Свой

       Как раньше Надея ждал течку Любомила, так теперь боялся её. Не саму, а того, что будет после. Или вернее — чего не будет. Сам Любомил ходил хмурый, молчал больше обычного, если и говорил что, то сквозь зубы. Хотелось прижать его к своей груди, уговорить, что всё хорошо будет, но Любомил этого не позволял. Потому Надея лишь сжимал крепко обереги и молился, да к тотемам бывало сбегал — попросить для любимого омеги столь желанного счастья.       Две течки минуло, эта была третьей с тех пор, как Надея вошёл в семью. А Любомил всё не понёс, и уж, конечно, если в этот раз не сложится… Но Надея о том старался не думать, надеялся на благосклонность богов и чаще ходил молиться им.       Каждую течку Надея был рядом со своими мужьями, и в этот раз, приготовив воды да простыней, он остался с Любомилом, целовал его нахмуренные брови, уговаривая, чтобы не думал о дурном. А ночью, перед тем, как уйти спать, оставив Любомила с альфами, опять сжимал крепко оберег и молился.       В третий раз, как течка кончилась, Любомил не вышел из комнаты радостным, не гладил себя по животу и не шутил, как бывало раньше. Он пришёл ко столу утром по-прежнему молчаливым и хмурым, позволил мужьям поцеловать себя в щёки и до самого вечера так и не сказал ни слова.       А как стемнело, заговорил с Надеей:       — Если и в этот раз не выйдет, то ты в следующую течку свою траву пить не будешь.       Надея опешил, поднял на омегу удивлённый взгляд, не находя слов, чтобы возразить. Как же это так! Любомил был первым, Старшим омегой, как же мог Надея родить первенца! Он ведь так ждал дитя Любомила, представлял, как будет его нянчить и угадывать в маленьком личике любимые черты. А теперь Любомил говорил такое!       Стоило Надее поглубже вдохнуть, чтобы возразить, Любомил покачал головой:       — Не перечь. Так лучше будет, сам подумай — уже лето на дворе, а по осени надо бы и альф звать. А как, если оно… Так лучше будет, альфам я сам скажу.       Светлые его брови хмурились, а губы поджимались, как всегда бывало, стоило Любомилу в чём-то твёрдо увериться. Ничего не оставалось, кроме как согласно кивнуть. Но всё же он надеялся, что альфы Любомила отговорят, вразумят, что не нужно торопиться и опускать рук.       Перед сном, когда Надея заговорил с Ратибором, тот вздохнул и нахмурился.       — И мне это не по нраву. Но Добролюб думает, так лучше будет и нам, и Любомилу. Ежели ты понесёшь, он отвлечься сможет, а там, глядишь…       Теперь Надея ещё пуще ждал знака. Всматривался в Любомила, когда вдруг утром ему заплохеет, нос распухнет или капризничать он станет. Месяц шёл за месяцем, а нос всё не пух.       — Нечего раньше времени пугаться, и не такое бывает. Время нужно, ребёнок сам знает, когда ему родиться, — говорил Владимир, когда Надея забегал его проведать.       Надея кивал, уж очень хотелось ему в то верить, но страх постепенно сковывал душу, и Надея теперь к тотемам ходил не только просить, но и каяться. Он просил прощения за все свои грехи, боялся, что боги так его наказывают, не дают в его семью дитя, пока не замолит все прегрешения.       А Любомил вновь напомнил об обещанном, что Надея не станет пить трав в следующую течку, которая должна была вот‑вот наступить. Надея возражал, мол, надо подождать хоть до следующей, вдруг Любомил понёс, а дитя не хочет того выдавать. Но Любомил только нахмурился, посмотрел почти обижено.       — Ты мне обещал, Надея.       И возразить на то было нечего.       Он уже чувствовал скорое приближение течки, как налился живот и стал пропадать аппетит, и уже смирился, что не дали боги Любомилу дитё и в этот раз.       В то утро они пошли на реку стираться. Сели рядом с другими омегами, весело хохочущими и приветливо замахавшими руками, стоило им с Любомилом приблизиться.       Зря Надея боялся, что в деревне их не примут. Боялся не за себя, а за Любомила, которого здесь любили и уважали. И за альф, которых уважали не меньше. Но несмотря на все шепотки и любопытные взгляды, никто в лицо им ничего не сказал. Сначала сторонились, замолкали, стоило Надее с Любомилом появиться, а потом потянулись робкие вопросы.       Никто от Любомила не отвернулся, и Надея был уверен, что благодаря спокойствию и невозмутимости самого Любомила — тот вёл себя так, будто ничего и не случилось, не таился, не избегал вечерок и прочих собраний, а за собой и Надею тянул. Хоть и страшно, и стыдно было, но Надея шёл, и постепенно круг общения Любомила сомкнулся вокруг него. Теперь и с ним омеги на реке здоровались и болтали, выполаскивая бельё.       — Так и что, нынче не позовёте никого? — спросил Микола.       — Нет, не пришла ещё пора. В следующий раз, — пожал плечами Надея.       Хотя пора и пришла. Обычно альф звали сразу после второго омеги, когда в семье уже был не то что первый, но чаще всего и второй ребёнок.       — Ждан расстроится, — усмехнулся Микола.       Хотя Надея знал, что и сам Микола расстроился — он как‑то говорил с Любомилом, что пошёл бы к ним. А так, стало быть, ещё не скоро пришлось бы, и ждать так долго мог разве что тот самый Ждан.       Любомил, заслышавший имя альфы, цокнул и поморщился. Ждана он не любил, считал слишком молодым и не серьёзным для альфы. Хотя Надее он казался милым — ходил всё, заворачивал на Любомила шею, да сиял улыбкой, стоило тому кинуть на альфу беглый взгляд.       Ждан только в прошлом году вошёл в пору, но Любомила замуж звал, ещё когда совсем мальцом был. Всё говорил, что тот к нему первым омегой пойдёт, всей деревни рассказывал, какую большую и крепкую семью они с ним построят, и наказал Любомилу ждать. А когда Любомил за Добролюба с Ратибором пошёл, Ждан аж с праздника сбежал, поговаривали, даже драться хотел, да старшие товарищи удержали его.       — И что, не быть тебе главой, коли в мужья меня хочешь, — ехидничал Любомил, которого самоуверенность маленького альфы задевала. — Пойдёшь теперь к нам? Ратибора с Добролюбом слушаться?       — А вот и пойду, коли позовут, — запальчиво отвечал ему Ждан.       И ведь действительно ждал, когда позовут — не стал в семью никого сам приглашать. А Любомил только фыркал, раздражённый детским упрямством и своенравностью.       — Так и просидит из‑за тебя, Мила, мальчишка до седин, — рассмеялся кто-то.       Любомил, полоскающий бельё, вновь цокнул, разогнулся и повернулся к говорящему. И на радость Надея в тот момент на него смотрел, увидел, как вдруг его лицо сделалось бледным, омега покачнулся, и не упал в реку только благодаря Надее, который схватил его за руку.       — Чего ты? — испуганно спрашивали побросавшие бельё омеги.       — Да понятно чего. Готовьте потешки да пелёнки, — сказал кто-то, и Надея, чьё сердце быстро билось от испуга, замер.       Любомил отвёл взгляд, отшутился и тему эту больше не поднимали. А когда они вернулись домой, Любомил громко стукнул тазом и развернулся к Надее, упирая руки в бока.       — Да хватит тебе уже скалиться!       Но Надея не мог сдержать в себе радость, он кинулся на Любомила с объятиями, вжимаясь лицом в его шею.       — Любомил! Почему же ты молчал! Ох, да это же!.       — Тише ты! Тише, дурной, — разулыбался Любомил. — Не хотел никому говорить, пока точно понятно не станет.       У Надеи сердце рвалось от радости, он до самого вечера не мог перестать улыбаться и трогать Любомила, а перед сном сбежал к тотемам, чтобы поблагодарить богов. Те дали ему гораздо больше, чем он когда-нибудь мечтал.       Раньше, будучи мальчишкой, Надея не мыслил себя счастливым. Он никогда не мечтал выйти замуж и не шептался с другими омежками, подглядывая за альфами в бане. Ни любовь, ни постель не будили в нём интереса. Надея знал, что если кто‑то из альф решит позвать его, чужого и безродного, замужество и постель станут лишь очередными обязанностями, такими же, как готовка и уборка. Но хотелось Надее, чтобы и вовсе никто его не звал. Остаться в доме, где жил рядом с Владимиром, помогать ему и прясть вечерами, тихо и одиноко — Надея был уверен, что так проживёт свою жизнь.       Когда чужаки пришли в их деревню, остались на несколько ночей, и Надее поручили принести им еды да нагреть воды, он не влюбился, не очаровался. Их сладкие речи не тронули его сердце, но вдруг стало так тоскливо. Подумалось, быть может, где‑то там далеко будет счастье? То, о чём мечтают и шепчутся другие омеги. Место для него, Надеи.       Всё, что случилось потом, не хотелось вспоминать вовсе, ни чужие руки, ни яркую боль, ни замёрзшие ноги, когда Надея босиком шёл по лесу к деревне. Он надеялся заблудиться и умереть там, но лес вывел его к тропинке, а тропинка — к дому. Когда глава разрешил ему остаться, Надея решил, что всё произошедшее было ему уроком — боги показали его место, и Надея услышал их. Жил свою жизнь и дальше, одиноко и незаметно для других.       Надея хорошо помнил, как онемело всё тело, стоило Добролюбу произнести его имя. Ноги шли сами, тяжёлые и непослушные. Помнил, что земля была колючей и холодной, когда он опустился на колени. Помнил, что не получалось вдохнуть полной грудью. А потом, когда они пришли домой, Любомил раскричался, рвался уйти в ночь, и Надея дрожал, желая исчезнуть, никогда не возвращаться в деревню, остаться в лесу.       Как стыдно было за себя, и как злился не на Любомила, который и смотреть на него отказывался, а на альф, что взяли его в семью. Зачем? Неужто не понимали, что он — позор, клеймо на их шею? Зачем мучили себя и его?       А потом Надея увидел Любомила. И с тех пор не мог перестать смотреть. И то, что Любомил тоже увидел его, было не иначе, как подарком богов, самым большим и не заслуженным. Надея никогда не был так счастлив, никогда и не мечтал о подобном. У него была семья, его любили, о нём заботились. А теперь духи подарили им ребёнка, и о большем нельзя и мечтать.       Их дом наполнился радостью ожидания. Альфы мастерили потехи, шаркунки да побрякушки, стругали колыбель для младенца. Надея прял да ткал, вышивал маленькую одёжку золотыми нитками, любовно складывая её в сундук до той поры, как придётся достать. Любомил же томился — ничего серьёзного ему в работу теперь не давали, и даже хлеб свой любимый он печь не мог — стоило почуять закваску, как тут же делалось дурно.       Так что Любомил всё больше гулял, когда с Надеей, когда с кем‑то из альф, а бывало сбегал от наседушек к беременным дружкам. Но как бы он ни фыркал и кривил губы, дураку было ясно, что Любомил счастлив — весь его образ светился этим счастьем.       Лежали вечерами, тесно прижавшись друг к другу, Любомил гладил Надеены волосы, а Надея того по животу.       — Чего ты там наглаживаешь, нету ничего ещё.       — А вот и не правда — видел уже.       Надея взаправду видел — рос живот, вместе с ним рос внутри трепет. Любомила хотелось целовать и лелеять, держать в своих руках.       Когда настала жара, Любомилу пришлось нелегко — всё не хватало воздуха, посреди ночи он выскакивал во двор, а потом и вовсе ушёл из общей постели, накидал себе жидкой соломы на полу и даже одеялом не укрывался. Альфы с ним поначалу спорили, но старшие омеги говорили, что ничего в том страшного нет, и если хочет — пусть хоть на голом полу спит.       За жарой пришли дожди, а за ними и осень. И хоть в этот раз в семью они альф не брали, никого это не заботило — все были слишком уж погружены в ожидание, чтобы о чём другом думать. А Ждан тем временем сам никого не позвал, к другим не пошёл, и Микола вместе с ним. Когда спросили, тот лишь пожал плечами:       — Год можно и подождать, а там, глядишь, вы и омегу зараз с альфами возьмёте. Всё-то у вас не по-правильному.       Любомил друга поддержал, обещал, что замолвит перед альфами словечко, а на новости о Ждане лишь вновь фыркнул.       На празднике середины осени Любомил впервые не танцевал — с утра тянуло спину и он сидел рядом с мужьями, лениво и чуть свысока поглядывая на пляшущих омег. А когда вернулись домой, в постель легли все вместе. Надея, пока никто не видел, утёр с щёк слёзы — так хорошо ему было и так не верилось, что всё взаправду. В прошлом году на празднике он ещё был чужим в этой семье, лишь робко заглядывался на их счастье.       И ровно в тот же день, — Надея помнил, как сейчас, — разрешил он себе признать, что Любомил ему люб. Сперва смотрел, как тот танцует у костра — такой манящий, будто лесной дух, а затем, затаив дыхание слушал, как стонал Любомил под их альфами. Слушал и сердце рвалось к нему — прикоснуться к запретному счастью. Тогда думалось, что запретному.       Уже на грани сна Надея услышал, как залюбленный Любомил зевнул:       — Баженом назову. И с тех пор в доме ждали не просто дитя, а Бажена.       Время текло незаметно за приятными заботами и разговорами о грядущем. Землю уже присыпало первым снегом, воздух полнился сладким запахом прохлады, которую так любил Надея, и ненавидел Любомил — тому нынче наказали пореже бывать в бане, сильно не топить да подолгу там не засиживаться.       Они с Любомилом дошли до соседей — тоже беременного омеги, который должен был разродиться на днях. Дом был хорошо натоплен, и ничего удивительного, что Любомилу стало душно — он сказал, что выйдет подышать, и Надея только кивнул в ответ. Следующее, что помнил Надея: как выскочил раздетым на улицу. Кажется, закричал один из омег-подростков, Надея не помнил, что именно он кричал, но душа сжалась в комок. Тело словно онемело и руки не слушались — это Надея запомнил хорошо, потому что пальцы не гнулись, когда он пытался рвануть кафтан на Любомиле.       Он лежал на припорошённой снегом земле, грязно-серой, а под ним, напитав тёплые штаны и кафтан, расплывалось ярко‑алое пятно. Лицо было бедное и неживое, губы — синие. Надея кричал ему что-то, хватался то за щёки, то за руки и отвороты кафтана. Когда Любомил открыл глаза, лицо Надеи уже стягивало от слёз.       — Любомил, Любомил! — исступлённо повторял он.       Тот нахмурил брови, слабо сжал пальцы на Надееной ладони. Кто‑то звал лекаря, рядом охали омеги. Хозяин дома послал за альфами. Надея выхватывал лишь обрывки чужой речи.       — Лекаря надо… В дом занести…       — Поздно уже…       — Воды нагреть…       — Скинул…       Любомил вдруг вцепился в подол, прижал руки к животу и замотала головой.       — Нет, — выдохнул он по-прежнему бескровными губами. — Нет-нет-нет!       Не хотел Надея вспоминать, как уговаривал Любомила успокоиться да врал ему, что всё хорошо будет, как гладил его щёки выпачканными кровью руками. И как Любомила тащили в дом, пока тот выл, словно раненый зверь, закинув к небу голову и прижав руки меж ног.       Под вечер, сидя дома на лавке и прислушиваясь, как переговариваются альфы, Надея опять разревелся. Он согнулся, укладываясь животом на колени, и закрыл лицо трясущимися ладонями.       — Надея, что ты! — тёплые руки Деяна легли на плечи, он прижал омегу к себе, уговаривая на ухо.       Добролюб принёс воды, заставил выпить до дна, пока Надея не перестал всхлипывать.       — Как же так? — спросил Надея, позволяя альфе гладить свои руки. — Почему же?.. Что сказал лекарь?       — Сказал, что ему нужно отдохнуть. Он спит, а как проснётся, будет слаб. Ничего более сказать нельзя.       — Это всё из‑за меня, из‑за меня всё, — замотала головой Надея.       — Молчи, дурость какая, — вмешался Ратибор. — Чтоб не слышал я подобного в этом доме. Нужно взять себя в руки — Любомилу слёзы наши не помогут.       Надея мужа послушался — отпросился ночью к тотемам, выплакал там всё досуха да вымолил так, что язык пересох. Наутро уже встал спокойный, умылся холодной водой и вышел к своим альфам. Дитя похоронили без гроба — слишком он был мал. Старшие омеги завернули его в льняную ткань с ног до головы, и свёрток был таким крошечным — вовсе не верилось, что там лежал ребёнок. Потешка, которую положили рядом с ним была едва ли меньше. Отстояли молча, так же молча разошлись.       Любомил же с того дня словно ни слезы не проронил. Первые дни он лежал тихий, только складывал губы в бессильную улыбку, когда Надея приносил ему поесть да попить. Пару раз видел Надея, как он по животу себя гладил. Но как только встал с постели, Любомил словно и не помнил, что произошло. От вопросов всех отмахивался, всё спешил за работу взяться и смеялся как ни в чём не бывало.       Когда пороша сменилась снежным одеялом, пришла течка Надеи. Любомил её с ним не провёл, впервые не провёл. Приготовил всё, позвал альф и ушёл, напоследок поцеловав всех. И несмотря на жар, что рождала внутри течка, горько было, хуже чем от трав, которые в этот раз Надея не пил. Любомил наказал, и возражений никаких слушать не стал, а Ратибор с Добролюбом лишь согласились, печально нахмурившись.       И вопреки собственному желанию, вопреки совести и страху прогневать богов, Надея надеялся, что не понесёт. Не хотел он, чтобы так было зачато его первое дитя, их первенец. Под крышей дома, что ещё полнился горем, невысказанной и невыплаканной болью и сожалением.       — Ты прости, что не остался с вами, — сказал Любомил после.       — Брось, за что тебе просить прощения?       — Да есть уж за что, — усмехнулся Любомил.       Надея нахмурился, взял лицо любимого в ладони, прижался поцелуями к высокому лбу, узкому носу и трепещущим векам. А когда Любомил открыл глаза, в них заблестели слёзы. Он хотел было отвернуться, но Надея не позволил, расцеловал его солёные щёки и прижал омегу к себе, как самое дорогое, что у него есть.       — Это мне всё наказание за язык мой злой и непослушание.       — Мила, что такое говоришь! Если и наказывают через тебя кого-то, так это только меня.       — Глупый ты, — рассмеялся Любомил. Он тоже прижал прохладные ладошки к щекам Надеи, заглядывая в глаза. — Прости. Знаю я, что не такой должен быть Старший. И страшно мне теперь, что подвёл я вас всех, семью нашу опозорил. Что за омега такой, что и даже… Но если боги так распорядились, значит, так тому и быть. Ты родишь первенца, и мы будем любить его больше жизни. Сильный, красивый мальчик, да? Уверен, что ещё и омежка будет!       — Нет, Надея. Твой будет первенец. Видно, так суждено. И не думай, не переживай обо мне. Что со мной станется? Я помогать тебе буду, беречь тебя.       Надея подумал, может, и взаправду к лучшему это? Пусть Любомил заботится о нём и о ребёнке, чтоб быстрее забыть свою, их потерю, а там уж духи и ему дитя подарят.       Когда наконец стало ясно, что Надея понёс, Любомил облегчённо выдохнул. Сказал, что, стало быть, взаправду так и должно случиться. И Надея, глядя на его уверенность и спокойствие, и сам стал легче дышать.       Вновь достали из сундуков неоконченное вязание да недоделанные шутихи. Соседи осторожно спрашивали, как у них дела, и прежде чем успевал ответить Надея, Любомил спокойно улыбался и говорил, что они ждут первенца. В лицо Любомилу никто не смел ни вопросов задавать, ни сожалений высказывать. Те, с кем общался близко, обнимали да целовали без слов — раз Любомил сам не заговаривал о своём потерянном ребёнке, то и от других ничего слышать не желал. Хотя, наверняка, за спиной судачили. Но то было за спиной, и Надея научился не обращать на это внимания.       Надее постоянно делали комплименты. Говорили, будто он светится, и походка изменилась, и жесты. Сам же он в себе никаких изменений вовсе не чувствовал, только живот уж слишком рано расти начал. Надея всё трогал его и удивлялся.       Дар как‑то посмеялся, мол, может их там двое, а то и трое. Надея с Любомилом переглянулись, вспоминая давний разговор омег за гаданием. И Надея почувствовал восторг пополам с ужасом. Уж если бы родилось в их семье больше одного ребёнка за раз — это не иначе чем благословение было бы. И тут же боялся: Надее и одного страшно было, а двух и вовсе — как же их двоих-то родить!       Весна была долгая, прохладная. Устал Надея ходить, укутанный в шерстяные платки да тулупы. А без них Любомил никуда не пускал — тот вообще сделался ужасно вредным, всё причитал и глаз с Надеи не спускал. Но Надея был согласен что угодно терпеть, лишь бы больше никогда не увидеть пустого взгляда голубых глаз. А так пусть хоть недовольством, хоть гневом сверкают — всё лучше. Альфы тоже по струнке ходили: ни двери нараспашку оставлять, ни баню сильно затапливать, ни шуметь вечерами им было не позволено.       Добролюб смешливо сетовал, что не знали они, какого изувера в семью свою берут. Любомил на это только хитро блестел глазами да наказывал побольше дров наколоть.       А потом быстро наступило лето, всё вдруг зазеленело, пару дней пролило дождём, а затем настала жара. Но, может, Надее лишь казалось, что время так бежит, и живот рос словно по часам, и теплело на улице, как печь раскалялась.       — Неужто и вправду двое? — вздохнул одним особенно жарким днём Надея. Радоваться бы лету — можно скинуть платки да прочие одёжки, но воздух был горячий и сырой — так, что невозможно вздохнуть.       Любомил нахмурился — он переживал, это было понятно по тому, как настороженно смотрел на быстро растущий живот, да всё приговаривал, мол, хорошо, что бёдра у Надеи широкие.       — Может и двое, а может один, да здоровенный. Уж и не знаю, как лучше будет, — сказал он, осторожно касаясь выступающего под рубахой живота.       — Мне страшно, — шепнул Надея, что и мысленно себе произносить запрещал. Нечего беду кликать — думать нужно только о хорошем.       — Надеюшка… — Любомил вздохнул, прижал его к себе, сколько позволял живот, и принялся гладить по спине да плечам. — Ничего не бойся. Я знаю, что всё будет хорошо. Ты сильный у нас какой!       Надея только кивал, не смея настаивать на своих опасениях. Тем более, что носил он так легко — грех жаловаться! На иных омег посмотришь и стыдно за себя становилось, скакал, не зная ни устали, ни боли, а всё жаловался!       — Как вы назовёте? — спросил однажды Микола. Они сидели у реки, Любомил полоскал бельё, а Надея изредка пытался помочь, но каждый раз его отгоняли.       Любомил хотел назвать первенца Баженом, но это имя принадлежало тому не рождённому ребёнку.       — И не знаю даже. Как родится, так и поймём.       — Правильно, папка мой так всех детей называл. Говорит, как в глаза ему посмотришь, так сразу ясно станет, какое имя ребёнок просит.       Надея замер — так и представился ему взгляд голубых, как у Любомила, глаз. Но то были глупости — если уж и родится мальчонка голубоглазый, то не как Любомил, а как Деян или Дар. Но отчего-то всё рано был уверен, что на него, на Любомила, ребёнок походить будет.       — А что по осени? Звать кого надумали?       Надея должен был разродиться как раз в начале осени. И хотя совсем не то это время, чтобы в семью мужей новых принимать, альфы решили, что более ждать нельзя. Не без Любомиловой помощи так решили — он ходил по пятам да всё шипел альфам на ухо, что скоро и слухи поползут, и сами они должны понимать, что пора. Так что этой осенью в семью ждали новых альф и омегу.       Надея об этом думал в последнюю очередь — ему предстояло родить. Он беспокоился и о ребёнке, и о себе. Беспокоился за Любомила — как он посмотрит на их первенца, лучше ли это для его разбитого сердца или же причинит новую боль? Боялся, как бы не изменило это отношение к нему, к Надее. А что до прочего — пусть альфы решают, звать кого или нет.       — Надумали, — кивнул Любомил. — И за тебя, Микола, я поговорил. Так что, куда как бы не передумал, то ждём тебя.       Микола загорелся, чуть не подскочил на месте, всплеснув руками.       — Ох, Мила, знал бы ты, как радостно мне слышать это! Куда же я передумаю? Больше меня того дня разве что Ждан желает.       Любомил скривился, а Микола, заметив это, только больше стал подтрунивать.       Когда шли домой, Надея, придержал Любомила за руку, чтобы остановиться передохнуть. Шумно отдышался — ребёнок под самое сердце сегодня давил, и посмотрел на хмурого Любомила.       — А за Ждана ты с альфами не говорил?       — Что о нём говорить? Уж не думаешь же ты, что Добролюб и Ратибор щенка такого позовут?       Надея покачал головой — не понимал он нелюбовь Любомила.       — Отчего не позовут? Ждан много времени с ними проводит.       Любомил поджал губы.       — Довольно о нём.       — Отчего ты, Любомил, так не терпишь Ждана? Разве сделал он чего дурного?       — Тебе, я погляжу, зато он шибко люб!       Любомил одёрнул руку, сделал было несколько шагов, чтобы пойти одному, но остановился. Глубоко вздохнул и вернулся, предлагая Надее руку обратно.       — Чего ты, Любомил? Уж не ревнуешь ли?       — Выдумал! — надулся тот, отворачиваясь. Надея поймал его, расцеловал в обе щеки, посмеиваясь.       — Что же тогда?       — Не люблю наглецов. Вздумал, что я ему принадлежу. Малолетка! Разве можно на такого положиться? Одни выкрутасы на уме, а что полезное, так и не сделает.       Надея переубеждать не стал, только покачал головой. Умел Любомил быть слишком резким в суждениях, но коли судьба сложится так, что Ждан их альфой станет, так жизнь сама по местам расставит: прав он был или не прав.       Слухи в деревне долго за зубами не держались, так что уже на следующий день Ждан взял привычку гулять мимо их двора, когда там Любомил с Надеей работали. Хотя работать-то Надее как раз не давали, потому он больше сидел на крыльце и обмахивался рушником .       Ждан шёл мимо с вёдрами.       — Доброго денька!       Надея улыбнулся альфе и глянул на Любомила, что недовольно отвернулся от него, продолжая заниматься своими делами.       — И тебе, Любомил, привет!       — Чего ходишь, языком чешешь? Дел у тебя нет?       — Да вот думал узнать, как дела у вас, раз мимо иду.       Любомил распрямился, упёр кулаки в бока.       — Не пристало альфе с чужими омегами языком чесать. Иди к альфам да узнавай у них о делах.       Ждан спорить не стал, молча ушёл. Хотя и знал Надея, что и без всяких указаний с альфами их он дела имеет. Не раз слышал, что Ждан помощь свою предлагал, на заготовку вместе с ними ездил, даже пристройку он делать помогал. И Любомилу это было не хуже его известно.       С тех пор постоянно Ждан приходил. Кого вторым альфой брать хотели, Надея не знал, ему и всё равно было. Главное, что он потребовал: чтобы в одной кровати с Любомилом остаться, не только пока не родит, но и после. А остальное, кого возьмут в семью, ему всё равно было. Любомил же на его требование кивнул, сжал его ладошку и добавил:       — Коли Ждана возьмёте, пусть спать остаётся в пристройке. Миколу к нему отправьте или хоть сами ложитесь. В мою кровать не пущу.       Надея в очередной раз подивился терпению их альф: взять так да заявить, с кем будет он делить кровать, а с кем нет, да ещё и себе постель присвоить. Но ни Добролюб, ни Ратибор слова против не сказали.       Так и решили: пристройку подготавливали для альф и омеги, что в семью войдут. А старый дом для ребёнка обустраивали, и к концу лета всё было готово. Как наступил последний летний месяц, Надея совсем беспокойный сделался. Дитя в животе было вёртким, не давало спать и всё пиналось. Надее казалось, он успокаивался, лишь когда Любомил прикладывал к животу свою ладонь. А стоило кому из альф дотронуться, наоборот — ещё сильнее пинал.       — Видно, что альфа, — смеялся Дар. — Вон как Любомила слушается.       — Вот бы вам всем меня так слушаться, — вздыхал тот, продолжая мягко касаться живота.       Только в такие моменты и не волновался ни о чём Надея, в кругу семьи было тепло и безопасно, и можно было вовсе не думать о том, чему суждено случиться совсем скоро.      Родить он мог в любой день. Владимир, глядя на его живот, всё повторял, чтобы не вздумал куда далеко ходить, если не хочет на тропинке в поле разродиться. А Любомил каждый день проверял чистые простыни, чтоб довольно их было и лежали под рукой.       Но до самого дня выбора так и не случилось их первенцу появиться на свет. Любомил накануне уже и лекаря выкликал, всё боялся, что задерживается дитя. Но лекарь сказал, что не нужно об этом беспокоиться: ребёнок был подвижным, а значит, просто не пришло ещё время.       Утром в день выбора у Надеи потянуло поясницу, но он решил никому пока не говорить, такое и раньше бывало. Тем более, что Любомил ходил мрачный, и лишний раз тревожить его не хотелось. К обеденному времени, когда альфы вернулись в дом, раньше завершив работу, поясницу тянуть перестало. А чуть позже выяснилась и причина волнений Любомила.       — Чувствую я течку, — признался он когда они с Надеей остались наедине.       