Голоса панельных домов

Выбрать жертву травли — обычно дело пяти минут. Это манера поведения человека, то, как он держится в толпе, то, как общается с этой самой толпой и главное — каков его ответ на хлесткие, обидные выпады, «дружеские шуточки». Иногда это кое-что другое — например, физические недостатки, выделяющие человека и делающие из него «какого-то не такого». Это, конечно, чуть менее изощренно и даже глупо. Интереснее играть; путать новеньких в стенах школы и делать так, чтобы они, боясь попасть на место запуганной жертвы, оборачивались и шарахались, едва чья-то тень упадет неподалеку. Травят необдуманно, просто так, из чистого веселья, лишь бы развлечься; травят потому, что сами не хотят оказаться на месте бедняги. Травят, чтобы казаться сильнее, чем они есть на самом деле — бывает и такое. Яркое воспоминание, связанное с травлей, вспыхнуло в сознании. Шестой класс. Уставшие дети с трудом отсиживают последний урок, а он, как назло, физкультура. Я сижу обособленно от всех, потому что нахождение в эпицентре событий меня не будоражит. Я — наблюдатель, который не вмешивается в чужие разговоры. Я — спокойный силуэт, незаметно скользящий вдоль стен на переменах. Девочки, затянув волосы в высокие хвосты, бегут друг за дружкой. Фигуры у них совсем щупленькие, несформированные, но они уже пытаются понравиться мальчикам, носят лифчики с пушапом. В ушах свистит, когда я бегу вместе с ними, становлюсь единым целым с этой шумной компанией и как будто даже являюсь участником любого разговора. Потом я сажусь, у меня слегка дрожат руки и сердце неприятно покалывает. Мне нужно время, чтобы отдышаться. Но время нужно не мне одной. Я вытягиваю свои не по возрасту длинные ноги, а голову запрокидываю вверх, упираясь затылком в стену. Меня понемногу отпускает, а когда я думаю, что пора бы уже встать, мои ноги, под давлением чего-то тяжелого, двигаются с места. Я открываю глаза. Сперва солнечный свет за большими окнами, перетянутыми сеткой, ослепляет. По залу разносится громогласный, полный беззлобного веселья хохот ребят, он бьется о стены и волной отдается в каждом уголке помещения. Я смотрю на них, на раскрасневшихся и запыхавшихся детей, они — мимо меня, но в мою сторону. И только тогда я нахожу причину для их смеха — девочку, распластавшуюся на деревянном полу. Учитель почему-то не спешит к ней на помощь, а никто из детей не пытается осведомиться, всё ли с ней нормально. Мне становится так стыдно, что я чувствую легкий приступ тошноты. У меня начинает кружиться голова. Я в этом не виновата, она просто неуклюжая, но вина ощущается внутри сильнее, чем здравый смысл. Почему они смеются? Что с ними не так? Чувство несправедливости и чрезмерного благородства берет верх. Я чертыхаюсь, подбираю под себя длиннющие ноги, которые являются всему виной, и протягиваю сжавшейся в клубок малышке (хотя мы были одного возраста) ладонь. Уже тогда я замечаю, насколько глубоко внутрь себя уходит ее светлый-светлый взгляд, словно в лес пытается зазывать. И она смотрит прямо на меня, отвернувшись от гогочущих сверстников, смотрит так, как смотрят на кого-то, кто спасает жизнь. — Спасибо. — Тихо молвит она, усевшись рядом. Ее маленькие пальчики принимаются интуитивно растирать ушибленное место и как раз в этот момент возвращается учитель, а остальные дети снова увлеченно занимаются своими делами. Он, мужчина предпенсионного возраста со смешными темными усами, проходит мимо нас, бросает в нашу сторону властный взгляд, каким обычно взрослые награждают нерадивых детишек, и высоким басом вопрошает: — Че сидим? И я почему-то упорно молчу и жду, когда моя соседка, делящая со мной лавку, расскажет ему об истинной причине своего безделья. Но она молчит. И тогда я понимаю, что вся ее надежда, вся безмолвная вера накладывается небольшим грузом на мои плечи. Это тот самый негласный груз, который случайным образом падает на человека — и ничего с ним сделать нельзя. Окончательно убедившись, что девочка проглотила язык, я смело взираю не по-детски решительным взглядом на мужчину и говорю ему: — Я случайно упала, а Варя помогла мне встать. — Выдаю первую пришедшую на ум мысль. — Мы чуть-чуть посидим. — Сидите уж. — Равнодушно машет рукой высокий мужчина. — Скоро закончится урок, так что мне всё равно. Тогда меня это даже удивило — как это ему всё равно? Лишь с возрастом я начала понимать, что некоторым людям действительно может быть плевать на остальных, на тех, кто к ним никак не относится, кто их родственником не является. «Моя хата с