянул на Надею — тот по обыкновению сторонился остальных и ни с кем разговоров не заводил. Сейчас он старался держаться Любомила, хотя тот тоже попусту не болтал с ним, держался хоть и не враждебно, как раньше, но всё ещё прохладно.        — Много ты понимаешь, — отмахнулся Любомил.        — Разве теперь к вам кто пойдёт?        Любомил посмотрел на друга, он надеялся, так, как Ратибор смотрел на него: с усталым пониманием того, что знает поболее собеседника. Он мог сколько угодно жаловаться самому себе на свою долю и вздыхать, что альфы притащили в дом именно Надею, но при посторонних уронить честь семьи не посмел бы.        — Ещё как пойдёт. Ты не видишь того, что видят мои альфы.        — А ты видишь?        Любомил лишь хмыкнул, что не значило ни да, ни нет, но выглядело весомо. Он не видел, но признаться не мог, врать тоже не хотел, оставалось отмалчиваться.        По дороге домой Любомил спросил Надею:        — С кем в деревне ты общаешься?        Тот ответил не сразу, посмотрел на Любомила быстрым робким взглядом и тихо сказал:        — С Владимиром разве что. Я с детства ему помогал прясть да ткать.        Любомил кивнул. Он заметил, что старый омега, родитель главы другой семьи, по-доброму относится к омеге.        — И всё? Ни с кем из молодых?        — И всё, — согласился Надея.        Любомил задумался, смог ли бы так. Он рос в семье с другими детьми дружно, играл и с альфами, и с омегами. Да и вообще друзей было полно, он знал всех, со всеми общался, разве что парочку зазнаек не мог выносить, но остальных всегда встречал с радостью. Он бы не вынес компании одного лишь старого омеги. Что это за юность для омеги — прясть да ткать целыми днями? Как же без игр в салки, гаданий и подглядываний за альфами в бане, танцев и песен, шёпотков у костра?        Не удивительно, что Надея сбежал с теми альфами, должно быть, они единственные, кто с ним заговорил. Любомил подумал об этом и устыдился: сначала того, что оправдывал столь скверный поступок, затем того, что был одним из тех, кто никогда не звал Надею купаться в реке или гадать.        — Значит, хорошо ручную работу делаешь? — перевёл Любомил тему.        — Да, неплохо, всему научен. Могу и спрясти, и вышить, и сшить — всё, что понадобится.        — Это славно, я в таком не силён, только ткать и умею, ну, разве что совсем простецкое что-нибудь. А тебе нужно пряжи да ниток купить, будешь рукодельничать, в следующий раз на ярмарку свезём.        Надея разулыбался, от чего у глаз собрались добрые морщинки — видать, и правду любил с нитками возиться.        Все нужные приблуды через несколько дней купили — Любомил передал мужьям, и те выменяли их у соседей. В тот же вечер Надея засел за плетение, мастерил что-то из голубых ниток и золотых бусин, Любомил с альфами даже засмотрелись, как быстро мелькали его пальцы когда он переплетал косички и нанизывал на нитки бусины.        У него это так ловко получалось, что в один из вечеров Любомил не выдержал и подошёл, нависнув над плечом, вытянув любопытствующе голову, спросил:        — Как ты этак поддеваешь? У меня б давно всё рассыпалось…        — Нет, смотри, — Надея сначала вздрогнул, а потом принялся объяснять, как правильно поддерживать, перекидывать, цеплять.        А после и вовсе усадил Любомила на скамью и вручил ему в руки нитки. Они так и просидели вдвоём до самого вечера, пока домой не вернулись альфы.        Неизбежно они много времени проводили вместе, Любомила больше не раздражало присутствие рядом Надеи, хотя он не был уверен, стал ли лучше к нему относиться или просто привык. Зато смог получше его разглядеть, и теперь понимал, отчего альфы его выбрали. Надея был красивым, невзирая на шрам, это было видно. Да и что тот шрам? Детям он не достанется, им отойдут лишь широко раскрытые голубые глаза, высокие скулы и узкий нос, да ещё, должно быть, вихрь рыжих волос, которые Надея прятал в тугую гульку, распуская только в бане.        — Почему ты сбежал с теми альфами? — спросил его однажды Любомил. — Неужто в нашей деревне не нашлось бы альфы, кто позвал бы? Да или даже приезжие порядочные, могли бы сосвататься.        «До всего этого», — не сказал он.        — Они шли с севера, дед Владимир мне всегда говорил, что я, должно быть, оттуда.        — И что же? Почему не сделали всё как положено?        Надея пожал плечами.        — Говорили, что у них другие порядки. Что не могут тут задерживаться надолго… Да и не думал я об этом тогда, — вдруг громче сказал Надея и посмотрел прямо на Любомила. — Я решил тогда, что раз пропаду, так пропаду. Надоело будто и жить, и не жить. Так что я ни о чём тогда не думал.        Выпалив это, Надея моргнул, потушил взгляд и отвернулся. Любомил вдруг подумал, как должно было ему быть страшно: уйти в никуда, с неясно кем, будто назад нет дороги. Неужто так тошно было омеге в их деревне? Подумал и тут же сам на свой вопрос ответил.        Любомил больше с Надеей не заговаривал об этом, он услышал довольно, чтобы понять, что о своём поступке, невзирая ни на что, Надея не жалеет, и видит это единственным возможным тогда выходом. А что бы сам стал делать, будь на его месте, Любомил и вовсе думать не хотел. Он был на своём месте, ни на чьём другом.        Мужья с ярмарки всё же привезли обновки — перстни и колты**, три вида ткани на одёжки и ожерелье для Надеи. Оно было тёмного, почти ржавого цвета, совсем как волосы омеги, и с изумрудной тканью смотрелось просто изумительно.        — Сошьём тебе ферязь***, если постараемся, успеем к празднику, — решил Любомил, себе приглядевший голубую ткань.        Надея отнекивался, но Добролюб твёрдо сказал:        — Это наш вам подарок, нечего ему попусту лежать. Шейте.        