С того дня, что отпечатался в памяти Надеи красным пятном на подтаявшем снегу, Любомил не тёк ни разу. Он отказался, чтобы его осмотрел лекарь, и скоро, чтобы не тревожить его, говорить об этом совсем перестали. Только с Владимиром Надея делился своими опасениями, а тот успокаивал, что всему своё время, и коли тело решило отдохнуть, то так тому и быть.       Так что услышав эту новость, Надея аж подскочил от радости. Но Любомил вовсе счастливым не казался.       — Не вовремя ведь как, — вздохнул он. — День выбора да и ты того и гляди родишь. Не сегодня, так завтра.       — Не переживай. Может, и не рожу ещё. Может, и есть несколько дней.       — Может, есть. А может, и нет. Надеюсь только, что обманывают меня ощущения. Но наказ сразу дам: если вдруг потеку, ты не вздумай воду да тряпки таскать. Пусть Микола делает. И альф с тобой оставлю.       — Что ты такое говоришь, как это оставишь? — возмутился Надея. — Не делается так.       — Не перечь мне. Нужно, чтобы кто‑то за тобой присмотрел, чтобы всегда в трезвом уме был. А где течный омега, там трезвости не бывать.       Надея послушно кивнул и ещё больше уверился, что не стоит о своём самочувствии говорить, тем более, что и прошло всё.       Вечером, принарядившись, они всей семей отправились к сбору. Надея шёл и вспоминал, как две зимы назад также шёл в веренице односельчан, но ещё свободным омегой. Сейчас словно воздух пах по-другому, небо казалось ярким, солнце было тёплым. Надея не мог вспомнить, какая погода была в тот день. Он не помнил ничего, кроме своего волнения. Сейчас же, когда по правую руку от него шёл Любомил, а по левую — Добролюб, в сердце не было места ничему, кроме радости.       Толпа уже собралась, в кругу стояло больше десятка незамужних альф и омег и четыре семьи. Любомил наказал Деяну с Даром следить за Надеей и занял место в кругу чуть за спиной у Добролюба и Ратибора.       Надея, стоя поодаль, разглядывал взволнованных омег в кругу — как они внимательно смотрели на семьи, сминали беспокойными пальцами нарядные ткани. Микола был один из немногих, что довольно улыбался, он даже подмигнул Надее, когда они столкнулись взглядами. Рядом с ним стоял и Ждан, взволнованно хмурясь. Все знали, что они возьмут сегодня одного омегу и двух альф. Но никто, кроме Миколы, не знал, кого именно. И даже для Ждана, что порог их дома каждый день оббивал, это было загадкой.       Сперва звали омег — имя Миколы прозвучало вторым, он, не сдерживая довольной улыбки, подошёл к альфам, встал на колени, опуская голову, и выслушал речь Добролюба с Ратибором, ту, что не запомнил Надея со своего раза. Затем Ратибор красной краской мазнул на лбу Миколы полумесяц, и Добролюб подал ему руку, помогая подняться. Микола отошёл назад, к Любомилу, стиснул его руку так, что тот поморщился.       Когда остальные семьи назвали имена омег, и те, кого в этот день не позвали, — всего двое, — вышли из круга, пришла очередь альф.       Первым из уст Добролюба прозвучало имя Горислава — взрослого альфы, второй год живущего в их деревне. Надея не много про него знал, только, что была у него раньше семья, да не осталось никого из‑за страшного пожара. Когда Горислав подошёл, преклонил одно колено и принял тот же знак, что Микола, Ратибор назвал и имя Ждана.       Надея не мог видеть лица Любомила, только лишь то, как он выше поднял голову, как делал всегда, когда недоволен. Зато он разглядел лицо самого Ждана — до того наполненное радостью, что улыбка сама собой растягивалась. Ждан глядел только на Любомила, и пока на колено вставал, и когда поднял голову, чтобы знак принять. Смотрел, будто хотел сказать: «Вот видишь, разве не выполнил я своего обещания?»       — Кажется, Любомил вновь взбесится, — весело сказал Деян. — Готовьтесь запирать двери, а то сбежит в лес.       — Ох, хорошо, он тебя не слышит, — покачал головой Надея, но тоже не смог не улыбнуться.       Но Любомил в этот раз сбежать не грозился, только молчал всю дорогу до дома, взяв Надею под руку. А когда в дом зашли, с порога указал на пристройку:       — Там устраивайтесь.       И, окинув взглядом альф, задрал повыше подбородок:       — Ночью у меня начнётся течка. Микола, будешь помогать. Альф пустишь, кроме Деяна и Ждана. Деян, ты за Надеей пригляди, чуть что — зови помогать. Где всё нужное лежит, знаешь.       Сказал и гордо вышел. Надея испуганно посмотрел на Ратибора, что стоял напротив. Брови его были сурово сведены к переносице, а челюсть напряжённо сжата. Ох и отхватил бы розги Любомил, не будь это его первой течкой: так распоряжаться, да ещё и не предупредив альф!..       Наверняка, после Любомил ещё выслушает, но то через несколько дней будет, как течка закончится. А сейчас что Ратибор с Добролюбом могли течному омеге сказать? Они вместе с остальными альфами послушно остались в кухне, а Микола юркнул в спальную комнату к Любомилу.       Течка Любомила накрыла ближе к утру. Надея, оставшийся спать в пристройке с Деяном и Жданом, услышал, как открылась дверь, пуская внутрь альф. И в то же время вновь потянуло поясницу.       Надея до самого рассвета не смог сомкнуть глаз, всё пытался улечься поудобнее, но в конце концов сдался и встал. Деян, привыкший, что Надея бегал в отхожее место по нескольку раз за ночь, и ухом не повёл, а Ждан вскинулся.       — Что ты? Почему не спишь? — шёпотом спросил он.       — Хочу пройтись.       — Разбудить Деяна?        Надея покачал головой, накидывая на себя тёплый кафтан, и Ждан завозился, вставая следом.       — Тогда я пойду. Любомил сказал приглядывать.       Надея вовсе не желал, чтобы его сопровождали, но и Ждан не выглядел так, будто собирался принимать возражения.       У крыльца Ждан сбился с шага — из дома послышался стон Любомила.       — Пошли, не могу долго стоять, — сказал Надея, чтобы отвлечь его. Ждан выглядел щенком, которого не пустили в мороз погреться. Так что Надея взял его под руку, чтобы опираться, и повёл вдоль дороги. Поясницу ломило и ноги тянуло до самых пят, так что Надея и взаправду заволновался, что родить сейчас соберётся.       — Правду говорят?.. — начал Ждан и замолк.       — Какую правду?       — О вас с Любомилом?       — Это уж смотря, что говорят, — улыбнулся Надея, поглядывая на мнущегося Ждана.       — Что вместе вы… как альфа с омегой бывают.       — Правду.       Ждан помолчал, внимательно глядя под ноги в темноте. Надея остановился и потянул их в обратную сторону — не следовало слишком далеко отходить от дома.       — Потому я ему не нравлюсь? Что я альфа?       — Что ты? Любомил любит своих мужей!       — Да, — вздохнул Ждан. — Любит.       Надея накрыл его руку своей ладонью.       — Дай ему время. Когда меня привели в дом, Любомил и вовсе грозился уйти в лес, лишь бы не оставаться со мной.       — Что? Не шутишь?       Надея рассказал Ждану, как рвался Любомил из дома, давая альфе вдоволь насмеяться. Он надеялся, что и вправду время поможет — Ждан вовсе не казался ему плохим человеком. И, когда Любомила не было рядом, совсем терял всю свою браваду.       