краю, ничего не знаю», — любила повторять я и злобно улыбаться, потому что эта фраза лучше прочих передавала настроение нашей жизни. — Бронька! — позвала меня Света, одноклассница. Вынырнув из неприятных детских воспоминаний, я обернулась к девушке, сидевшей позади меня. Ее светло-карие глаза вперились в мое лицо, вцепились в него, как будто только и ждали момента. — Че? — грубо спросила я. Не хотела. То есть, грубить не хотела, но обычно это происходило непроизвольно, неконтролируемо. — Ты домашку сделала? Я удивилась: — Ты ради этого меня позвала? Ее аккуратно накрашенные брови сперва нахмурились, сошлись на переносице, а уже потом одна плавно приподнялась, выказав недоумение девушки. — Ну да, — сказала она. Меня начинала бесить ее манера растягивать слова и говорить их чуточку «в нос». А затем, спустя несколько секунд, меня раздражила ручка в ее пальцах, которая отстукивала ритм незамысловатой мелодии по поверхности стола. — Че я еще могу от тебя хотеть? Они хихикают, бестолково и бессмысленно. Такие девочки, как водится в негласных законах мира, вечера свои проводят в компании парней постарше, сидят в грязных, облеванных подъездах и попивают дешевое пиво из одной стеклянной бутылки. Но это необязательно должно быть правдой — это лишь одна точка зрения. Моя. И именно такое представление я имела — и разубеждаться в нем не собиралась — о подобных особах. Ее слова не вызвали во мне ровным счетом ничего. Я только бросила на нее, Свету, еще один бесцветный, равнодушный взор, и развернулась, уткнувшись едва ли не носом в протянутую мне с передней парты тетрадь. — Биологичка сказала, что выставит тебе двойку, если ты не придешь исправить лабораторную, — провозгласила девушка, которая по праву могла считаться одной из самых умных в нашем классе бестолочей. Ира, ее звали Ира. — Почему она передала это тебе? — спросила я, потупив взгляд в спинку ее стула. — Потому что ты бесхребетная, безответственная бездельница, которой… — начала было она, но я, грубо выдернув из ее руки свою тетрадь с разноцветной обложкой, прервала нравоучительную тираду: — Да, спасибо. На самом деле с утра я всегда была гораздо рассеяннее, чем после обеда или ночью. Ночь — время для бодрости. Утром же надо спать и проводить время в своей теплой, мягкой постели. Другая причина игнорирования окружающей жизни — спешный мониторинг присутствующих в кабинете физики. Мой сонный взгляд насчитал девятнадцать человек, хотя по списку их должно быть двадцать два. Среди этих трех опаздывавших — Варвара Елагина. Я думала, что она успеет войти в кабинет прежде, чем учительница явится сюда и начнет вещать тему, которая никогда еще не откладывалась в головах учеников. Я ошиблась. Вот Лариса Георгиевна вальяжной походкой вползла в помещение и как будто бы растеклась по углам, заполняя собой всё пространство. Так я думала о людях неприятных, с тяжелыми мыслями, словами, взглядами. По моей системе, сформированной за годы школьной жизни, существовало не так уж много типов людей (если совсем уж обобщать). Первый — активный; такие люди сразу становятся важными персонами в коллективе, втираются в доверие, участвуют во всех делах и проявляют свои самые лучшие стороны, хоть и не полностью таковыми являются в реальной жизни. Второй — люди скользкие; это как трогать лягушку, которая кажется мерзкой; они хитры, они, словно змеи, просачиваются во все места, знают все обо всех. Они похожи на первых, но от них сквозит лицемерием гораздо сильнее. Третий — обособленные сторонники вроде меня, в любой ситуации занимающие нейтралитет и никогда не влезающие в разгоряченные споры. Четвертый — эти… — Извините за опоздание… …Их мне всегда жаль особенно сильно. — Опять, Елагина? — заворчала учительница и рука ее стала нервознее листать плотные страницы нашего классного журнала. — Ну, пиши объяснительную. Я не успела ее рассмотреть — она скрылась за дверью так незаметно, как будто и не приходила вовсе. И если я целенаправленно избегала шума толпы, то Варвара — просто текла по течению этой спешной реки, прозванной жизнью, и ничего делать не планировала. Этот тип людей обычно жалеют. Они подвергаются нападкам со всех сторон, и всюду, куда бы ни пошли (и дома в том числе), чувствуют себя чужаками. Начиркав что-то на листке в клетку, девушка показалась в дверном проеме вновь. Она не решалась зайти без позволения и стояла, понуро опустив голову. Учительница обратила на нее внимание. — О боже, ты там весь урок собралась стоять? — разозлилась женщина. Самая простая груша для битья — это та, которая не сопротивляется. В остальном же — это соперник, достойный и не очень, но всё же соперник, способный к решительной битве. Варя Елагина — точно не соперник. По кабинету разнеслись шепотки и смешки. Прямо за моей спиной голос Светы, полный презрительной иронии, тихонько обратился к Кате, ее соседке: — Эта тупица тянет время, — и, сделав паузу, она закончила: — Но сегодня это идет в плюс — физичка не будет валить нас задачами. — Пусть тогда хоть до конца урока стоит. — Согласилась с ней Катя. И, сколько бы попыток я ни предпринимала, чтобы научиться относиться к своему внезапному гневу с легкостью, ничего из этого не выходило. Я сжала в пальцах обыкновенную шариковую ручку и та, жалобно простонав под натиском, громко хрустнула, треснув посередине, но сохранив свой первозданный вид. Меня всегда удивляла способность людей обращать внимание на других в самый нужный момент. Так Лариса Георгиевна вдруг переключилась на меня. Ее взгляд, разгневанный, конечно же, из-за бедной Вари, совсем стал свирепым. Иногда я думала о том, что таким людям противопоказано лезть в профессии, связанные с коммуникацией — мало ли чего от них можно ожидать? — Елагина, садись уже! — прикрикнула женщина, оторвавшись от моего лица. А Варе два раза повторять не нужно — она и пошла к своему месту, к предпоследней парте у окна. И тут-то я ее смогла наконец-то рассмотреть — впервые за прошедшие выходные. Сутулая невысокая фигура казалась еще ниже. Темные каштановые волосы подпрыгивали на плечах, пока она шла с опущенной головой. Красавицей она не была. И все-таки в рядах совсем уж некрасивых людей не числилась. Она подошла к парте. Замерла напротив нее. Взгляды большинства (за исключением равнодушных людей) поглядывали на нее с насмешкой. Все ждали, какой же фокус она выкинет сегодня, как рассмешит их, как раззадорит. Им было скучно, и я их даже понимала — никогда еще школа не доставляла повзрослевшим деткам радость. И ничего не пробуждало в них столько эмоций, как большая перемена и забавные, конфузные ситуации, связанные с нелепыми одноклассниками. Варя отодвинула стул, и он протяжно скрипнул, ножками скользнув по старому линолеуму. И вдруг задвинула его. Я сразу уловила краем уха смешки, сопровождавшие ее действия. И вдруг она снова его отодвинула. И снова задвинула. Это порядком бесило Ларису Георгиевну, которая решила, будто девушка специально действовала ей на нервы. Она крикнула: — Елагина, ты сегодня сядешь вообще или нет?! Девушка, к которой обращались, вздрогнула. Плечи ее приподнялись и опустились вместе с тягостным вздохом. Наконец, собравшись и собрав всю волю в дрожавшую руку, она отодвинула стул и села. Все это сопровождалось практически гробовым, устрашавшим молчанием. Никто не смел нарушить эту идиллию. Иногда я начинала так сильно бояться и переживать за другого, постороннего человека, что, казалось, забывала о себе. Складывалось ощущение, будто я заботилась о ком-то сильнее, чем о своем комфорте. Порой это было правдой, и я со стыдом признавалась, что да, люди не могут быть эгоистами всегда. Порой их действительно заботит чужая судьба и они искренне хотят помочь, поучаствовать в жизни человека. Я посмотрела на Варю, непримечательную, серую, блеклую — ее можно было охарактеризовать по-разному, особенно когда она смешивалась с толпой, — и надеялась, искренне надеялась, что сегодня вечером, после школы, она доберется домой без происшествий. Даже волосы ее смотрелись уныло, под стать атмосфере нашего города, под стать погоде за окном (под порывом сильного осеннего ветра деревья дрожали и ветви их, приближенные к окнам, царапали стекла), под стать злобному, агрессивному настроению людей, слушавших учительницу, которая, позабыв о стычке со школьницей, уже переключилась на очередную тему. Лишь школа могла источать столько яда. Взрослые люди, в отличие от детей (не всегда, но так показывала практика), умели сдерживать свое презрение и не выказывать недовольство на каждом углу, а вот в школьных кругах царил полный хаос. Мы были слишком повзрослевшими для детских шалостей и решения дурацких математических уравнений, но чересчур малы, чтобы сопереживать тем, кто нуждался в поддержке. И Варвара Елагина была как раз одной из тех, за кем нужно было приглядывать с особенным вниманием.

