Голоса панельных домов

Мне тринадцать лет, и я уже опасаюсь людей. Это зима, послеобеденное время, конец занятий. Я выхожу из школы, мои старенькие ботинки скользят по заледеневшему тротуару, но я с трудом удерживаюсь на ногах. Рюкзак тяжелой ношей висит за спиной, та отзывается болезненным нытьем. Я осматриваюсь, прежде чем решить, какой дорогой вернуться домой. Надо ходить там, где меньше людей и главное — знакомых людей. Например, одноклассников. Шапку и шарф я натягиваю на ходу. Я выхожу всегда первая, чтобы точно нигде не наткнуться на девчонок. Они меня не любят. Конечно, они и не обязаны любить, но и ненавидеть — тоже. Я ускоряю шаг и уже надеюсь, что смогу миновать территорию школы без оскорбительных окликов в свою сторону, но едва захожу за угол — кто-то хватает меня за руку. Я бьюсь спиной об стену, зажмуриваюсь, а когда открываю глаза — перед ними предстает улыбающееся лицо Светы Котовой. — Как дела? — спрашивает она вроде бы нейтральным голосом, и я почему-то совершаю главную ошибку — начинаю верить ее показушной доброжелательности. Рядом со Светой, но чуть поодаль, еще три девочки. У всех взгляды неестественно, неправильно злые. Не бывает у детей таких глаз — об этом я думала всю свою жизнь. Оказывается — бывают. — Мне надо домой… — говорю им и даже надеюсь, что они, может быть, опомнятся, отпустят меня и на этом всё прекратится. — Ничего, задержишься ненадолго. — Лицо Светы приобретает серьезные черты. Оно резко контрастирует с ее возрастом. Она маленькая и злая, очень злая. Она злится вроде бы на меня, но мне всё ясно — она просто несчастна. Все взрослые так говорят. Что люди, которые обижают других, попросту не испытывают счастья от своей жизни. Я и спрашиваю: — Ты счастлива? И Света немного зависает над этим неожиданным вопросом. — В смысле? — недоумевает она. — Ну, обычно только несчастные люди бросаются на других… Света почему-то злится. И злится так сильно, что ее мягкая варежка соприкасается с моей красной от холода щекой. Становится чуть теплее, а затем — и вовсе горит место удара. К побоям я привыкла еще дома, поэтому это меня не удивляет и даже не расстраивает. Я просто не понимаю, как маленькие дети могут нести внутри себя столько злости. Потом, как во сне, они хватают меня за руки и ноги, я брыкаюсь, но их четверо, а я — одна. Они бегут прямиком к сугробу, и я догадываюсь об их намерениях, а потому крепко зажмуриваюсь перед погружением в снег. Они весело хихикают, но вскоре их голоса отдаляются — они разбегаются по разным сторонам. Я слышу другие шаги. Может быть, думаю я, пытаясь выбраться из липкого снега, их разогнала учительница? Меня тянут за холодную руку (перчатка куда-то делась) и вдруг я выныриваю наружу. Ветер дует мне в лицо, а оно всё холодное и мокрое. Я думаю о том, что мама будет ругаться из-за потерянной перчатки. Даже тогда я думаю о других, но не о себе. Я сажусь в сугроб и шмыгаю носом, с трудом удерживаясь, чтобы не заплакать. Мне не грустно от поступка девочек, не холодно и я не переживаю за себя — меня беспокоит потерявшаяся в снегу перчатка. Навязчиво беспокоит. — Ты че ноешь? — спрашивает моя спасительница. Я ее знаю, она учится со мной в одном классе и у нее очень странное имя — все зовут ее Славой, потому что так проще. Мы с ней почти не общаемся, не сидим вместе и вообще никак не контактируем, просто у нас есть негласная традиция — из любой передряги, если повезет, меня вытаскивает она, Слава. Она как будто бы мой ангел-хранитель, который работает не всегда и не везде, но очень меня выручает в такие моменты, как этот. — Перчатка… — отвечаю я, тихо всхлипывая. Слава замечает отсутствие перчатки на моей руке и почему-то коленями заползает на сугроб, где виднеется огромная яма, сделанная моей головой, и принимается за поиски. В конце концов, перчатку она находит, и мы молча расходимся. Она никогда не спрашивает, где я