Поясница всё ещё болела, но ноги тянуло меньше, и Надея решил вернуться домой. Микола встретил их испуганным взглядом и тут же кинулся расспрашивать, куда они ходили.       — Захожу, а тебя нет! Зачем же так пугать? Меня же Любомил бы со свету сжил, не уследи за тобой!       — Как он? — покорно дожидаясь, пока Микола со Жданом его разуют, спросил Надея. — Это ведь первая его течка с тех пор, как… знаешь.       — Да, — кивнул Микола, глядя в сторону закрытой двери. — Но всё, кажется, хорошо. Всё идёт, как должно.       Может от этого, получив наконец хоть в чём-то успокоение, а может, надышавшись свежего воздуха, смог наконец уснуть Надея.       Наутро помогал Миколе с готовкой, хотя Любомил бы, наверняка, запретил. Но на месте сидеть не было сил — спину так тянуло ещё сильнее. Да и Миколе ведь нужно было показать да рассказать, что в доме, где лежит. Тот хоть и старался с достоинством исполнять назначенную ему Любомилом роль, но видно было, что терялся.       Когда Надея чуть нагнулся, живот прострелило болью. Он охнул, а Микола испуганно уставился на него.       — Ты чего? Ты ведь не рожаешь?       — Да нет, нет. Бывает так, что‑то прихватило.       Это было правдой — действительно иногда случалось. Но всё же Надея чувствовал: родить придётся не сегодня так завтра, в чём не было ничего неожиданного — всё-таки пора давно пришла. Но от страха всё равно сводило ноги — он и без того боялся, а без Любомила?..       Под вечер вновь пошли со Жданом прогуляться — Надея видел, как его изводит быть под одной крышей с Любомилом, слышать его стоны, но не иметь возможности действительно быть с ним. Так что он позвал альфу с собой, когда почувствовал, что и у самого нет сил больше сидеть дома.       — Если Любомил понесёт, — робко начал Ждан, стоило им отойти подальше, — то ведь… то через сколько после рождения дитя снова течка будет?       Ждан краснел, словно юнец. Но не успев рассмеяться, Надея вдруг понял, что он ведь и вправду был юнцом. И омеги, наверняка, вовсе ещё не знал.       — Не думаю, что будет ребёнок в этот раз.       — Разве он пьёт травы?       — Не пьёт, но… Лекарь говорил, что первые течки пустые будут. Так всегда после потери ребёнка.       — Вот как, — Ждан нахмурился. — Значит, у него больше времени будет с твоим поводиться, верно?       Надея благодарно сжал его руку, и вдруг согнулся пополам от боли. Живот словно огненным поясом объяло, чуть ноги не подкосились!       — Рожаешь? — испуганно спросил Ждан.       Надея не успел ответить, как вновь согнулся от боли.       Ждан подхватил его под мышки, не давая осесть на землю, и заозирался по сторонам. Они далеко отошли от дома, заговорившись.       — Надея, мне нужно взять тебя на руки — отнести в дом. Держись, хорошо?       Надея вцепился в Ждана, что аж пальцы побелели, но тот не жаловался, подхватил на руки и бегом, стараясь не споткнуться в сумерках, понёс омегу к дому.       Недея знал, что роды — нелёгкая доля каждого омеги, знал, что боль — обязательная их часть. Но всё равно испугался — если это было только началом, сможет ли он вынеси остальное? Он вовсе не видел себя таким сильным, как говорил Любомил, вовсе не думал, что справится со всем, что ему предстояло.       Микола как раз вышел из комнаты Любомила, когда они вернулись домой. Увидев бледного Надею, он охнул, бросил на пол грязные простыни.       — Ох, Деян! Беги скорее за лекарем! Что же это!..       Ждан уложил Надею в пристройке, разул его и снял тёплую одежду.       — Снимай, снимай всё! — пытаясь стянуть с себя штаны, взмолился Надея.       Одежда словно душила, как туго затянутые верёвки, но стоило Ждану раздеть его, оказалось, что без неё вовсе не легче.       — Я затопил баню, чтобы было тепло. Как нагреется, пойдём…       — Нет, нет, мне и без того жарко. Не хочу в баню!       Микола уговорил его надеть просторную рубаху, пугая тем, что он может замёрзнуть, даже если сейчас думает, что ему жарко. К тому времени, как вернулся Деян, боль немного отпустила.       — Агний рожает, крупный ребёнок — лекарь пока не сможет прийти.       Микола побледнел, растерянно глядя на живот Надеи:       — Но и у нас не маленький…       Надея испуганно прижал ладонь к животу. Любомил тоже этого боялся, хоть и не говорил. Надея всё видел по его взгляду. Если ребёнок окажется слишком крупным, чтобы родиться…       — Перестань, не пугай его! — Ждан взял Надею за руку. — Мой папа всегда говорил, что широкие бёдра — подарок богов. Всё будет хорошо. Если не справимся, позовём соседских омег, постарше.       Микола вздохнул и покивал.       — Справимся. Омегам рожать не ново. Деян, нагрей воды да побольше. Ждан, принеси трав, льна и простыней.       Сам же Микола принялся расплетать Надее косы, чтобы ребёнку легче родиться было. Чуть погодя его отвели в баню, где всё уже было готово к появлению ребёнка. И выходя из дома, становясь дальше от Любомила, Надея чуть не расплакался.       Так началась долгая ночь Надеи — самая долгая из всех, что довелось ему пережить. Воды отошли лишь к утру, когда Надея уже не чуял в себе никаких сил — его тошнило, голова кружилась, рубаха вся вымокла от пота. Боль окутывала его всё чаще, не давая отдыха, даже забыться между приступами не получалось. К утру Микола вновь послал за лекарем, но опять Деян вернулся с плохими новостями. Тогда привели соседей, двух омег. Но Надея этого не помнил, он проваливался в сон между схватками, а, может, терял сознание.       Один из омег, Прохор, больно ощупал живот Надеи, залез ему пальцами между ног и кивнул:       — Пора.       Надею поставили на четвереньки на застеленный соломой пол. Надея чуть не заплакал от облегчения — неужели к концу всё шло? И даже силы будто проявились от этой радости. Так что, когда Прохор сказал поднатужиться, Надея послушно выполнил.       Но давно встало солнце за окном, а не спешил ребёнок родиться. Ждан с Деяном отправились вокруг бани ходить с образами, дверь открыли, печные заслонки — и не помогало ничего.       — Надеюшка, не верно, видать, ребёночек лежит. Вставай, вставай же, походить нужно.       Надея, не чувствуя ног от боли, опёрся на вернувшихся альф, повис у них на руках.       — Давай же, — уговаривал Микола. — Нужно помочь ребёнку родиться.       Никогда прежде не было так страшно. Ни в ту ночь, что по лесу брёл, ни когда шрам получил не боялся так Надея. Потому как не только за себя теперь бояться приходилось, но и за дитя. Случись что с ними, как бы стал Любомил? Нельзя ведь было такого допустить! Только этими мыслями и находил в себе силы Надея, когда медленно переставлял ноги, нахаживая по комнате круги.       Пахло травами, какие жёг Микола. Деян молился, негромко бормотал над ухом.       — Ну же, Надея. Никак к вечеру выйдет уже Любомил из комнаты. Надо бы встретить его с ребёночком, вот подарок ему будет, — говорил Ждан.       Надея вслушивался в его слова, как дрожал у альфы голос, пытаясь отвлечься от боли. Пол под ногами вдруг сделался мокрым, Надея глянул вниз и перед глазами полыхнуло красным, как тогда, на снегу…       Тогда Надея впервые завыл — боль терпеть получалось, не кричал, чтобы злых духов не привлечь, но от страха крик сам вырвался из груди. Микола испуганно засуетился, вновь Надею на четвереньках устроили. Затем на бок поворачивали, а потом Надея не помнил, что было.       