Так что с того вечера они принялись шить. Получилось у них замечательно и к празднику они вышли самыми красивыми омегами, как сказал Дар, целуя руку каждого у порога. Любомил выше задрал нос, не собирался он больше прятать глаз, пускай все смотрят на них, всё равно завидовать будут, что б сейчас ни говорили!        Народа собралось тьма тьмущая, все вышли из домов, даже старики с детьми на руках — Праздник середины осени в их деревне особо почитали, не было ни единого дома, кто б не праздновал. Костёр вовсю горел, сложенный из охапок сена и собранных альфами щеп, искры от него летели во все стороны, как светлячки, тёплый подрагивающий свет заливал всю площадь и дома по соседству.        Любомил вдохнул полной грудью, наслаждаясь запахом костра и прищурился, глядя, кто уже собрался плясать. Он сам и раньше не ходил танцевать сразу, дожидался, когда все соберутся и наедятся, чтобы смотрели — уж больно хорошо Любомил танцевал и знал об этом. А теперь, когда он был замужним омегой, сразу веселиться и вовсе не мог, сначала нужно было завершить приготовления.        Они с Надеей присоединились к другим омегам, раскладывая по мискам еду и составляя их на длинную широкую скамью, с которой каждый желающий мог взять себе. За работой и болтовней Любомил и не заметил, как закончилась еда и народ начал потихоньку стягиваться ближе к костру.        Там, на скамье, стоял Яробор, по сторонам от него — четверо омег, его мужей. Все замолчали, стало так тихо, что можно было расслышать каждый щелчок пламени и хруст веток в огне.        Любомил тоже замолк, подошёл поближе к своей семье, глядя на старосту.        — Уже год минул с прошлого осеннего костра. С тех пор немало омег и альф вошли в новые семьи, немало детей родилось, немало новых людей пришли в нашу деревню и ушли из неё. Вы все славно трудились, чтобы это произошло, чтобы нам всем было чем укрыться грядущей зимой и что есть. Сегодня мы будем плакать о тех, кто нас покинул, и радоваться за тех, кто к нам прибыл. Я хочу, чтобы сегодня альфы поблагодарили своих омег, а омеги — альф! Ешьте, пейте и пляшите! Всех с Праздником середины осени!        Любомил радостно закричал вместе со всеми, отбивая ладоши, а потом обернулся на своих альф. Ратибор обнимал Надею за плечи, пока тот прятал взгляд.        — Спасибо тебе, Любомил, — улыбнулся альфа и поманил омегу к себе. Тот подошёл, поцеловал мужа в щёку, возвращая благодарность, а затем поцеловал и остальных мужей, последним — Надею, в горящую щёку.        Надея, красный особенно в свете костра, смотрел в сторону — видимо, уже расцелованный, пока Любомил хлопал в ладоши. Отчего-то стало смешно, то ли от довольного лица Ратибора, то ли от смущённого Надеи.        Когда все наелись и захмелели, заплясала вся площадь. Любомил с улыбкой следил за танцующими и переговаривался с друзьями. Альфы приносили ему компота и медовухи, и от напитков и пламени костра было жарко.        — Ты что, Любомил, — спросил одни из дружков, — не танцуешь нынче?        — Отчего не танцую? — хмыкнул тот в ответ, сбрасывая жаркий платок и закатывая рукава рубахи так, чтобы они собрались на плечах клубами ткани.        Народ расселся по кругу, танцевали уже всего человек с десяток, так что было самое время. Любомил выплыл в центр к танцующим, взмахнул руками, и гордо поднял голову. Он знал, что каждый смотрел сейчас на него, как он вёл плечами и бёдрами, звонко притопывал ногами по земле в такт музыке.        Альфы смотрели на него с любопытством, а иные и с желанием — никогда Любомил не оставался без внимания, замуж его и вовсе начали звать, когда он ещё и в пору не вступил. Но Любомил всё ждал, он знал, чего хотел — сильную семью, и ждал, когда его позовёт тот, кто сможет сделать его Старшим такой семьи. Дождался.        Любомил отыскал в толпе своих мужей, кокетливо глянул на них, довольных и гордых тем, что это их омега. А затем опять отвернулся, продолжая танец, и наткнулся на взгляд Надеи.        Тот смотрел с приоткрытым ртом, чуть подавший вперёд, словно это не Любомил танцевал, а какой лесной дух — таким завороженным омега выглядел. Он смотрел, не отрывая глаз и улыбался, сам, должно быть, того не замечая.        Хотя Надея и сам выглядел, словно лесное чудо: и без того рыжий, в свете огня он был и вовсе обжигающим, даже бледная его кожа, оттенённая волосами, казалась рыжей. Будто ещё один огонь, поменьше, чем костёр, и не такой опасный.        Любомил вдруг подмигнул и ему, прежде чем прикрыть глаза, отдавшись танцу. Он танцевал как дышал — легко, широко, так как чувствовал. От танца становилось ещё жарче, щёки пылали и не понять от чего: холода ли ночи, пламени ли костра или танца.        Вокруг него собирались молодые омеги, тоже желающие покрасоваться, народ напевал песни под музыку и хлопал в ладоши. У Любомила внутри собралось искрящееся веселье, делающее его совсем лёгким.        Он открыл глаза, шумно дышащий, когда его руки кто-то коснулся. Рядом стоял Добролюб.        — Пошли, — кивнул он с улыбкой.        Любомил позволил утянуть себя за руку. Остальные уже ждали у края площади, все поплотнее запахнули кафтаны, видимо, одному Любомилу было жарко.        Дома Любомила раздели и уложили на постель, целуя и лаская. Радость внутри смешивалась с удовольствием, и Любомил лишь раскрывался ещё больше, позволяя мужьям нежить себя.        — Красивый, — шептали альфы, — такой красивый омега, с ума сводишь, чудо…        Любомил соглашался, протягивая руки навстречу альфам, касаясь их горячего возбуждения, пока от их ласк тяжелело в паху. Он чувствовал себя мокрым и горячим и, кажется, шёпотом о чём-то просил мужей.        Откинув голову назад, он вдруг наткнулся на взгляд Надеи — тот не ушёл спать в кухню как раньше, когда мужья любили Любомила, а остался в комнате. Он, должно быть, проходил мимо, и заглянул в комнату, когда Любомил наткнулся на его взгляд.        