живу, нужно ли меня проводить. Ее это даже не волнует. У нее глаза — стеклянные, как будто пустышки. — Ну и че ты копаешься? — недовольно воскликнул отец. Я сидела на коленях и мыла пол в кухне, пока он просиживал место на диване в своей комнате. Мама на работе. Мне не нравилось находиться с ним наедине. Но и с мамой я тоже не любила быть дома вдвоем. И все-таки мама — лучше. Мама не орет матом (пока не выпьет) и не машет кулаками (пока не выпьет). Все детство я была уверена, что бояться своих родителей — абсолютно нормальное явление, что каждый ребенок боится совершить один маленький проступок, что все дети боятся порки за двойку по математике. Оказалось — не все. — Я мою! — подала голос, чтобы не раздражать его сильнее. Он мог решить, что я снова выпала. Со мной такое частенько случалось. Я могла замереть посреди пешеходного перехода и вспоминать о своем детстве, которое вовсе не было безоблачным. Мои родители думали, что я у них какая-то бракованная. Все дети обычные, нормально функционировали и вели себя правильно, а я — нет, дурная какая-то, ошибочная. Может, недоумевали они, им подменили младенца еще в роддоме? Но у меня-то всё равно текла кровь семейства Елагиных — тут хочешь, не хочешь, а факт пришлось принять. Они даже хотели сделать тест и проверить, точно ли я их дочь. Денег не хватило, а так бы обязательно сделали. — Варька, блять. — Выругался отец. — Тащи сюда тряпку, я пиво разлил на пол. Если твоя мать узнает — убьет нахер. А я не торопилась и задумчиво стояла на месте, прикидывая в голове, какая радость разольется теплотой внутри, когда гроб с телом этого мужчины погрузится в рыхлую землю. Ему даже выкапывать яму не стоит — не заслужил он такой великой чести. Все хотят иметь такого отца, которого не стыдно назвать «папой», который катает свою дочь на плечах и помогает строить замки из песка, пока мама покупает мороженое. Не всем, однако, дано иметь его на самом деле. Но вместо всего этого я получала лишь указания, как будто была не полноправным жильцом этой квартиры, а так, гостем на одну ночь или того хуже — прислугой. Отец снова крикнул о том, чтобы я поторапливалась. Иногда я боялась, что если опоздаю хоть на секундочку, разгневаю его, то он ударит меня или вовсе убьет, пока мама будет на работе. А впрочем, я никогда не имела гарантий того, что в случае чего она спасет меня от этого человека. Но я на них не злилась. Люди поступают так с другими людьми (я имею в виду злобу), потому что у них в жизни что-то не сложилось. Наверное, мои родители просто не смогли жить так, как им хотелось — вылилось это в ненависть ко всему, что связано со мной. В детстве мне говорили, что главное — мечтать, и обязательно наша мечта будет исполнена, пусть и не сразу. Теперь я понимала, что никакая мечта не имеет подлинного смысла — всё это лишь иллюзия, которой люди тешили себя, пока на самом деле каждый день вставали рано утром, ходили на нелюбимую работу и возвращались в нелюбимую семью. Может быть, именно так и было у них. Мне хотелось надеяться, что на самом деле все люди добрые, просто жизнь иногда обходится с ними жестоко. Мне говорили, что я слишком добра, но как это — «слишком»? Разве может быть добро чересчур? Мне казалось, что я могу весь мир обнять своей добротой и сделать так, чтобы все вокруг были наконец счастливы. Но в итоге я получала лишь насмешки над своими надеждами и плевки в лицо. Наверное, не всё можно решить простым человеческим добром. И пока из комнаты родителей доносился шум телевизора, а отец всё продолжал причитать, я, усевшись в углу кухни, позволила себе ненадолго уйти в глубины своего сознания. Это порой помогало скрашивать реальность. Еще это было единственным способом перестать чувствовать душевную пустоту. Мы наполнены органами и прочими внутренностями, в нас течет несколько литров крови, но мы по-прежнему пусты. Нас окружают люди, но даже в толпе