Голоса панельных домов

Как так вышло, что Бронька отменно каталась на коньках — я не имела ни малейшего понятия. Когда она позвала меня и всё свое прекрасное семейство на каток, я подумала — будем дружно падать. Бабушка ее сразу заняла позицию, умостившись на лавочке под высокой елью, окружив себя бесконечными пакетами и нашими рюкзаками. Мама ее — охала и махала руками, приговаривая, что это всё очень глупая затея и она, взрослая, между прочим, женщина, свалится, едва ее нога коснется льда. Нацепившая на голову смешную новогоднюю шапочку из «Fix Price» Раевская решительно шагнула в маленькое помещение проката, где пахло потными ногами и резиной от застоявшихся с лета велосипедов, теперь отошедших на второй план. Бодрая, в своей излюбленной коротенькой курточке и узких черных джинсах, Броня раздавала указания ленивому пареньку, натачивавшему острие коньков. Даже не спросив мой размер — уверенно заставила уставшего работника достать сороковой размер (для нее), тридцать девятый (для мамы) и тридцать седьмой (для меня). Мы уселись на узкую кожаную лавку, моя девчонка принялась со знанием зашнуровывать коньки, мама ее тоже пыталась справиться, а я потянулась к плечу Брони и тыкнула в него пальцем. Она расплывчатый взгляд обратила в мою сторону. Удивленно вспыхнула: — Ты че? — Я на катке никогда не была… — Никогда? — опешила отчего-то Раевская, выпучив глаза. — Ты серьезно? И никогда на коньках не стояла? — А было с кем ходить на каток? — скрипнула зубами я. Броня качнула головой, устыдившись: — Сорри, — криво дернула плечом. — Я буду держать тебя за руку. — О, ну это очень беспалевно. — Огрызнулась я обиженно. А причин огрызаться, честно говоря, не было — просто хотелось показать ей, как неловко я себя чувствовала в этой атмосфере всезнания. — Дай мне хоть в чем-то побыть лучше тебя! — притворно завозмущалась Раевская. — Дома будете ворчать, как две бабки! — шикнула в нашу сторону Елена. Я осеклась, Броня тоже, коротко хихикнув, отвернулась. Затянула свои коньки покрепче, оценила мамину готовность и потом, увидев, что я не могу справиться с крепкостью завязанных шнурков, вздохнула беззлобно, села на корточки напротив, взяла нежными тонкими пальцами мою ногу — чуть к себе подвинула. Всё сделала аккуратно. А я заалела, почувствовала прильнувший к щекам жар — или, может, это просто в помещении было душновато. Потом мы встали, Елена уже выскочила на улицу, уставшая от нас, а мы еще немного помедлили. Почему-то очень это было волнительно — находиться так близко друг к другу, когда рядом с нами было много людей. Едва мазнув пальцами по внутренней стороне моей ладони, Раевская, прежде чем выйти на холод, наклонилась к моему уху и шепнула: — Когда мы так играемся в подружек, я начинаю ждать ночи, чтобы поваляться с тобой в кровати. Мое сердце всё дрожало от ее слов — такие они были приятные. Я в шутку пихнула ее ладонью и зарделась сильнее прежнего. Умела Броня меня смущать, особенно она любила делать это в людных местах, чтобы раззадоривать бушующую фантазию и волновать чувства. А она, засмеявшись и показав миру свою чудесную улыбку, которая редко появлялась на улице (потому что Раевской нужно всегда быть серьезной булкой), пожала плечами и вышла, криво шатаясь на коньках. А на льду смотреть на нее — это не иметь возможности оторвать взгляд. И вообще, мне теперь очень нравился Новый год. Вся эта суета, все эти сияющие разными цветами огни, счастливые люди. Я и сама была одной из них. Мы с Бронькой шатались по торговым центрам, выбирали подарки ее родным, влюблялись в наш личный праздник. Мы с энтузиазмом откопали в кладовке Раевских маленькую потрепанную елочку, перетащили ее к себе и украсили безделушечными фигуристыми шариками и мишурой. Едва я вышла на лед — появилось чувство собственной шаткости. Но рядом скользила легкая Броня и хотелось следовать ее примеру — быть воздушной, поворотливой, чувствовать единство со льдом, который грозился встретиться с моим лицом. Мелкий снежок сыпался на ее красную шапочку, она катилась возле меня, наворачивала лихие круги, вынуждала неотрывно следовать за ней взглядом. Как и прежде — она манила меня. И если бы я впервые встретила ее на катке — только она