Надея вспыхнул ярче своих волос и растерянно отвернулся. Любомил, застонал в ответ стону вжавшегося в него альфы, зажмурился, а когда открыл глаза, никого в проёме уже не было.        На утро Надея прятал взгляд, словно месяц назад, когда только оказался в их доме, и упрямо молчал. Оставшись с ним наедине, без альф, Любомил хмыкнул:        — Нечего тут краснеть, у тебя того и гляди течка начнётся, и сам с альфами ляжешь.        Надея только покраснел сильнее в ответ, от чего Любомил странно развеселился.        — Нравятся тебе наши альфы?        И Надея вскочил со скамьи и, прижимая ладошки к щекам, выбежал из комнаты под хохот Любомила. До чего забавный!        Вечером Надея выдал каждому по браслету из тех самых голубых нитей и золотых бусин.        — Хотел вчера подарить, да не успел.        — Чудесный какой! Ты настоящий мастер, — сказал Деян, разглядывая браслет.        — И правда, — согласился Любомил. — Мне нравится цвет.        — Он тебе идёт, — сказал Надея.        Цвет и вправду шёл, а с золотыми бусинами выглядел ещё более нарядно. Всё-таки руки у Надеи были волшебным.        Любомил хотел было сложить свой браслет в шкатулку, Надея увидел и свёл брови домиком:        — Не станешь носить?        — Боюсь такую красоту попортить, если на себе каждый день таскать.        — А я тогда новый сделаю! Носи, — улыбнулся Надея, и Любомил не сдержал ответной улыбки, убрал шкатулку и попросил помочь завязать браслет. Пальцы Надеи отчего-то дрожали, и Любомил сам вдруг странно разволновался.        Любомил стал всё чаще замечать это волнение, когда мужья целовали Надею, до течки пока ещё целомудренно, в щёку, или когда Надея отводил взгляд от поцелуев Любомиловых. Любомил даже испугался, неужто это ревность? Но не была похожа эта щекотка на ядовитое чувство, и омега начал чаще к себе прислушиваться, чтобы заметить эту же щекотку, когда Надея расчёсывал волосы после бани или желал доброго утра, едва раскрыв глаза.        — Почему вы выбрали его? — спросил Любомил за шитьём вечером, сидя рядом со строгающим дерево Ратибором. Они оба подняли взгляд на сидящего в другом углу Надею, и альфа нахмурился. — Я не жалуюсь, — тихо, но горячо возразил Любомил, — спрашиваю для интереса.        — Надея старательный омега, и многое умеет, по дому тебе отличным помощником стал. И сильный он, скажешь не так?        Любомил пожал плечами.        — Не каждому хватит силы уйти из дома, не каждому хватит силы вернуться, когда понял свою ошибку.        Любомил согласно кивнул, он думал уже однажды, что на месте Надеи кинулся бы в реку, но в деревню не вернулся, чтобы не терпеть чужих взглядов.        — Красивый он, — нежно сказал Ратибор. — От волос и взгляд не отведёшь, и смотреть больно.        Надея волосы сейчас по обычаю своему туго собранными держал, и на жаль, нельзя было посмотреть, как от свечей по прядям разбегаются искорки. Любомил вдруг подумал, что нужно предложить Надее заплести косу, да самому за это взяться — и тогда не только посмотреть можно будет, но и потрогать, вдруг волосы не только выглядят, как пламя, но и жгутся так же?        — Да и тебе разве не на пользу пошёл он?        Любомил отвёл от омеги взгляд и встретился с прозрачными глазами мужа, в которых сейчас плясала улыбка.        — Ну, быть может, и пошёл… — согласился он нехотя.        Не будил больше Надея в нём злости и отторжения, значит, Любомил стал терпимее — а разве не этого нужно Старшему омеге?        — И бёдра у него широкие, — кивнул Любомил.        — Да, — рассмеялся Ратибор, — и бёдра широкие.        Всё же в очередной раз Любомил убедился, что не прогадал, когда к своим мужьям пошёл первым омегой. Добролюб и Ратибор были мудрыми альфами и им, должно быть, было дано раньше понять, какой и когда омега нужен в их семью. Любомил обругал себя за то, что противился и вёл себя, как мальчишка, и пообещал себе впредь мужей слушаться.        Заботило Любомила только то, что течка Надеи так и не приходила — он уже более месяца жил в их доме, в начале зимы и у Любомила должна была прийти течка, в которую он собирался наконец-то понести. А если Надея не потечёт, то и ему придётся отвары пить, детей до самой весны тогда зачать не получится. А может ведь и такое случиться, что и вовсе не потечёт Надея? Сам Любомил такого никогда не видел, но старшие омеги говорили, что случалась подобная беда.        Когда второй месяц начал подходить к концу, Любомил, сначала поделившись опасениями с мужьями, которые лишь отмахнулись, решил поговорить с самим Надеей.        — Надея, разве не должна была у тебя уже прийти течка?        Тот ответил не сразу, отвёл взгляд, помявшись.        — Не всегда у меня приходит, как должна.        Любомил нахмурился. Неужто чем болеет?        — Ничего не болит у тебя? Не тянет?        — Не болит, не тянет.        Надо было настоять на своём и заставить альф привести лекаря. Тут же подумалось, что недавно обещал себе не перечить мужьям. Но ведь в омежьих-то делах он побольше альф понимал, разве не так?        — Больше есть тебе надо, — вздохнул Любомил. И начал подкладывать Надее ещё больше мяса.        В начале третьего месяца осени выпал снег, вдруг похолодало, так что Любомил мёрз, только высунув нос из дома. Считай, что наступило нелюбимое его время года — зима. По утрам вставать было лениво, да и работать было лениво. И ещё слишком рано, чтоб с горки кататься да лепить снеговика — а Любомил это за единственную радость считал.        В одно особенно снежное утро Любомил с тоской глянул на бельё — ненавидел полоскать его в холодной воде и зачастую просил мужей постирать вместо него. Те хоть и ворчали, но делали, а Любомил их за это кормил пирожками.        В этот раз, глядя на вздыхающего Любомила, свою помощь предложил Надея:        — Пойдём вместе, я буду полоскать.        