Очнулся он уже лёжа на спине, Деян держал за руку, Микола — за ноги, а второй соседский омега наваливался сверху, локтем надавливая на живот. У Надеи всё краснота перед глазами стояла, ничего толком разглядеть не получалось. Щурился — а всё алым расплывалось. Кажется, он кричал, потому что помнил голос Прохора, что говорил ему не орать и силы все свои вниз направить.       Когда услышал голос Любомила, не сразу поверил, что он взаправдашний. Всё казалось слишком далёким и ненастоящим, как ускользающий в лучах утреннего солнца сон. Но тут же одной руке стало холодно — Ждан отпустил его ладонь, и Надея чуть повернул голову.       Любомил, в одной простыне, стоял на пороге. Растрёпанный и похудевший после течки, бёдра его были выпачканы, губы покраснели, а волосы выбились из косы.       — Куда пустили? — закричал Ждан, бросаясь к нему навстречу. — Ну-ка, заберите, уведите его!       Только тогда Надея увидел лицо Ратибора в проходе.       — Надея! — закричал Любомил.       Ждан схватил Любомила за руку и потащил прочь из бани. Надея успел увидеть лишь бледные пальцы, вцепившиеся в косяк, прежде чем вновь опустил голову, завывая от боли.       Когда Надея наконец услышал детский крик, он обессиленно откинулся и закрыл глаза, чувствуя облегчение во всём уставшем, измученном болью теле. Что‑то тёплое опустилось на его грудь, Надея прижал это что‑то к себе рукой, и открыл глаза.       — Голубые, — вздохнул он. Младенец глядел на него, медленно моргая.       — У всех деток, как родятся, голубые, — улыбнулся Микола, присаживаясь рядом.       Надея покачал головой. Он знал, что будут голубые. Как у Любомила. И теперь, убедившись в этом, позволил себе уснуть.       Надея потерял много крови, и когда лекарь наконец пришёл, запретил пускать кого‑то ещё. Ребёнка у него тоже забрали, самого напоили до тошноты каким-то настоем и заставили наесться печёной свёклы. Надея чувствовал, что слаб — руки и ноги мёрзли, в ушах шумело и постоянно хотелось спать, даже если он только что проснулся.       — Ничего, ничего, — говорил лекарь, — справится.       Надея хотел попросить подержать ребёнка, позвать Любомила. Хотел спросить, сколько времени уже миновало и ещё постоянно хотелось лизнуть соли. Но сил говорить совсем не было, он всё спал да позволяя перекладывать себя, когда лекарь с Миколой его обтирали.       Но оказалось, что ничего просить и не нужно. Проснувшись в очередной раз, Надея услышал тихий голос Любомила.       — Живой…       Любомил сидел рядом, смяв в беспокойных пальцах платок, и выглядел так, будто сам ведро крови потерял: бледный, исхудавший.       — Конечно, живой, — улыбнулся Надея. — Что же со мной будет?       — Я не буду плакать, — сурово сказал Любомил, как будто кто‑то просил его об обратном. — Лекарь сказал, что тебе совсем нельзя волноваться.       — И правильно, нечего плакать. Всё ведь хорошо? — и тут же спохватился: — Как ребёнок? Всё хорошо?       — Святогор, — Любомил улыбнулся краешком бескровных губ. — Он крепкий и здоровый, много ест и очень громко кричит. Всё хорошо.       — Святогор…       В груди разом потеплело. Надея вздрогнул от внезапно обрушившегося на него желания увидеть сына. Такого сильного, будто его тянуло к ребёнку верёвками. Он протянул руку ладонью кверху к Любомилу, и тот вцепился в неё обеими руками.       — Я хочу посмотреть на него. Можешь его принести?       Любомил сел перед постелью на колени и уткнулся лбом в их сцепленные руки.       — Конечно, Надеюшка, конечно. Всё, что пожелаешь — всё можно. Я попрошу Миколу, он принесёт.       Надея слушал, как тараторит омега, и улыбался сквозь слёзы. Как испугался Любомил за него — так пакостно на душе делалось от этой мысли. И он ведь даже не знал, сколько так пролежал.       — Как же напугал ты меня, как напугал! Знаешь, что тут было, страшно вспомнить. Сколько крови!..       — А что лекарь сказал? Я смогу?..       Надея хотел спросить, будут ли у него ещё дети, но враз стало страшно и стыдно. Страшно услышать, что не будет. И стыдно перед Любомилом.       — Говорит, всё должно быть в порядке. Крови много было оттого, что послед как‑то неверно отошёл. Слышишь, всё у тебя будет хорошо. Я ведь так и говорил, разве нет?       Надея рассмеялся — Любомил и сам выглядел так, что впору было успокаивать, а всё храбрился.       — Поцелуешь меня?       Любомил кинулся к нему до того, как он успел закончить свой вопрос. Расцеловал лоб, щёки и прижался к губам, шумно дыша. Прежде чем отстраниться, он закрыл Надее глаза ладонью, шмыгнул носом и вытерся, и только потом позволил на себя взглянуть.       — Всё, отдыхай. Там целая очередь к тебе, но я никого, кроме Миколы, не пускаю. Пусть ждут, когда окрепнешь.       Надее быстро становилось лучше — как увидел Любомила, так сразу пошёл на поправку. Колыбель принесли к нему в комнату, и хоть сам он пока вставать каждый раз к ребёнку не мог, уже одно то, что он рядом, делало Надею счастливее. Лекарь затянул ему потуже платками живот и наказал потихоньку расхаживаться. Так что Надея ходил по комнате, держал Святогора и сам ходил до отхожего места.       С ним постоянно был Микола или Любомил. И альфы теперь заходили каждый день, то выполняя Любомиловы поручения, то просто повидаться. А вскоре Надея перебрался в общую комнату, когда сумел окончательно убедить Любомила, что покой ему больше не нужен. От покоя ему тошно делалось, хотелось скорее вернуться к жизни, погрузиться в каждодневные дела.       Всё было хорошо, всё шло на лад. Микола и альфы приживались в их доме. За то время, — а это больше недели, — что Надея не в себе был, Микола совсем попривык, споро справлялся со всеми обязанностями, что на него возложил Любомил, и с удовольствием помогал с ребёнком. Горислав дома бывал лишь вечерами, он работал, охотился и ездил на заготовку древесины. Общался он больше с альфами, к омегам их семьи был равнодушен, но Надея другого и не ожидал. Горислав выглядел очень замкнутым альфой, а то, что он о нём знал, подсказало, что сердце его полнилось болью, какую за всю жизнь не унять.       Ждан тоже любил возиться с дитём. Говорил, что это первый младенец, чьё рождение он видел и за кого так боялся. В их доме альф не допускали до омег в родах, потому все его братья родились за закрытыми дверями.       — Всегда я восхищался омегами, — как‑то сказал он вечером, разглядывая мирно спящего в своей колыбели Святогора. — А теперь и подавно. Какой ты сильный, Надея! Вон какого богатыря родил!       Святогор и вправду был крупным ребёнком, ел столько, что не поспевали кормить. А когда не поспевали, кричал так громко, что Надея диву давался, откуда столько сил в маленьком тельце. За то время, что Надея без сознания был, молоко перегорело. Кормили Святогора соседские омеги, да рожком справлялись, если поздно вечером или ночью. Надея любил держать на руках Святогора, когда кормил его из рожка. Микола порой делал это, давая ещё Надее время отдохнуть.       