мы ощущаем одиночество. Что это, если не злая ирония? Я всё помнила, всё. У меня каждое важное воспоминание находилось в определенном отделе мозга, и я могла вынимать его так же просто, как вынимают из папки детские рисунки, чтобы пустить скупую слезу на прошлое, которое никогда больше к нам не вернется. Я помнила тот день, когда отец впервые поднял на меня руку. Он и до этого был не слишком-то добр и мягок, мы с ним всегда были будто бы чужими людьми. И все-таки тот день — первый. За ним было еще множество, которые сливались в один. Это бесконечный круговорот насилия. Мне одиннадцать. Я теряю свой телефон. Вернее, потом выясняется, что его у меня украли и украл кто-то из одноклассников. Я прихожу домой в таком подавленном состоянии, что не заметить изменения на моем лице трудно. В коридоре встречает мать. Они с отцом никогда не приходят ко мне в школу, даже с родительского собрания отпрашиваются. Им стыдно, что я их дочь. Они думают, что все вокруг меня тоже ненавидят — они не далеки от правды. Когда я начинаю рассказывать, горло разрывает от слез, но я не плачу, потому что однажды папа сказал: «Плакать бесполезно». И это я уяснила так отчетливо, что никогда не позволяла себе пускать эти детские, слабые слезы. В какой-то момент я поднимаю на маму глаза, застланные тонкой пеленой. Я натыкаюсь на ее ледяной взгляд. Она зла, но она — не папа (во всяком случае, пока не выпьет). Она не позволяет мне раздеться, хватает меня за руку и тащит по чистому полу прямо в мокрых сапогах. Толкает в комнату, где сидит отец. Она говорит ему всё то, что я сказала ей по секрету. Я думала, она сохранит мою тайну. Но мама всегда за папой и никогда не бывает отдельно от него. У них как будто один мозг на двоих и одно сердце, а это всегда плохо. Я сижу на полу и кусаю губы, пытаясь заглушить таким образом обиду на мать. Она стоит позади и я в этом уверена, хоть и не вижу ее. Главное, что я поняла за свою жизнь — нельзя надеяться на человека, даже если этот человек — родная мама. Я знаю, что они меня презирают и терпеть не могут. Отец встает с кресла и его ноги возвышаются надо мной. — Может мне послышалось, — говорит он таким чужим, отдаленным голосом, что я понимаю всё сразу — пощады не будет. — Повтори-ка то, что сказала мама. Я не смотрю в его сторону; в его сторону даже дышать страшно, не то что смотреть. Сквозь переполняющую меня обиду я дрожащим голосом говорю: — Я потеряла… — и заикаюсь — настолько велик мой страх перед родителями, — телефон… Он ничего не говорит. Никогда до этого меня не били, лишь давали легкие подзатыльники и ставили в угол. Я была почти уверена, что теми же методами со мной будут бороться и сейчас, но отец грозной фигурой приближается ко мне, а затем тянет вверх за рукав куртки. Мне становится так страшно, что я принимаюсь за оправдания: — Папочка! Мамочка! Простите меня! Мне больше ничего не нужно, я такая глупая! И больше никогда не… — порывисто вскрикиваю и надеюсь, что таким образом смогу смягчить свое наказание. Но оно, это наказание, неминуемо наступает. Может, это карма и сама судьба отвесила мне ту пощечину, чтобы в следующий раз я не была такой дурой и не хлопала глазами, а следила за своими вещами. Но вот я замолкаю и в воздухе повисает тишина. Только несильный хлопок всё еще отдается у меня в ушах. Всё гудит и, кажется, даже кружится. Сперва я думаю, что это смерть так выглядит, что я сейчас умру, как недавно умерла соседская старенькая бабушка, но я всё еще стою, хоть и слегка пошатываюсь. Я не знаю, как мне нужно реагировать на такое, что я вообще должна говорить и нужно ли умолять о пощаде, чтобы не было больнее. Но отец проходит мимо меня и скрывается в коридоре. Я все еще стою спиной к дверному проему, когда вдруг хлопает входная дверь. Я понимаю, что он ушел, но тогда, в свои одиннадцать, я впервые радуюсь этому. Я знаю, я уверена, что мама меня не