Любомил хотел было отказаться, но как вспомнил сводящий руки холод, тут же кивнул.        На реке кроме них собралось ещё с пяток омег, Любомил перекинулся парой слов с ними, не отпуская от себя Надею. Он решил, что нужно приучать его общаться с деревенскими, а деревенских — с ним. Надея теперь был частью их семьи и ни за что Любомил не собирался допускать, чтобы на кого-то из его семьи недобро смотрели.        — Пойдёшь к нам гадать на Ведьмину пятницу?        — А как же не пойти, мы с Надеей вместе будем.        Омеги переглянулись, но ни слова против не сказали под уверенным спокойным взглядом Любомила.        — Зачем ты сказал, что я пойду? — тихо спросил Надея, когда они отошли чуть поодаль. — Не люблю я…        — Да ты и не пробовал. Нечего дома затворником сидеть!        Они устроились на помосте, навели мыльного раствора.        — Да на что гадать-то замужним?        — Да хоть и на то, когда ты потечёшь! — усмехнулся Любомил. — А то так и проживёшь с альфами дома, да невинным.        Любомил улыбался, пока не заметил, как потускнел Надея, и тут же осёкся. Дурья голова! Так не был ведь Надея невинным, ещё когда незамужним был, лишился той невинности. Любомил почувствовал, как запекло от стыда щёки, он опустил руки с рубахой, которую стирал.        — Язык длиннее ума, будь он неладен! Прости меня, Надея. Сначала скажу, потом подумаю…        — Тебе не за что просить прощения, Любомил. Не нужно.        Надея улыбнулся, и Любомил протянул к его освещённому улыбкой лицу руку, осторожно касаясь щеки.        — Если даже и не потечёшь, — ласково сказал он, — всё равно любить тебя будут, не переживай ни о чём. И о другом тоже не думай, не важно это никому. Нам не важно.        Щека под его ладонью была мягкой, как и у всех омег, и тёплой, даже горячей. Любомил провёл по ней пальцем.        Надея быстро заморгал и приоткрыл рот, странно дёрнулся и вдруг подался совсем близко к лицу Любомила, ткнулся губами в его губы.        — Ох, — Любомил от удивления отпрянул, и Надея тоже, кажется, испугавшись себя, отшатнулся.        Любомил широко раскрытыми глазами смотрел, как омега, совершенно красный, отодвинулся, вдруг взмахнул руками и полетел вниз с помоста. Любомил только успел протянуть руку и мазнуть пальцами по Надеевому кафтану.        — Господи, Надея! — крикнул он, кинувшись к воде.        Сердце ухнуло вниз, как омега в ледяную воду, Любомил перекинулся через край помоста, цепляясь за мокрую одежду. Надея, который от холода не мог и выдохнуть, не то что крикнуть, хватал за руки, и Любомил подумал, что вот-вот и его утянет в воду. Но всё-таки смог покрепче схватить, вытянуть его на помост и помочь вскарабкаться вверх.        Надея рухнул сверху на Любомила, каменный, дрожащий, и придавленный его весом и весом мокрой одежды, чувствуя, как холодные капли скатываются по телу, Любомил рассмеялся от облегчения.        — Горе ты, Надея! Раздевайся!        Он стащил омегу с себя, снял свой кафтан и платок, который всё же был посуше Надеевой одежды, сбегал до омег, полоскающих белье неподалеку, выпросил и у них платков. Закутал крупно дрожащего Надею во всё это и потащил его домой, бросив бельё у реки.        Мужья ушли кто на совет со старостой, кто к кузнецу, так что даже некому было помочь. Любомил сам опять раздел Надею, посадил его на печь и принялся растирать.        — Чуть не утоп, пока бельё стирал, это в нашей-то речке, — причитал Любомил, натирая ноги омеги спиртом. — Там в жизнь никто не тонул! Ну, непутёвый!        — Спасибо, — вдруг тихо сказал Надея.        Любомил замер, посмотрел на него и вдруг долго выдохнул, будто сдуваясь. Он почувствовал вдруг запоздавшие страх и волнение, а от облегчения на глазах собрались слёзы. Любомил ещё раз вздохнул и лёг рядом с закутанным Надеей, крепко прижимаясь к нему.        И что такое произошло там, у реки? Чего Надея дёрнулся? Ну, поцеловал, не к месту, может быть, но и не страшно, разве не могли омеги одной семьи поцеловать друг друга как друзья? Разве что только…        Любомил повернулся к Надее, уткнувшись взглядом в рыжую от веснушек и красную от холода или от растирания ли щёку. Надея, словно почувствовав его взгляд, повернулся в ответ. Глаза у него были голубые-голубые, а ресницы будто медные, и от этого глаза ещё ярче становились. И губы были яркие, как будто нацелованные…        Любомил коснулся их своими быстрее, чем спросил себя зачем. Губы были мягкие и горячие, они сначала дрогнули, а потом прижались ближе. Надея схватил Любомила за плечи, прижимая, заставляя почти лечь на себя. Стало так жарко от печи, от закутанного в одеяла Надеи и от поцелуя, что Любомилу захотелось расстегнуть рубаху.        Он пальцами заполз в огненные волосы омеги, так крепко его целуя, будто под водой глотал воздух. Сердце в груди бухало до того громко, что Любомил не слышал своих мыслей, или их и вовсе не было сейчас в голове.        — Мил… Любомил, — зашептал Надея прямо в губы, и по телу пробежала дрожь. Стало так хорошо и мокро, что Любомил вдруг очнулся.        — Надея, что мы?.. — он отстранился, глядя на расхристанного омегу, румяного, растерянного, подумал, что и сам, должно быть, выглядит так же. Щёки пылали, внизу сладко ныло. — Боги, чего это мы?        Надея горестно свёл брови и закрыл лицо руками:        — Прости меня, Любомил! Всеми богами молю, прости!        — За что ты просишь прощения? — вытирая покалывающие губы, помотал Любомил головой. — Брось, ты ничем передо мной не провинился. Это… Должно быть, мы сильно испугались.        Любомил говорил и себе не верил: не приходилось ему раньше так пугаться. Чтобы расплакаться или нервно рассмеяться после, или ж и вовсе на кого с кулаками кинуться — такое бывало, а чтобы в поцелуй…        — Нет, я… — начал Надея, но замолчал, грустно сведя брови, помотал головой.        