***

Плесенью, старостью и прокисшими продуктами пахло тут. Едва дверь за мной закрылась, я погрузилась в обволакивающий самыми изощренными запахами подъезд. Здесь было сыро, грязно, шелуха от семечек валялась на ступеньках, двери железного лифта украшали разные надписи. Я уткнулась носом в осенний шарф и решила, будто бы таким образом сумею избежать отталкивающих ароматов. Я не хотела подниматься по лестнице. Знала, что помимо ступенек там есть еще и углубленные коридоры, плутающие и темные. И знала, что в этих самых коридорах неизменно скрывался Тема Дроздов. И то, что он курил самые мерзкие на свете сигареты — тоже знала. Остановившись у лифта, я с трудом нащупала в полном мраке едва поблескивавшую красным кнопочку и нажала, вызвав узкую коробку, походившую на гроб, на первый этаж. Он замер и с грохотом распахнул двери. И тут же меня обдало знакомым, хорошо ощутимым запахом. Я поморщилась. В глубине лифта, вальяжно опершись о грязную стену, стоял потрепанный Артем. Его улыбка, скользкая и противная, как будто всю меня облапала, хоть он и был далеко, достаточно далеко, чтобы я не опасалась. Я понимала, что смысла сбегать уже не было, но всё же сказала: — Лучше пройдусь. Но с места не двинулась. Я надеялась, что он поймет намек и, изобразив благородного джентльмена, обмозгует — его общество мне неинтересно и, более того, не слишком приятно. Но он стоял и смотрел на меня. Его темные, почти черные глаза резко контрастировали со светло-русыми, коротко стриженными волосами. И все-таки этот взгляд, внимательный, чуть прищуренный, вползал под кожу и заставлял чувствовать легкий холодок по всему телу. — Да че ты паришься, кисунь. — Гоготнул он. Я дрогнула — его голос буквально скоблил стены железного лифта ржавым гвоздем. Прокуренный, простуженный, он оттолкнул меня сильнее, чем если бы вовсе молчал. — Заходи. Не позволив себе утонуть в чересчур унылых размышлениях, я шагнула внутрь лифта и остановилась у дверей. — Нос не боишься прищемить? — хмыкнул Артем с некоторым разочарованием. — Точно не сильнее, чем тебя, — честно ответила я. И всё же он не верил моим словам — от них не сквозило страхом, лишь омерзением. Я хотела подавить внутри себя это ужасное чувство, которое никогда не ведет ни к чему хорошему, но не смогла. Мы поехали наверх. Я упорно не понимала, для чего этот парень ехал вниз, если в конечном итоге вернулся наверх, на мой седьмой этаж. Раздумывать об этом я долго не стала — двери снова лязгнули с шумом и открылись, позволив мне избавиться от общества навязчивого юноши и ускользнуть в освещенный желтым светом коридор. — Знаешь че? — начал Артем. — Мы обычно тусуемся за гаражами. Приходи, пообщаемся. Он противно засмеялся, но смех этот больше походил на блеяние овец. Я ненавидела этого человека всем нутром и ни секунды не посвятила размышлению — сразу поняла, что ноги моей не будет там, где целыми днями околачивается этот бездельник и уголовник. И все-таки, оказавшись на своем этаже, я почувствовала значительное облегчение. Подумать только — я всерьез боялась этого дурака? Но, как бы удивительно это ни было, едва я оказалась внутри нашей небольшой двухкомнатной квартирки, едва до меня донесся разговор бабушки и мамы с кухни, едва я учуяла запах приготовленной жареной картошки — сразу же забылась и встреча с Артемом, и произошедшая неприятная ситуация с Варей. Услышав хлопок закрывшейся двери, в коридор высунулась седовласая голова. Свою бабушку я любила сильно, иногда даже сильнее, чем родную мать. У нас с ней было больше общих точек соприкосновения, мы с ней находились на одной волне, и она с радостью поддерживала все мои начинания, все хобби, все истерики и выслушивала жалобы. Она приветливо улыбнулась мне. Ее поседевшие волосы, которые я считала самыми красивыми на свете, привычно затянулись в тугой пучок. Она принялась хлопотать на кухне в своем милом красном фартучке. И пока я снимала осеннюю куртку, в коридор успела выйти мама. Женщина миролюбивая и, как это обычно бывает в семьях советского производства, — донельзя консервативная. Она сложила руки на груди, встала, бочком опершись о дверной косяк, и начала внимательно наблюдать за моими действиями. Как случается всякий раз, когда кто-то пристально на меня глядит, пока я занимаюсь своими делами, у меня всё валилось из рук: то мамины ботинки свалила с обувной тумбочки, то бабушкину сумку зацепила с вешалки. Всё наперекосяк. — Как в школе дела? — спросила она своим уставшим голосом. Всё чаще я видела ее уставшей. Такой она приходила с работы поздно вечером, такой уходила по делам, встречала рассвет, общалась не только с родственниками, но и с незнакомыми людьми. И никто в нашей маленькой семье не смел попрекать ее в том, что она тратила большую часть своего