ударит никогда, но потом, когда их отношения терпят крушение и он уходит на полгода к любовнице, мама как раз начинает пить. Потом он возвращается, и я снова боюсь его, но теперь я боюсь их с матерью даже сильнее, чем до этого. Но мой страх, появившийся еще в детстве, не уходил и потом, когда я уже подросла. И даже в свои семнадцать лет я продолжала опасаться, что отец в любой момент мог выйти из себя и устроить нам с матерью разгром. Если напивалась мама, пока отец был на ночной смене, то я просто брала свой старенький плейер, который был куплен мной еще с первой зарплаты, и запиралась в ванной, а потом, когда она засыпала, тихонько прокрадывалась в свою комнату без замка. Я услышала, как отец начал похрапывать. Я глянула мельком в окно — там значительно потемнело. Поздней осенью — а сейчас был конец октября — всегда такое происходит, особенно у нас, в Сибири. Зимой уже в пять вечера будет темно, прямо как ночью. Сразу стало спокойнее, словно я одна в этом мире осталась. Это приятное чувство обычно держалось до глубокой ночи, пока я не засыпала. Из-за него у меня был плохой режим: я ложилась очень поздно, чтобы насладиться блаженной тишиной и никуда не торопиться, а просыпалась рано. Мало спала. Не было ни дня, чтобы я не боялась приходить после школы домой. Только на выходных родители меня оставляли (в основном — в воскресенье). Они ездили на дачу, но только весной, осенью и летом. Зиму я поэтому и не любила — слишком много времени я проводила в их компании. Так я прокралась в свою комнату, предварительно заглянув в комнату родителей и убедившись, что отец не проснется до следующего утра. И сразу легче стало на душе, как будто, обратившись пташкой, я впервые расправила крылья и воспарила над этим тягостным миром. А если бы я только могла — я бы все сделала, чтобы люди никогда не знали бед, болезней, смерти. И не было бы на этой чудной планете места насилию и унижению людей. Но я не была птицей и всё это находилось лишь в моем мечтательном воображении. Я была словно пленницей в собственном доме. Я так завидовала людям, которые имели возможность просто выйти во двор и побежать по лужам, закурить свою первую сигарету, отправиться в первое путешествие. Но мне было семнадцать лет, и я не знала, уже не надеялась, что настанет момент, когда я смогу вырваться из своего заточения. Я села на подоконник и, стянув с тумбочки книгу, положила ее себе на колени. Атмосфера ночи, которая лично для меня всегда ассоциировалась с волшебством, полностью увлекла меня, и я принялась за чтение. Это был роман «Маленькие женщины», написанный так нежно и мягко, словно идеально исполненная музыкальная композиция. Он дарил мне некоторую надежду — ведь могли же люди в то время так смело высказывать свои мысли? И все-таки у четырех сестер родители были добрыми, заботливыми, а что насчет меня? Чужая в своем доме, чужая на улице, в школе — куда бы ни пошла, везде как будто не та, не подходящая под сложившиеся в головах стандарты. Из четырех сестер я выбрала для себя Бэт — самую скромную и миролюбивую. А вот в образе Джо упорно видела лишь одного человека — Брониславу Раевскую. Как бы там ни было, а сложно хотя бы периодически не думать о человеке, который на протяжении нескольких школьных лет спасал меня от этих злобных стервятников. Но было в ней что-то настолько повседневное, в этой Брониславе, что я иногда невольно задавалась вопросом — как она умудрилась не ступить на скользкую дорожку местных задир, если у нее были для этого все шансы? Откровенно говоря, она не казалась мне особенно доброй или хотя бы благородной. И хотя внешне она была схожа с хрупкой и милой девушкой, в ее манерах было очень много резкости. Она говорила грубо, даже смотрела, казалось, с грубостью. С мыслями об однокласснице и раскрытой на середине книгой я заснула на подоконнике. Звезды за открытым окном приветливо перемигивались.