Быть может, это его скорая течка так влияла или у Любомила вдруг должна была раньше прийти? Как бы то ни было, а в глаза Надее смотреть было стыдно. Весь день он так и пролежал на печи, Любомил, а потом и альфы всё щупали ему лоб, боясь, что омега заболеет и поили отварами и настойками. Под конец даже тихий и послушный Надея начал противиться, уверяя, что лопнет, если выпьет ещё хотя бы один глоток.        О произошедшем омеги не говорили, Любомил вообще решил, что не стоит этому столько внимания уделять, было и было. Хотя мысли всё время возвращались к мягким горячим губам и шумному дыханию. Словно наваждение!        На гаданиях в пятницу Любомил первым вопросом спросил, не наворожил ли кто против него, но яблоко на блюдце показало, что нет.        — Чего ты там спросил, чего хмуришься? — сунул любопытный нос Хаврош.        — А всё тебе расскажи! — хмыкнул Любомил.        Он посмотрел на Надею, тот, заметив взгляд, покраснел, опустил глаза к своему яблоку, но ещё пуще раскраснелся и вовсе отвернулся. Чего же он там нагадал?        Из задумчивости, в какой пребывал Любомил весь вечер, его вырвал дружный хохот.        — Вот же дураки! — обиженно вскричал один из омег.        — Да так уж и скажи, что любы тебе наши прелести, — под ещё один взрыв хохота протянул его муж.        — И ничего не любы. Дурачьё! Я с вами мудростью предков делюсь, а вы!..        — А ведь и вправду, — вдруг сказал другой. — После войны ведь и по трое рожали, может от этого? Что омеги друг другу помогали.        — Ну, вот проверьте с муженьками, нам потом скажите, стоит ли нам тоже еться****, али не помогает детишек больше народить! — захохотали в ответ.        Любомил вдруг задохнулся, когда понял, о чём идёт разговор: что омеги друг с другом предавались страсти. Щёки вспыхнули, Любомил поднял взгляд и наткнулся на такого же красного Надею.        Чтоб альфы друг другу помогали — такое бывало, особенно в больших семьях. В этом не было ничего зазорного, что им делать, если омеги не справляются или и вовсе все в тягости? А вот чтоб омеги — это уж что-то чудное. Только лишь в войну, как правильно сказали, когда альф не было, омеги друг другу с течками помогали, но сегодня жили в мирное, слава богам, время, не было в подобном нужды.        Отчего же тогда мысли об этом так волновали?        Любомил так и просидел весь вечер сам не свой, от всех вопросов отмахиваясь и постоянно сталкиваясь взглядами с Надеей. А уходя, они встретились у порога, и замерли на долгую секунду, глядя друг на друга.        — Пошли? — спросил Надея.        — Пошли, — согласился Любомил, волнуясь так, будто не вернуться домой ему предлагали, а что другое.        Брели медленно, Любомил разглядывал, как от холода поседела земля, а изо рта с выдохом шёл пар. Рядом шуршал пожухлой, присыпанной снегом травой Надея.        — Любомил, — вдруг остановился он.        — Что?        — Я должен сказать, — омега выглядел очень решительным и даже отчаянным, как когда рассказывал про свой побег.        Любомил нахмурился, волнуясь.        — Так говори.        — Когда на празднике ты танцевал, ты был… Я взгляда не мог оторвать.        Любомил удивлённо моргнул. Почему вдруг Надея сейчас вспомнил про праздник и танцы?        — Ты словно… Словно ворожил! Так прекрасно, что смотреть больно. И в глаза твои смотреть так же. Я будто и не вижу, и не слышу ничего вокруг.        Сердце забилось птицей, как будто даже ноги стали ватными. Любомил не понимал, что такое говорил Надея, правда ли он это слышал?        — Люб ты мне, — выдохнул Надея, заглядывая в глаза и касаясь руки самыми кончиками пальцев. — Как не должен быть люб.        Пытаясь вспомнить, как дышать и нужно ли, Любомил открыл было рот, чтобы ответить что-то, но не смог. Схватил Надею за платок, дёрнул на себя и впился в его губы. Так он скучал по ним! Поцелуй был слаще мёда, свежее родниковой воды и нужнее воздуха.        — Увидит кто…- сказал Надея шёпотом.        Любомил оглянулся по сторонам, заприметив неподалёку сарай. Они завалились туда, рухнув прямо на сено. Словно юнцы, грешащие за спинами своих семей. В сарае душно пахло сеном, было темно и почти ничего не видно. Они стягивали друг с друга одежду, слепо скользили руками по коже и стонали в губы.        Надея под его ладонями был почти горячим, только его ладони, касающиеся обнажённой груди, казались прохладным. Любомил лишь подумал, что это его мужья должны были увидеть в первую течку такого Надею, а не он. Но эта мысль быстро вылетела из головы, её прогнали руки Надеи, крепко схватившие за плечи.        — Какой ты красивый…        — Нет, это ты красивый, Любомил, глаз не оторвать, дай я поцелую тебя ещё…        Они вновь прижались друг к другу. Любомил чувствовал своё и Надеено возбуждение, прижатое к бедру. Он повёл бёдрами и они вместе тихо простонали друг другу в губы.        Чужая рука, совсем не такая, как у их альф, а узкая и осторожная, коснулась снизу, и Любомил тоже, зажмурившись, опустил вниз свою руку, чувствуя сначала мягкие кудряшки, а затем и то горячее, что ласкать положено только мужьям. Но они ведь и были мужьями?        Когда губы уже побаливали, а меж ягодиц было так мокро, будто течка пришла месяцем раньше, Любомил чуть привстал, отстранился и заглянул в затянутые мутной плёнкой возбуждения глаза.        — Как хорошо с тобой, — сказал Надея.        — И мне как хорошо…        Он, осмелев, кончиками пальцев опустился ещё ниже, чувствуя, что Надея такой же влажный, как и он сам, надавил посильнее. Надея сдвинул ноги невольно, а затем наоборот раскрылся, пуская, позволяя сделать себе хорошо. Любомил и себя так никогда не касался, даже во время течки, когда был ещё незамужним юнцом, никогда не позволял зову плоти убедить себя. Только его альфы так Любомила трогали, а теперь он сам касался другого омеги в самом сокровенном месте, и от этого внутри разгорался пожар.        