времени на работу, которая позволяла обеспечивать нас с бабушкой, а не на семейные дела. И все-таки порой я чувствовала нехватку ее внимания, непринужденного и обыденного общения с ней. — Всё супер. — улыбнулась, заправив темную прядь волос за ухо. И, для пущей убедительности, вытянула вперед большой палец. — Хорошо, — сказала женщина, чуть отойдя в сторону и позволив мне миновать ее. У нас с ней общение натянутое, едва ли не тяжелое, которое обычно неловкостью повисает в воздухе. Я понятия не имела, стоило ли спрашивать о ее делах на работе, но была точно уверена, что она не захочет обсуждать со мной свои муторные обязанности воспитателя. Удивительно, как человек, будучи настолько уставшим, способен воспитывать чужих детей, ограждаясь от своего собственного. Это, конечно, не в укор. Нельзя винить ее за то, что она хотела для нас с бабушкой лучшей жизни, пусть и такой дорогой ценой, — своим ментальным здоровьем. Дети шумные, противные, но я честно признавала, что сама когда-то была такой. Все-таки это ничего не меняло — я точно так же отвлекала маму от дел, закатывала бестолковые истерики, пускала слюни и упорно не хотела учиться читать. Даже читать меня учила бабушка — мама была занята работой. Хотя иногда мы с ней пускались во все тяжкие и делали поделки из теста. Не удостоив родственников вниманием, я упорхнула в свою комнату (но перед этим поцеловала бабушку в теплую щеку). Они, то есть мама и бабушка, жили, спали и существовали в одной комнате. С моей же стороны было эгоистично занимать целую комнату, но, вообще-то, она была настолько маленькая, что едва ли смогла бы вместить двоих человек. Тут с трудом помещалась небольшая кровать и письменный стол для занятий. Ничего лишнего, ничего бесполезного. И одно окно, прямо по центру разделявшее стену с бледно-желтыми обоями. Я бросила на кровать рюкзак, а сама приземлилась на деревянный стул напротив закрытого ноутбука. По обыкновению, дома заняться было решительно нечем. Полистать соцсети, которые навевали лишь скуку и чувство одиночества; посмотреть фильм; просто поспать и полениться. Никогда не разделяла любовь некоторых людей к просиживанию штанов дома. Им всегда есть чем заняться, они никогда не испытывают уныние и четыре стены на них не действуют невидимым давлением. А вот мне дома было некомфортно, даже несмотря на уютную атмосферу, воздвигнутую любовью, уважением и пониманием. Единственное, чем я занималась все последние дни — просматривала все аккаунты Варвары Елагиной. Мы не были подругами и вряд ли когда-нибудь смогли бы ими стать — для этого мы слишком разные. И все-таки что-то побуждало, буквально заставляло меня раз за разом заходить на ее станицы и с некоторой грустью натыкаться на «была в сети полтора года назад». Можно было решить, будто с ней что-то произошло, какой-то несчастный случай унес ее в мир иной, но нет — каждый день мы сталкивались не только в школе, но и в одном классе. Я никак не могла, сколько бы ни пыталась, понять причину ее нежелания связываться с обществом. Она как будто не в ту эпоху родилась. Даже на переменах вместо того, чтобы проводить свободное время за просмотром ленты новостей, она читала книжку в стареньком, истрепанном переплете. Остальные на нее косились с неодобрением — они думали, словно она считает себя лучше них, поэтому и не любили ее. Никто не любит тех, кто выделяется среди массы бесцветных лиц. Но ей не нужно было выделяться, она, я точно это знала, не гналась за похвалой и не желала, чтобы ее обожали. Она просто делала то, что доставляло ей удовольствие. Я тоже пробовала читать в школе, но это было лишь однажды. Шум гогочущих школьников не позволил мне ни слова разобрать из прочитанного, и я смотрела на одну и ту же страницу все пятнадцать минут перемены. А потом, когда разозлено захлопнула дурацкую книгу, взятую в школьной библиотеке, глянула на Варю — она неизменно сутулилась, склонившись над книгой в три погибели. И не было для нее окружающего мира, шорохов, звонкого смеха и бестолковых бесед. Она была такой непосредственной, что не могла не притягивать мое внимание. Но мы даже не пытались контактировать, только изредка я помогала ей избавиться от докучавших одноклассников. В остальном — ни единого слова, ни одного разговора, ничего. Мне казалось, что я знаю о ней всё и в то же время — она была слишком далекой, чтобы хоть один человек на этой планете мог понимать ее. Но думать о Елагиной мне долго не пришлось — ближе к вечеру, когда небо залилось краснотой уходившего солнца, я услышала по