***

— Ну что за ребенок… — сквозь сон расслышала я. — Все дети как дети, а эта… — Да брось ты ее… — молвил женскому голосу второй, мужской. Будучи еще в объятиях крепкого сна, я не сразу разобрала, что говорили мои родители, ворвавшиеся в комнату. Я разлепила веки с таким трудом, словно не спала несколько недель, и эта ночь была первой, когда я смогла отдохнуть в полной мере. Посмотрела на родителей. Мама копошилась в шкафу, отец стоял в дверях, не решаясь войти внутрь. Сперва я почувствовала возмущение — чего это они по моей комнате расхаживают? Но затем поняла, что спорить бесполезно и единственное, что мне оставалось — покорно следить за переговаривавшимися взрослыми. — Нет, ну новая же кровать, дорогущая, — причитала мать. — Чего тебя вечно на этот холодный подоконник тянет? Я многозначительно пожала плечами. Утро для меня началось неправильно: я выспалась, мне снилось что-то доброе, а родители почти не пытались испортить мне настроение. Наверное, подумала я тогда, мама уже приняла свою упрятанную за комод вишневую настойку. Я собралась в школу и ушла сразу же, без завтрака и семейных пожеланий хорошего дня. Мама никогда не готовила. Сколько помню себя, она никогда не делала ничего сложнее яичницы и каши. Дома нам с отцом приходилось давиться ее пресной гречкой, а потом, когда она уходила на работу на сутки, за готовку бралась я. Таким образом, уже к двенадцати годам я умела как минимум варить пельмени. Это утром было особенно холодным. Все-таки близилось самое нелюбимое для меня время года — зима. Это противная пора, когда лужи твердеют, покрываются легкой изморозью, но по-прежнему льют суровые дожди. Школа встретила меня угрюмо и отчужденно, как встречала всегда, на протяжении одиннадцати лет учебы. Даже здесь, в месте, которое носило прозвище нашего второго дома, я барахталась, словно не в своей тарелке. Но где же тогда была она — моя тарелка? Этим размышлениям я посвящала большую часть своей жизни. Они ходили за мной по пятам, и я искренне верила, что однажды ответ сам предстанет передо мной. Но пока я все еще была старшеклассницей из провинциального сибирского города, не пользовалась успехом среди учителей и учеников, и совершенно не понимала, что буду делать в будущем. Едва я сдала свою куртку в гардероб, как тут же втянулась (но всё еще была одна) в толпу свирепых, шумных школьников. Их разговоры меня раздражали; их неумение вести себя прилично в обществе доставляло мне физический и моральный дискомфорт; я чувствовала, что никогда нам с ними не сладить, никогда мы не станем дружной кучкой учащихся в одной школе ребят. Некоторое время — я сама и не обратила бы на это внимание — я простояла на месте, прижавшись к холодной стене спиной. Мне казалось, что жизнь идет мимо, пока я ничего не делаю и довольствуюсь своим амебным существованием. И тут сбоку возникла знакомая фигура, которая, без всяких приветствий, требовательно прохрипела: — Курить пойдешь? Это была Бронислава Раевская. Я удивилась тому, что она подошла ко мне. Конечно, все и так знали, что время от времени она позволяла себе вступаться за жалкую одноклассницу, и все-таки я искренне изумилась, уставившись на нее широко раскрытыми глазами. Сперва я решительно подумала о том, что на самом деле она попросту встала рядом, а внутренний голос решил, будто она обратилась именно ко мне, хотя от одной только мысли об этом становилось худо — каков абсурд. — Ч-чего? — спросила я, все еще пребывая в некотором замешательстве. Между тем, девушка уходить не спешила. Она стояла на небольшом расстоянии от меня и смотрела прямо на мое лицо, как будто и сама удивлялась собственной смелости. Раевская сконцентрировалась, медленно втянула носом спертый воздух (словно общение со мной вызывало в ней противоречивые чувства) и сквозь зубы выдавила: — Курить пойдем? — и пока ее бесстрастный голос вещал, глаза старательно пытались что-то до меня донести. Легким кивком она указала на стоявших чуть поодаль ребят, среди которых я заметила Свету, поглядывавшую в нашу сторону, и ее подружек. Идея стоять на холоде, мерзнуть и дышать никотином меня не прельщала, и все-таки это было лучше, чем получать очередную порцию издевок. Порой, вернее, даже несколько чаще, время, проведенное в стенах школы, растягивалось до такой степени, что, казалось, я проводила здесь не шесть и семь часов, а все двадцать четыре. И при всем этом я наблюдала за собой со стороны, как будто тело мое отделялось от разума и существовало отдельно, без помощи мозга. И вот в одно мгновение (я как будто выпала из реальности на некоторое время, пропустив момент, когда мы успели покинуть школу и оказаться в курилке) мы