Надея опустил руку к паху, прижал, вскрикнул и выплеснулся в свою ладонь.        — Любомил… Мила… — шептал он.        А тому хватило лишь одного уверенного касания чужой руки, чтобы тоже излиться, не помня себя от удовольствия.        — До чего же ты красивый, — всё шептал Надея. — До чего же сладкий! Хочу звать тебя моим, можно? Можно?        — Зови, — ещё задыхаясь, Любомил прижался ближе к омеге. — Надеюшка, зови…        Долго они ещё лежали на тёплом сене, гладя друг друга по рукам и целуя в волосы. Будто не только в этом сарае они были одни, а во всей деревне. Во всем свете! И домой возвращались молча, тесно прижавшись друг к другу плечами. Легли каждый на свое место, Любомил к альфам, Надея — на свою постель, где положено спать омеге до первой течки.        Любомил полночи не мог уснуть, разглядывая в чёрной темноте своего омегу. И ему казалось, что и Надея не спал.        По утру альфы встали раньше своих не спавших ночь омег. Открыв глаза, Любомил наткнулся на внимательный взгляд Добролюба. Внутри всё похолодело от страха.        — Как спалось после гаданий? Не приходили духи?        — Не приходили, — еле вымолвил Любомил.        — Вот и славно, — сказал альфа и повёл носом.        У омеги в горле встал ком из оправданий. Что подумает муж? Выгонит обоих из дома с позором, а ежели решит, что с каким альфой были? Чуткий нюх мужей должен был отличить запах, но как в такое поверить, проще решить, что вместо гаданий омеги грешили с чужими альфами. Стало так стыдно и страшно, что, казалось, даже сердце перестало биться.        — Я…        — Ну, хватит лежать, работа ждать не будет, — усмехнулся Добролюб и скользнул насмешливым взглядом с Любомила на Надею и вышел из комнаты.        Любомил широко раскрытыми от страха глазами посмотрел на Надею и чуть не рассмеялся. Не могли мужья не почуять, они ведь даже не омылись после того, что делали в сарае. Почуяли, но ничего не сказали.        Любомил весь день отводил глаза, чтобы не столкнуться взглядом со своими альфами и омегой. Всё думал, что это такое было прошлой ночью, как дальше жить. Как делать вид, будто ничего не случилось? Но и иначе как? И иначе было нельзя. Он был задумчивый и хмурый, постоянно вздыхал, хотя и пытался делать вид, что всё хорошо. Выходило из рук вон плохо, никогда не умел он притворяться.        — Винишь меня? — шёпотом спросил его уже под вечер Надея.        — Не виню, не в чем. Только как теперь?..        — Хочешь, притворимся, что и не было ничего.        Любомил промолчал. В том-то и было дело, что не хотел. Он решил, что в следующую Ночь Духов будет просить у них помощи да сходит в поле поклониться тотему Хранителя семей. Осталось только подождать до весны, как-то вытерпеть. Но Любомил не был слабым омегой, так что верил, что справится.        На следующий неделе Любомил пошёл к друзьям, чтобы вместе прясть. Надея идти отказался, и Любомил не стал настаивать — теперь отчего-то это казалось неудобно. Разговоры с омегами отвлекали, не давали тяжёлым мыслям родиться в голове, да и работа шла быстрее.        — Где нынче Алексей? Он обещался мне пряжи принести.        — Течка у него, — ответил муж Алексея. — Я на следующий день тебе сам занесу.        — Первая после родов? Ой, несчастный, то ещё горе — как вспомню, волосы дыбом.        — Ещё и долго так не было, вот уж он переживал, что повредилось чего.        — Тело тоже отдохнуть должно, ничего в этом страшного нет.        Любомил слушал разговоры более опытных омег и думал о своей течке, удастся ли наконец понести, как вдруг сидящий рядом Микола дёрнул его за рукав:        — А ваш-то… не течёт, я погляжу? Вот выбрали ж твои альфы на свою голову, и без того… тьфу, ещё и не течёт.        — А я и вовсе не помню, бывали ли у него течки, — сказал омега из бывшего дома Надеи. — Ох, да перед тем, как сбежал, кажется, и была только!        — Так уж, может, лучше что не течёт? Ежели на него течка дурь такую насылает. И без того обесчещенный, чего ещё утворит…        — А не забыли ли вы, с кем говорите? — вкрадчиво сказал Любомил, слушавший до этого с хмурым лицом. Он оглядел замолчавших омег. — Хочу, чтоб все услышали, и другим передайте: никто чтоб не смел больше рта своего раскрыть. Хоть слово недоброе услышу, быть вам битыми, Богами клянусь. Надея — омега моей семьи, я в обиду своих не дам и альфы мои не дадут. Запомните накрепко и всем передайте. Я говорю один только раз — вы знаете это.        Любомил ещё раз обвёл взглядом растерянные лица и вернулся к своей работе, будто ничего и не было.        — Да мы ведь… — пробормотал Микола.        — Ни слова слышать не желаю. Ни слова, — не поднимая глаз, оборвал его Любомил.        Больше об этом никто не заикался. Любомил был уверен, что все его поняли, его в деревне уважали и знали, что зазря словами бросаться не станет. А если кто не понял, Любомил был готов объяснить.        Только в конце вечера, когда все собирались по домам, Микола сказал:        — Извини.        Любомил кивнул ему и улыбнулся. Он и сам незаслуженно плохо к Надее относился, однако тот ни разу ни словом, ни делом не показал, что обижается. Как теперь Любомил мог кого другого не простить за ту же глупость, которая и им владела?        Когда вернулся домой и сели ужинать, Ратибор низко наклонился к Любомилу и шепнул:        — Чего Надею с собой не взял?        — Он сам не пошёл.        — Мне казалось, вы поладили?        — Поладили, — кивнул Любомил и отвернулся, чтобы избежать дальнейших вопросов, потому что просто не знал, что отвечать.        Он чувствовал взгляд Ратибора, но всё равно не обернулся.        