А вот Любомил ни разу не взял на руки ребёнка за всё время, как очнулся Надея.       И больше всего он этого боялся — что его ребёнок станет болезненным укором Любомилу, что не примет его сердце, не хватит сил любить первенца, который должен был стать его сыном. Надея утешался тем, что Любомил к ребёнку хорошо относился, заботился, чтобы в доме было натоплено, ругался на альф, вдруг вздумай те шуметь, пока ребёнок спит. Но и только. Он Святогора не кормил, не мыл и не переодевал. Ни разу не подошёл к колыбели, с улыбкой разглядывая маленькое личико, как это делали все прочие.       Хотя и не казался Любомил несчастным. Он часто проводил время с Надеей, всё обнимал его и целовал, будто ещё боялся, что исчезнет тот у него из рук. Он смеялся вместе со всеми и устраивал быт их увеличившейся семьи. Даже со Жданом и с тем был не так холоден, как раньше. Хоть и не пустил его в комнату, где спал сам, но не фыркал больше презрительно и нос не воротил.       Ратибор как-то, глядя, как Любомил, уперев руки в бока, надзирал над колющим дрова Жданом, признался:       — Уж не знаю, как сложилось бы, не роди ты тогда, без Любомила. Ждан ведь тебе помог, и после, когда Любомил к тебе рвался, тоже помогал, был рядом да успокаивал. Мы ещё дурные были после его течки, а он крепко себя в руках держал, отвёл Любомила в дом, да давай командовать. Принесите, говорит, воды, умойте его, чаем напоите. А когда Любомил услышал, что ребятёнок закричал, обмяк да так и повис на Ждане.       — Не было бы счастья да несчастье помогло.       — Правду говоришь. За тебя Любомил ему до конца жизни благодарен будет.       И от этого ещё более не понимал Надея, отчего же Любомил был так холоден к его сыну. Коли он не в обиде был на Надею, что тот первенца родил. Если в сердце его было место для любви и снисхождения, отчего же не могло оно достаться Святогору?       В одно утро, когда вдруг пошёл дождь такой плотной стеной, что дальше руки на улице ничего не увидеть, Надея сидел со Святогором на руках, улыбаясь ему. Альфочка внимательно смотрел на него, забавно лупая глазами, и шевелил губами. Надея глядел на своего сына и чуть не плакал, ведь не думал раньше, не гадал, что будет у него такое счастье.       Любомил зашёл с чистым бельём и замер на пороге.       — Не спит? — кивнул он на ребёнка.       — Сейчас уснёт, смотри, как моргает медленно.       Любомил положил в сторону бельё и сел на край кровати, заглядывая Святогору в лицо со стороны. Надея перестал улыбаться, отвёл взгляд.       — На тебя похож, разве нет? — спросил он. Любомил молчал.       Надея пожевал губу и поднял взгляд, набравшись смелости.       — Отчего ты не хочешь на него взглянуть? Разве виноват он в чём?       Любомил испуганно замер и забегал взглядом по сцепленным на коленях рукам.       — Прости, Любомил, я думал, что так лучше будет. Что ты сможешь моего сына полюбить…       — Молчи. Пожалуйста, молчи.       Любомил зажмурился и покачал головой. Надея сделал, как сказано, тяжело дыша. Боль, обида и стыд за неё смешались в нём.       Любомил наконец посмотрел на него, перевёл взгляд на уснувшего Святогора, протянул к нему руку, нерешительно касаясь края пелёнки. Но до ребёнка не дотронулся.       — Ни в чём он не виноват. И ты не виноват, за что просишь прощения? Это мне впору просить. И я прошу, я каждый день прошу у богов прощения за язык мой и за мысли мои!       Надея одной рукой дотянулся до Любомила, сжал его лежавшую на сбитой простыне ладонь и потянул ближе к себе.       — За что, Мила?       — Я так боялся за тебя! Столько было крови, так много! Прости меня, Надея, я вовсе не хотел того, о чём подумал. Но тогда, я только и мог, что просить за тебя. Я не со зла…       Любомил отвернулся, но руку свою не отобрал. Позволил сжать её крепче.       — В сердцах я думал, что лучше бы его не было. Думал, что если должен один из вас умереть, то пусть боги заберут… Не могу, не скажу! Нельзя такое вслух говорить.       — Ох… — Надея с болью в сердце смотрел, как по щеке Любомила скатилась слеза.       Ни в чём он его не винил. Он помнил, как от ужаса уходила из‑под ног земля, когда Любомила уносили, а пятно крови на грязно-сером снегу оставалось, такое яркое в тот хмурый день, ослепительно яркое. Он бы и сам тогда отдал что и кого угодно за своего омегу. Слишком хорошо Надея знал, что такое страх и как глупо может быть в этот момент сердце.       — Не могу я смотреть на него. Не оттого, что он в чем‑то виноват. А оттого, что я! Как я мог о таком даже подумать, как? Как мог пожелать ему такое?       — Нет же, — покачал Надея головой. — Посмотри на меня. Посмотри, Любомил.       Омега вытер тыльной стороной ладони лицо и обернулся, глядя Надее прямо в глаза.       — Ничем ты не виноват. Сколько довелось тебе перенести, как болело у тебя сердце. И мысли твои были от страха, от большой любви, а вовсе не со зла. И я это знаю, и боги. И ты понять должен.       Надея посмотрел на сына и улыбнулся.       — Ты погляди, посмотри на него. Он здоровый альфа, с ним всё хорошо. И со мной всё хорошо. Разве ты не сам так говорил?       Любомил опустил взгляд на лицо ребёнка и скривил от слёз губы. Он подсел поближе, не отпуская руки Надеи, сжал её так, что стало больно.       — Возьми его, я устал. Святогор так любил тебя, пока был у меня под сердцем. Как сильно он, должно быть, скучает по тебе.       Надея уложил сына в руки Любомила, пригладил тёмные волоски на макушке и приподнялся, чтобы поцеловать сперва его, а затем и Любомила.       — Разве не похож он на тебя? И нрав твой — всегда хочет своего добиться.       — Нет, — покачал Любомил головой. — На тебя похож. Такой же красивый.       Любомил плакал, глядя на Святогора, а Надея — на него. Но те слёзы были от облегчения, так что никто не торопился их стереть. Они так и сидели, пока Святогор не закряхтел и не раскричался, намочив пелёнку. Сменил её Любомил, вымыл Святогора и уложил в колыбель. Он присел рядом, слегка покачивая её и напевая тихонько колыбельную. И под его голос Святогор так быстро уснул, как ещё ни разу не бывало.       И с тех пор только Любомил ему пел колыбельные. И если Святогор на чьих руках не успокаивался, звали Любомила. И улыбка первая ему же досталась, и с его рук он всегда послушно ел и даже купался с ним без слёз.       И самые тёплые вечера той зимой были, когда Надея сидел в натопленном доме у печи, начиная прясть очередные крошечные носочки или чепчик, да болтал с Миколой. Альфы говорили за столом о чём-то своём, стругали или плели. А рядом сидел Любомил со Святогором на руках, ворковал над ним или пел тихо песенку. Надея порой отпускал вязание на колени, прикрывал глаза и вздыхал, вслушиваясь в звуки, полнящие дом.       И не было на свете никого счастливее, чем он — чужой когда-то омега. Омега, нашедший своё счастье, когда совсем не ожидал. Там, где и не думал искать. В такие вечера Надея, не боясь гнева богов, смело и спокойно признавался себе, как ему повезло, благодарил их за любовь и принятие, за то, что полон дом.       А если и плакал, то только от счастья.