ту сторону окна громогласное «Раевская!» и сразу смекнула, что речь шла обо мне — вряд ли кто-то стал бы звать мою бабушку или, например, уставшую мать. Я подошла к окну неторопливо, потому что знала — кто бы ни был кричавший мою фамилию человек, очень маловероятно, что именно его мне хотелось увидеть сейчас. Открыв окно, я выглянула на улицу, покрывшуюся пожелтевшими листьями. Ветер тут же обволок теплое лицо по-осеннему суровым воздухом. — Раевская, башку поверни! — крикнули откуда-то сбоку. Я немного перевалилась через широкий подоконник и взору моему предстал дружок Артема Дроздова — Олег. Он был нашим соседом и поэтому мы без труда смогли друг друга разглядеть. — Чего тебе? — спросила я. Свободными руками я пыталась убрать взбесившиеся от ветра волосы с лица. — Дрозд спрашивает, пойдешь ли ты за гаражи. — Мне заняться больше нечем? — удивилась я. И хотя мне действительно нечего было делать, и я умирала от всепоглощающей скуки, последнее, чем я хотела занять свой досуг — это беседой с местным контингентом (то есть — гопниками). — Ну так ты типа придешь или нет? — потупил взгляд Олег. Я на него почему-то разозлилась. То ли потому, что он таким глупым взором на меня смотрел, то ли из-за своей внутренней борьбы. Мне вообще-то хотелось увлечь себя хоть чем-то, но я всё еще сомневалась, что компания Темы достойна моего внимания. С одной стороны, говорить нам было не о чем и в этом я убедилась еще год назад, когда Дроздов впервые начал подбивать ко мне клинья. С другой стороны — что я теряла? — Я подумаю, — сказала я, чтобы дать себе время на размышления. Олег оскалился в кривозубой улыбке и кивнул так, будто я уже дала однозначное согласие. — Окей. Приходи через час. Он хлопнул окном, а мне только и оставалось, что смотреть в ту сторону, где секундой назад торчала его растрепанная макушка. В отличие от своего дружка, который учился в техникуме, его самого выгнали после девятого класса со справкой и всё, чему он научился в школе — незаметно смотреть девчонкам под юбки и делать самокрутки. Ну, еще ему нравилась физкультура. Во всяком случае, вряд ли бестолковые гопники стали бы меня травить или напаивать — по крайней мере, в случае моей смерти все подозрения сразу бы пали на них, ведь нет в нашем дворе более наглых и шумных парней. Поразмыслив еще некоторое время, сидя на кровати, я вдруг бросила взгляд на стол и заметила едва потемневший экран, где всё еще виднелась страница Варвары Елагиной. Со скукой я ее захлопнула. Интересно, подумала я с язвительной насмешкой, чем эта девица может заниматься дома? И с той же злостью и необъяснимым раздражением, которое ничем не было обусловлено, я принялась за сборы. Сперва накрасилась и накрасилась так, чтобы соответствовать своей компании — всего побольше. И стрелки, и ресницы пожирнее, но брови трогать не стала, да и тональный крем раздражал кожу. Спустя некоторое время ненависть к однокласснице улетучилась так же неожиданно, как пришла, а я, готовая на подвиги (то есть выпивать в культурной и интеллигентной компании), вышла в коридор, где мгновенно наткнулась на две пары удивленных глаз. — А ты что, есть не планируешь? — спросила мама. Бабушка, как и всегда, молча сидела и ждала, пока все интересные подробности выпытает ее дочь. Обычно она была очень спокойной женщиной, редко ругалась и почти никогда не наказывала меня. Только обижалась, молчала и смотрела своим испытующим взглядом, а от этого становилось даже хуже, чем если бы она заходилась в бешеной истерике. — Я прогуляюсь, — сказала я, предусмотрительно умолчав о Дроздове — вряд ли идея моего общения с ним была бы одобрена. — Воздухом подышу. Аппетит нагуляю. Я на ходу придумывала оправдания и всё это время, пока бабушка с мамой слушали мои медленные речи, пятилась спиной прямиком к входной двери. — Только давай недолго, ага? — с недовольством бросила мама и, махнув рукой, отстала. Она знала, что я не могу подолгу сидеть на месте. Обычно я гуляла либо одна, либо находила себе компанию в лице соседской старушки, с которой мы сидели на лавочке во дворе и ненавязчиво обсуждали ее лихую молодость. И тут, конечно, у мамы никаких сомнений не возникло, она даже не подумала о том, что я могла бы пойти пить пиво с местными разгильдяями. Во всяком случае, она бы явно разочаровалась, узнав правду. — Конечно! — крикнула я из прихожей. Перед уходом я еще раз посмотрела из темноты коридора в дверной проем, где виднелась освещенная теплым желтым светом кухня. Оттуда доносился то разговор двух женщин, то звук