с Раевской уже стояли на заднем дворе в глубоком одиночестве. Говорить нам всё так же было не о чем и поэтому мы обе хранили молчание, лишь изредка обмениваясь взглядами. Но, в отличие от меня, Бронислава словно бы и не испытывала никакой неловкости от всей этой сумасшедшей ситуации. Она часто выручала меня и, так она наверняка думала, на этот раз делала то же самое, что и всегда. И все-таки было в ее действиях что-то грубое, резкое. Я принялась исподтишка рассматривать ее, но не поднимала взгляд к лицу, чтобы не вызвать лишних подозрений. Ее длинные темно-русые волосы были стянуты в растрепанный низкий хвост, а дрожащие пальцы сжимали тонкую сигарету. Она и сама не спешила говорить со мной, как будто и предположить не могла, что, позвав человека с собой на улицу, чтобы курить в компании, с ним придется общаться. И вдруг, когда холод совсем меня обволок и я даже успела привыкнуть к онемению пальцев рук и ног, Бронислава, отбросив окурок прямо на мокрый асфальт, посмотрела на меня и, сделав приглашающий жест кивком, указала на главный вход. А потом она и вовсе сказала, без цели и энтузиазма: — Ты не сидишь в соцсетях. А я так и не смогла понять, что именно она пыталась донести констатацией этого факта. — Да, — сказала я бестолково единственное, что пришло на ум. На этом мы и прекратили разговор. Только голос ее в память впечатался — низкий, хамоватый, настырный и всегда уверенный. Под давлением такого обычно чувствуешь, что ноги начинают подкашиваться и появляется беспричинная паника. Но я решительно не чувствовала ничего необычного. Как будто следила за собой из-за угла, откуда-то сверху, даже снизу, но не была здесь, не пребывала на месте, в своем теле. Была лишь зрителем. Войдя в школу, где стало значительно меньше людей, мы как-то интуитивно разбрелись по разным сторонам. Я думала тогда, что это и правильно; даже обрадовалась, что она не стала идти за мной следом и навязываться — было ясно, что мы слишком разные люди, которые никогда бы не смогли найти общий язык. Моя жизнь к семнадцати годам была настолько неинтересна, что, возьмись какой-нибудь биограф описывать ее в доскональных подробностях, так и он сам, и те, кто решили бы глянуть на эту биографию, померли бы от скуки. На уроках я сидела сама не своя, как будто пребывала и тут, в школе, и где-то далеко, совсем далеко. В глубине души я хотела лишь одного — бежать. И подальше отсюда, от своего родного города, куда-нибудь, где мое лицо было бы никому незнакомо, где меня приняли бы за свою, поняли, поддержали. Говорят, что дом — это место, где тебя должны принять любым. Мой же дом, родительский дом, был чем-то чужеродным. Тем временем, за окном вовсю бушевал ветер — такое бывает лишь осенью. И ветви деревьев, содрогаясь, едва не надламывались под жестким натиском, хоть и были совсем тоненькими. Я с придыханием следила за неменяющейся картинкой, как будто она и впрямь была интереснее урока биологии. И снова меня куда-то уносило, и, чтобы ненадолго задержаться тут, в реальности, я совсем немного повернула голову и посмотрела на тот ряд, на ту парту, где всегда сидела Бронислава. Она и сейчас была на своем законном месте. Красивая, как будто картинка. Она могла бы запросто подружиться с девчонками, которые не очень-то меня любили, но почему-то занимала мою сторону, хоть для того и не было веских причин. Просто как-то так завелось у нас, еще с начальных классов, и она как будто даже была не против такого расклада. Порой, уходя глубоко в себя (а это происходило часто), я задумывалась о причинах ее поведения. Ведь не должна была она мне помогать, не должна была подставлять себя, лишаться шанса стать важной фигурой в классе. Со мной-то всё давно было потеряно — я для них скучная, неинтересная, странная. Всё странное — ненормально. Всё странное — пугает. Но она, Раевская, она ведь вовсе не странная, да и вполне общительная… Прозвенел звонок совсем тихо — а может, это мне так показалось, — но мне понадобилось некоторое время, чтобы это осознать. Еще с детства у меня была заторможенная реакция. Я встала со стула и принялась собирать тетради в рюкзак. Он прохудился и в нескольких местах можно было разглядеть всё через мелкую сеточку. И когда весь ритуал был завершен, когда оставалось только пойти к выходу, я вспомнила, что по правилам приличия после ухода нужно задвигать за собой стул. И тогда-то на меня бросила взгляд Света, что-то шепнув своей подруге. Я задвинула стул. В голове небольшой вибрацией отразилась тревога. Навязчивая мысль о том, что я сделала это простое действие неправильно, попросту лишила меня всяких сил и осознанности. Я его снова выдвинула. Краем глаза