А на следующее утро Надея не встал с постели: проснулся, открыл глаза и опять уснул. Любомил потрогав его лоб, почувствовал слабый жар и сразу понял, в чём причина. Объявил собравшимся за завтраком альфам, чтоб в комнату до его дозволения не заходили. Сам наскоро поел, сварил отвар, чтоб Надея в эту течку не понёс, остудил его на улице, порезал репы, нагрел воды, налил в таз и собрал пару полотенец. И ушёл обратно к Надее.        Тот уже не спал, лежал, болезненно сведя брови, и жалостливо посмотрел на вошедшего Любомила.        — Пей, — сказал тот.        Надея приподнялся и залпом выпил целую кружку, потом Любомил накормил его репой и обтёр липкий от пота лоб полотенцем.        — Плохо?        — Да…        — Это от того, что долго течка не приходила. Ничего, к вечеру уже пройдёт, дай телу привыкнуть.        Надея горестно вздохнул и прикрыл глаза. Любомил собрался нагреть ещё воды, но омега вцепился в его руку, не давая встать.        — Не уходи…        — Я вернусь, только воду поменяю.        Любомил ласково улыбнулся и поцеловал горячий лоб.        Альфы разошлись по своим делам, знали, что не скоро их Любомил к Надее пустит, а сидеть в доме, где пахнет предтечным омегой, было делом нелёгким. Так что Любомил, заглянув в комнату и увидев, что Надея уснул, быстро в одиночестве разобрался со своими делами и вернулся в комнату.        Перестелил супружескую постель, наносил воды, чтобы было альфам с омегой что пить. Открыл окно, пуская в комнату свежий воздух, и принёс ещё полотенец. Лишними не будут, а воды он им нагреет, когда понадобится.        К тому времени Надея вновь проснулся.        — Любомил…        — Я здесь. Лучше?        — Не понимаю, — нахмурился омега. — Жарко очень, живот болит…        — Стягивай одеяло и снимай штаны, дай я…        Любомил скинул с Надеи низ, старательно не отвлекаясь ни на что, что так и манило отвлечься, и принялся сосредоточенно осторожно гладить и мять низ живота.        — Дыши глубоко, сейчас пройдёт.        — Ты не уйдёшь?        — Здесь я, с тобой, — усмехнулся Любомил — Куда денусь?        — А потом? Потом не уйдёшь? — Надея поймал руку Любомила и потянул, заставляя смотреть на себя.        Брови у него были страдальчески сведены, а в голубых глазах блестели слёзы.        — Потом альфы придут.        — Нет, я… — Надея зажмурился. — Не уходи!        — Да ты чего? Ты боишься, что ли?        Вдруг от догадки всё внутри похолодало. Неужто?..        — Надеюшка, те альфы — они обидели тебя? — сам себе не веря, спросил Любомил. Надея едва заметно кивнул, не открывая глаз.        Любомил ахнул. Думал он, что раз Надея сам с альфами пошёл, то сам с ними и лёг, и потом уж альфы выгнали его, может, побили — откуда иначе шрам? Неужто нелюди посмели силой взять омегу? Мальчика почти, едва пережившего первую течку?        — Голубушка моя, — прошептал Любомил, с ногами забираясь на постель. — Солнце, огонёк мой, не плачь! Не бойся ничего.        Любомил принялся целовать руку Надеи, а потом и его солёные от слёз щёки.        — Наши альфы тебя не обидят и никому не дадут в обиду. Они совсем не то, что те… да и не альфы то были, мрази! Не думай о том, не так как раньше теперь будет. Будет хорошо, веришь мне? Видел ведь, что мне с ними было хорошо? И тебе будет, не плачь…        — Не уйдёшь? Пожалуйста, не уходи.        — Не уйду, — прижимаясь щекой к макушке вцепившегося в него Надеи, пообещал Любомил.        Он остался лежать с Надеей, когда тот уснул, да и сам провалился в сон. Открыл глаза от того, как чужие горячие губы скользили по шее, от Надеи пахло жаром — пришла наконец течка.        — Надея, Недеюшка, — пытаясь отцепить от себя цепкие пальцы, уговаривал Любомил, — пусти же меня.        — Ты обещал остаться, говорил, что не уйдёшь.        — Здесь, здесь я буду, пусти только сейчас.        Нехотя Надея распахнул свои объятья, Любомил сполз с постели, помог снять омеге рубаху и выбежал из комнаты, закрыв за собой дверь. В кухне плеснул в лицо холодной воды, отдышался и вышел из дома — звать мужей.        Те ушли недалеко, в соседнем дворе кололи дрова, Любомил лишь кивнул в сторону дома и выдохнул: «началось».        Альфы, сначала Добролюб с Ратибором, а затем и Дар с Деяном, спокойно зашли в дом, разулись и сняли тёплую одежду. Любомил напоил их водой и сам выпил кружку, чувствуя, как быстро бьётся сердце.       Альфы зашли в комнату к Надее, и Любомил поймал за руку Ратибора, шедшего последним.        — Что такое?        — Ратибор, я хотел просить… — Любомил замялся, но взял себя в руки и уверено посмотрел на мужа. — Можно мне быть с вами, с Надеей? Провести вместе течку?        — И у тебя течка? — нахмурился альфа и принюхался. — Да нет же.        — Нет у меня течки, — зная, что это против обычаев, подтвердил Любомил.       Течку омеги не делили, если только каждый из них не тёк. Если уж кому из альф не хватало внимания течного омеги, он шёл к другому омеге, но делить это время, отнимать внимание у течного было не принято. Но ведь Любомил и не собрался отнимать у Надеи внимание альф.        — Он боится, просил меня остаться. Могу я?.. — чувствуя стыд от того, что говорит полуправду, выпалил омега. Внутри всё так горело, что и не мог Любомил сказать, кому это больше нужно, ему или Надее.        Ратибор задумчиво хмыкнул, вдруг вновь потянул носом воздух и посмотрел вниз, прямо на пах Любомила.        Тот вспыхнул, прикрылся руками, не решаясь от стыда посмотреть на мужа. Голос Ратибора смеялся, когда он заговорил:        — Конечно, люба моя, можно.        И зашёл в комнату, оставляя Любомила одного. Тот прижал руки к пылающим щекам, зажмурился, встряхнулся и тоже шагнул в комнату.        Надея разметался на постели, румяный, тяжело дышащий — течка уже полностью владела им. Добролюб, сидя на краю, что-то шептал ему на ухо, поглаживая голые плотно сжатые колени, а Надея в ответ только кивал.        Любомил сел у изголовья, нашёл руку Надеи и сжал её.        — Любомил…        — Я здесь, не бойся.        Добролюб надавил на коленки и омега поддался, позволил развести их, зажмуриваясь. Надея видел, как тяжело дышали альфы, как раздувались и трепетали их ноздри. Они скинули с себя одежду, обступили постель, глядя на разгорячённого омегу.        Любомил всё гладил Надею по волосам и держал его руку, когда Добролюб руками поднялся с колен выше, коснулся твёрдого конца, медленно огладил его, прижимая к впалому животу. Надея вздрогнул, сладко вздохнул и подался бёдрами вперёд, прося ласки.        Альфы в шесть рук принялись гладить его по горячей коже — и Любомил завороженно смотрел. Какой красивый, какой желанный был Надея: бледный, будто солнца не видывал, но весь солнцем зацелованный. Было видно, как уже не терпелось ему по тому, какие влажные пальцы были у Добролюба, ласкающего там.        — Пожалуйста, — зашептал распалённый Надея, жмурясь и мотая головой, его рука крепко сжалась на руке Любомила. — Пожалуйста.        — Сейчас, птица наша, сейчас, — ласково отозвался Добролюб.        Он развёл шире его бёдра, приставил свой конец к самому сокровенному и толкнулся. Надея вскрикнул, сжался весь, а затем низко простонал и подался к мужу бёдрами. Так страстно и горячо он изгибался, пока альфа его брал, что у Любомила насквозь промокло бельё.        — Снимай, — сказал ему Ратибор, и руки Деяна помогли раздеться. Знакомые прикосновения ещё больше разбудили страсть, и Любомил кинулся мужу на шею, крепко целуя его, чувствуя, как руки того опускаются ниже.        — Любомил! — позвал вдруг Надея и заозирался по сторонам.        — Здесь я, — тут же возвращая на прежнее место свою руку, отозвался омега.        Деян помог мужу забраться на постель, поставил его на колени и вошёл, нежно оглаживая спину. Любомил ахнул, крепче сжал руку Надеи, утыкаясь в неё лбом. Они были совсем близко друг к другу лицами, и Любомил слышал шумное дыхание другого омеги, его стоны.        — Мила… — вздохнул тот, и когда Любомил повернулся, его встретили влажные губы.        Он сначала хотел отстраниться, испугался, что скажут мужья, но почувствовав ласковые поглаживания по плечам, закрыл глаза, открывая губы навстречу. Деян сжал его бёдра, рыкнул, крепко прижимаясь к ягодицам и выплеснулся внутрь. Любомила обожгло удовольствием, он зажмурился и сам излился, даже не прикасаясь к себе внизу.        Когда открыл глаза, и Добролюб уже закончил, повязав мужа узлом, а на лице того была столь сладкая мука, что Любомил не смог удержаться от того, чтобы не впиться в его губы поцелуем.        — Любомил, Мила… Пожалуйста, — словно в горячке шептал Надея.       Любомил, не оглядываясь уже на мужей, не думая даже, что те могут сказать, губами опустился к шее и груди омеги, а затем и ниже. Поцеловал самый низ живота и накрыл ртом его конец, от чего Надея, тут же вздрогнул, сжался и излился. Как жарко было внутри и снаружи, словно Любомил горел!        Долгие два дня длилась течка. Надея, ласкаемый мужьями, метался по постели, замирал повязанный каждым из альф и всё звал Любомила. А тот всё время был с ними рядом, был с ними. Делил то ли с альфами течку Надеи, то ли с самим Надеей. Только на короткий сон отлучался, да принести воду и помочь обтереться мужьям, которые одурманенные течкой, сами не могли этого сделать.        На третий день, когда Надея и альфы наконец уснули, Любомил тоже лёг рядом с омегой, обнял его, чувствуя, как сзади прижимается Ратибор, и вздохнул счастливо. Так тепло и хорошо было на душе, как не бывало уже давно, словно все страхи улетели, все дурные мысли.        И проснулся всё так же в объятиях, встал пораньше, прибрался да проветрил в комнате, собрал бельё на стирку, приготовил мужьям поесть и встретил их за столом.        Надея вышел к завтраку робко, посмотрел неуверенно сначала на Любомила, затем на альф. Любомил тоже на альф оглянулся, встретил улыбающийся взгляд Ратибора и поцеловал омегу в губы.        — Утро доброе, — сказал он, гладя Надею по щеке.        — Доброе, — расплылся в улыбке тот.        Уже многим позже, после обеда поговорил Любомил с мужьями. Когда помогал затопить баню, стрельнул глазами в Ратибора и деланно беспечно спросил:        — Неужто и это у вас на родине принято? Наши альфы меня б поганой метлой погнали из дома, вздумай я…        Ратибор рассмеялся, смахнул со лба пот и поцеловал Любомила в макушку.        — Дан с Деяном ведь не погнали.        — Так они ведь вас слушают. Были б главами, так и погнали бы.        — Разве похоже было, что хотят прогнать? — спросил подошедший Добролюб.        Любомил дёрнул плечом, признавая, что не похоже.        — Что плохого есть в том, что мужья друг друга любят? Разве мужьям не положено еться?        — Какая сила в семье без любви? — поддержал брата Ратибор. — Омеги — сердце семьи. А сердцам должно быть полными любви. Чего же тут стыдного?        Любомил не нашёлся, что ответить. В груди птицей билось сердце, так хотелось кинуться на шею альфам и расцеловать. Но он удержался, оставляя благодарность на потом. Сказал, гордо задрав нос:        — Так значит и в мою течку Надее быть вместе с нами.        — Не сказал — затребовал! — усмехнулся Добролюб, обмениваясь улыбкой с братом.        — И спать рядом с ним лягу, — ещё выше задрал нос Любомил.        И вправду лёг. Уснул, чувствуя, как бьётся у Надеи в груди прижатое к спине Любомила сердце, и сжимая его руку, пока рядом, стеной ограждая их от целого мира, спали альфы. А значит и течку они Любомила разделят, как и все следующие. И детей вместе воспитают, и новых альф и омег в семью примут. И не будет нужды больше прятаться по сараям, да по углам шептаться. А если скажет кто что недоброе… Да какая Любомилу, какая им была разница, кто что скажет? Ведь самое главное они скажут друг другу.