говорившего телевизора, по которому бабушка любила смотреть турецкие сериалы. Мне стало грустно от мысли, что ради своего удовольствия я врала и что обе мои родственницы так слепо мне верили. Я спустилась вниз, но теперь по лестнице — свет как раз включили в каждом коридоре и легкий его блеск доходил до ступенек. Периодически я тормозила, слушала глухую тишину и снова стремглав бежала дальше, как если бы мне было десять и я боялась монстров, обитающих в темноте. На самом же деле теперь мои детские монстры обрели вполне реальный образ — страшные люди. Орущие, воющие волком, упитые до белой горячки, устраивающие шумные драки. Все они меня отталкивали и вызывали лишь отвращение. Но я была не лучше их — я добровольно шла проводить вечер с людьми, которые отнимали у школьников телефоны и сдавали их в ломбард. Во дворе я почувствовала себя еще более уныло, чем в квартире — там со мной хотя бы были знакомые люди. Здесь же, на улице, во мраке подступающего вечера, все спрятались по домам. И только окна, переливавшиеся разными цветами (от теплых до холодных), напоминали о существовании людей. Закутавшись в шарф по самый нос, я свернула с мокрого после дождя тротуара на маленькую грязную тропинку. И вот уже высотные дома, кругом сужавшиеся вокруг меня, остались позади. Лишь голые деревья торчали из-под влажной почвы, лишь их шуршавшие под натиском ветра ветви присутствовали рядом. Я слушала эту тишину с упоением. Было ощущение, словно я провалилась в иную реальность, и спешка города никогда меня не догонит. Через некоторое время впереди показались серые, ржавые гаражи. Я знала, что машины туда мало кто ставил. Большим спросом они пользовались в двадцатом веке, когда нашим дедам некуда было спрятаться от семьи и они убегали в холодный гараж посреди зимы, где от нечего делать копались в старой машине. Я была уверена, что Артем и его друзья будут сидеть на пеньках и глотать голимый спирт в попытке спрятаться от холода. И все же была удивлена, когда вышедший покурить парнишка, представившийся Юрой и уточнивший, звать ли меня Славой, увлек меня в один из гаражей с настежь открытой дверью. Мы только зашли, а я уже почувствовала запах дыма. Это было плохо, потому что с большой вероятностью я вернусь домой пропахшей никотином. — О, пришла! — торжественно воскликнул Артем и, едва не выронив изо рта сигарету, поднялся, перепрыгнув через импровизированный стол (это были черные ящики, в которых обычно хранят овощи на базарах). — А я знал, что ты придешь. — И уже жалею об этом, — невозмутимо ответила я. Его улыбка, такая глупая и совершенно неуместная, стала лишь шире. Мои слова, похоже, нисколько его не обижали, хотя преследовали именно такую цель. — Если бы жалела — не пришла бы! — подмигнул Артем и, пожав плечами, сел на место. Его беззаботная улыбка пропала. Их было четверо: Артем, Олег и еще двое парней, незнакомых мне и живших в других домах — Костя и Юра. Гараж этот был не совсем гаражом в стандартном понимании слова — машины тут не было, зато был стеллаж, заставленный законсервированными банками с овощами и вареньем. Изучив обстановку, которая, в общем-то, показалась мне достаточно уютной, я спросила, обратившись ко всем сразу и ни к кому конкретно: — Чей это гараж? — Моей старушки. — Ответил Костя. Это был рослый, широкоплечий парень двадцати двух лет — самый старший в их безумной компании. — А зачем твоей бабушке гараж? — удивилась я. Они все громко, хрипло рассмеялись. Всё еще борясь со смехом, за Костю, который спиной повалился на диван и хохотал громче остальных, мне ответил Артем. Вытащив сигарету, он махнул ею в мою сторону. — Это не его бабушка, — сказал Дроздов таким тоном, как будто это было очевидно. — Он ее трахает. — Не поняла… — промолвила я, всё еще не понимая, шутил он или говорил всерьез. — То есть… — А че тут непонятного? — удивился Артем. — Славка, я думал, что ты догадливее. Нашему долбаебу Косте нужно жилье, а пятидесятилетней бабке, болеющей астмой — чтобы кто-то за ней ухаживал. Ну, Костян перестарался… — Фу, — только и сказала я, скривившись. Моя реакция вызвала у парней еще более бурный смех. Всё помещение залилось их дружным хохотом. И так они, перебивая друг друга, что-то рассказывали весь вечер. Не сказать, что их разговоры отличались проблесками ума или сообразительности, зато они все, перенимая настроение друг друга, ржали в один голос. — Она на остановке стояла, — сказал Костя, когда я попросила его поделиться историей их знакомства с той старушкой. А он говорил так, будто привык к