заметила, как учительница биологии, обратив на меня внимание, сняла очки в прямоугольной оправе. Я не хотела ее беспокоить. — Всё в порядке? — спросила она с легким недоумением. А я как будто воды набрала в рот. В голове всё вертелась мысль «не так задвинула стул, сделай это нормально», от которой я не могла избавиться. — У нее просто шизуха, — хихикнула Света и они всей гурьбой покинули кабинет. Значительно опустело. Наконец, меня будто из транса отпустило. Я поняла, что вот — правильно всё сделала, как надо. И стул показался мне идеально задвинутым, и атмосфера сразу заиграла новыми красками. А учительница биологии, пока я шла к выходу, пристально поглядывала на меня. Это неудивительно, они все так пугаются поначалу, не понимают, забывают, иногда даже высмеивают. Люди так устроены — всё, что им чуждо, они старательно презирают; как будто таким образом пытаются откреститься от существования всего, что идет вразрез с их пониманием этого мира. К сожалению, это был далеко не конец — впереди нас ожидала физика, учительница которой меня так ненавидела. Она не показывала это слишком явно, и все-таки каждый раз, когда она обращалась ко мне, в ее интонации, дерганом поведении чувствовалось что-то такое. В унылом настроении я вошла в кабинет. Учительницы, как и обычно, не было на месте (во время перемены она необъяснимым образом испарялась из помещения и не напоминала о своем существовании вплоть до начала занятия), зато в единое целое скучковались некоторые ребята, уместившись за последней партой. И только Бронислава Раевская сидела за своим столом. На мгновение наши взгляды столкнулись, но она, не найдя ничего интересного, мазнула своим взором дальше, проследовала к окну. Ничего не происходило, защищать было некого — ее альтруизм спал беспробудным сном. Порой было сложно представить эту грубоватую девушку на месте блюстителя справедливости. Я повторила свои действия на автоматизме — отодвигала и задвигала стул. В этом не было ни капли рационального объяснения или хотя бы логики — просто так хотело мое подсознание, а я, ведомая им, совершала поступки, которые со стороны могли смотреться глупо. В неопределенный момент, когда окружающий мир покрылся пеленой тумана, в кабинете повисла неловкая тишина. Я села — всё рассеялось, но звуков по-прежнему никто не издавал. И тогда я обернулась, встретилась с разъяренным взглядом Светы и обомлела, потому что она стремительно шла ко мне. Я раздражала ее лишь своим существованием — бывает так, что человек, даже не зная другого человека, заведомо его ненавидит, просто, без всяких на то причин. — Сука, это было смешно первые разы, да. — Злобно процедила Света и ладони ее уперлись в мой стол. — Прекращай внимание привлекать, припадочная. Я замерла, не зная, что мне делать. Я могла сказать ей о том, как важно относиться ко всем людям с пониманием, что в этой жизни нам на пути будут попадаться разные люди и нужно уметь уважать тех, кто не делает ничего плохого, но потом осознала — до нее невозможно было достучаться. А в глазах ее плескалось столько ярости, что она быстрее ударила бы меня головой об парту, чем позволила моей пламенной речи окончиться. С такими людьми всё просто — лучше смирненько выждать, пока они успокоятся, чем рваться в бой. Однако такой позиции придерживалась я, но не Раевская. Ее стул с протяжным скрипом отодвинулся, но сама она не отошла от своего места. Из-под стыдливо опущенной головы я мельком заметила, как они со Светой принялись буравить друг друга взглядами. Вот кто действительно мог бы подружиться, если бы судьба распорядилась иначе. — Отвали от нее, — спокойным тоном сказала Бронислава. И все-таки было что-то уверенное, холодное в ее голосе — это отрезвило Свету. Я не знала, почему они никогда не нападали со своими издевками на Раевскую, почему не ополчились всем классом против нее, ведь она была одна, а их — толпа бестолковых олухов. Наверное, думалось мне, в этом и была причина. Ведь Бронислава оставляла впечатление сильного, волевого человека, который запросто выйдет один на один с самым отпетым старшеклассником. — Ладно, — беззлобно сказала Света, пожав плечами. А затем она повернулась ко мне и, улыбнувшись, проговорила: — Прости меня. И мне хотелось верить, что она больше не будет мне досаждать, что все это разом прекратится, но я провела в их компании целых десять лет и я точно знала — такие люди умеют менять маски. Они двуличны, они приспособлены к любой среде. Если не сейчас, то они найдут момент, чтобы напасть. Я посмотрела на Брониславу в надежде, что она не так глупа, что она не купилась на их вшивый бред, но она уже отвернулась, спрятавшись от мира наушниками.