этому вопросу и был готов ответить на него в любое время дня и ночи. — Я подошел, сигаретку стрельнуть решил. Она на меня так глянула странновато. Ясен хрен, что вряд ли беззубая тетка с красными губищами курит. Но она такая берет и протягивает мне сигарету, да не какую-то хуйню, а мальборо. Я охерел, говорю, может вам того, помочь с сумками. Ей мой характер понравился, она прямо сказала, что ей нравятся мальчишки молоденькие, вся фигня. Я сказал, что нет проблем. Ну, она пообещала на меня квартиру переписать. Мне-то заебись — она с утра готовит вкусно, хату убирает, мне деньги дает, а я только в магазин хожу и по мелочи помогаю, гвоздь там прибить и вся хуйня. Она пиздец эта, как его… Ну те, кто секс любят сильно… — Нимфоманка? — подсказала я, всё сильнее изумляясь от истории, которую он выдавал за чистую монету. Мне всё еще было непонятно, правда ли что-то подобное могло произойти с таким неприметным парнишкой, который не мог связать два слова между собой, но чем больше он говорил, тем сильнее я убеждалась — правда. — Да, да, нимфоманка, — кивнул Костя, закурив сигарету прямо в гараже. — Ей вообще похуй, где я целыми днями пропадаю, а мне че? Я гуляю, курю, пью, ебусь с Машкой из сорок второй, эта карга меня любого примет — лишь бы приходил к ней и не бросал. Я для себя так решил — надо искать мамзель с опытом, которая тебе и денег даст, и едой обеспечит. У нее это, пенсия двенадцать тыщ и еще зарплата пятнадцать. Я тоже по мелочи работаю, но это мне не очень интересно. Хочется гулять, все-таки молодость. — Да уж, — единственное, что я ответила. — Она тебе как мама типа? — Да кто ж мамку свою трахать станет? — заржал Олег и остальные подхватили его недалекий хохот. По крайней мере, в этом было зерно истины. Но и среди совсем уж отбитых типов нашелся более-менее адекватный и даже интересный — Юра. У него был приятный смех, он выдавал любопытные вещи — говорил о футболе и клялся в своей неистовой любви к этому виду спорта. Не то чтобы я слушала его с сильным интересом, но собеседником он был получше остальных. В какой-то момент он, видимо, решил, что я уже почти люблю его, раз слушаю с подобием интереса, и, потянувшись в мою сторону, он сделал то, что напрочь портит впечатление о человеке, когда вы находитесь на стадии знакомства — поцеловал меня. И мгновенно в душном гараже повисла мертвая тишина. Ему, Юре, стало неловко, ведь ответа на свой настырный поцелуй он не получил. А я сама, ничуть не удивленная его поступку, но глубоко разочарованная, почувствовала только отвращение. — Ты ахуел? — крикнул Артем и, поднявшись с кресла, в мгновение ока оказался рядом с нами. Он схватил Юру (хоть они и были одного роста) за рукав куртки и выволок его на холод. Остальные побежали следом за ними под аккомпанемент громкого смеха — их, похоже, эта ситуация не удивила. Они как будто каждый день наблюдали за тем, как друзья дерутся друг с другом. Я же осталась на месте, там, где меня поцеловал Юра. Я сидела будто бы целую вечность и думала о том, до чего же это противно — облизывать друг друга и вообще прикасаться к чужому человеку. Наверное, я была больна. Может быть, это был первый симптом фригидности и мне стоило обратиться с этим недугом к врачу, но я не сделала ничего. Я потратила несколько минут на размышления, затем поднялась, надела свою куртку, проверила карманы на наличие телефона и ключей, и вышла, прикрыв за собой ржавую дверь. Лишь мельком я видела столпотворение, которое образовали двое кричавших парней, пока их сцепившиеся в поединке друзья катались по грязной траве и пытались друг друга отмудохать. Это показалось мне еще отвратительнее. Биться за право первым трахнуть девушку? Я участвовать в этом цирке не собиралась. И тогда, окутываемая холодом и ветром, я пошла обратно той же тропинкой, но теперь чувствовала какую-то нелепость, глупость произошедшего. Ведь ничего такого, в сущности, не случилось. Подумаешь какой-то придурок решил, будто имеет право притрагиваться ко мне, если я расположена к разговору. Куда страшнее для меня было то, что Артем затеял драку вовсе не из-за моей оскорбленной чести, а ради себя самого — просто он вообразил, словно может претендовать на мое тело. Не имел. Никто из них не имел. Я закурила и руки мои сразу же заледенели и покраснели. Я даже забыла о том, что мама и бабушка не знали о вредной привычке их ребенка. И у самого входа в подъезд, потоптавшись у двери, я съела несколько жвачек и почти опустошила пачку, а сигарету бросила в продырявленный ржавый мусорный бак.