овладела бы моим вниманием. И хотя мы уже третий Новый год встречали вместе — я любила ее безумно, как впервые. И даже Елена научилась понимать нашу любовь. — Хочу глинтвейн, — жалобно простонала Броня, остановившись рядом со мной, неловко махавшей руками и избегавшей болезненного падения. — Надо будет вечером сделать. За винищем заскочим, когда мамусю и бабусю проводим? — Если я выпью хотя бы кружку, — сказала я, сосредоточенная на людях, катавшихся впереди, — то, боюсь, меня накроет неистовое желание целовать тебя всю ночь. Броня шмыгнула красным носом и, кокетливо улыбнувшись, бросила, прежде чем быстренько слинять, имея явное преимущество: — А я и не против! Знатно вспотев от такого развлечения, я кое-как доковыляла по снегу до лавочки, где сидела Нина Ивановна, закутавшаяся в пуховик со смешными оленями. Она встретила меня добродушной улыбкой и вообще она мне почему-то очень уж напоминала Совунью из «Смешариков» — такая же мудрая, забавная и безмерно добрая. — Какие планы на Новый год? — спросила она, когда я, неуклюжая, повисла на спинке лавочки. Посмеялась шершаво. Отдышавшись, я пожала плечами: — Как всегда — сначала к вам, потом гулять пойдем. — Вот вы искательницы приключений, — покачала головой Нина Ивановна. — А я когда молодая была и когда еще с мужем только-только поженились, мы с ним каждую новогоднюю ночь проводили в деревне у его бабушки. А еще помню, как в детстве, когда тяжело было в семье с деньгами, папа приносил апельсины и мешок картошки, мама ее в духовке запекала и мы сидели у елочки, кушали эту картошку. Я села рядом с ней, улыбнулась, вмиг согревшись теплотой этих рассказов, будто бы на старой пленке прокрученных. А потом ощутила колючесть холодной лавки и зарылась в рюкзак, распотрошила его весь, пока не откопала на дне небольшой мягкий коврик, который мы с Броней заказывали на каком-то сайте на случай, если однажды решим отправиться в поход. Протянула его Нине Ивановне. — Холодная лавочка, — пояснила в ответ на ее удивленный взгляд. — Сядьте на это, не дай бог почки отморозите еще. — Это что такое? — она покрутила в руках прямоугольную доску, похожую на те, что бывают в бассейнах, и все-таки села на нее. — Туристический коврик, — я пожала плечами. — Хотим как-нибудь в путешествие отправиться — готовимся. — Вот вы выдумщицы, — добродушно заулыбалась старушка. — На такую ерунду деньги тратите! Броня проехала мимо нас, крепко обхватив руку испуганно сжавшейся Елены. Броня гоняла лихо, как водители старых дребезжащих маршруток, а мама ее была таким же новичком, как я, только чуточку опытнее, потому что раза два была на катке. И, двумя руками вцепившись в дочь, она ворчала, что сейчас у нее остановится сердце, а мы с Ниной Ивановной веселились, глядя на них. Я сидела рядом с Ниной Ивановной и думала — а ведь этот дурацкий Новый год не так плох. И я даже умела чуточку наслаждаться такими вот вылазками, несмотря на свою затворническую натуру. А вот выполнявшая всякие сумасшедшие трюки Броня, гонявшаяся за экстримом, очень гармонично вписывалась в эту странноватую атмосферу. Когда я снова решила выползти на лед, Раевская тут же подлетела откуда-то сбоку, вся такая ураганистая и крышесносная. С раскрасневшимися щеками и горящими глазами, она поехала лицом ко мне и спиной — ко всему остальному. Я, упорно державшая равновесие, удивлялась ее бесконечным способностям. — Не, Варька, — качнула головой Броня и заулыбалась хитренько, — это совсем не годится. Ты так не ощутишь дух авантюризма! — Дух авантюризма — это ты про сломанную руку? — фыркнула я, медленно перебиравшая ногами. — Ха-ха! — ухмыльнулась Раевская. — Какая ты забавная, мышка. — Фу-у! — протянула я, сымитировав рвотный позыв. — Терпеть не могу, когда ты меня так называешь! И все-таки было что-то в этом прозвище. — Ну-ну, — поиграла бровями Броня. А потом и вовсе — скорчила рожицу, как шут начала руками изображать игру на дудочке. — Спорим, что ты меня не поймаешь? — Тот, кто спорит… — я не договорила, пошатнувшись на неровной поверхности. Негромко пискнула. — Я же говорю — мышечка! Моя мышечка! — сбоку прошелестела Броня в своей шумной куртке. Я недовольно фыркнула, как лошадь, в ее сторону. Потом, когда она скрылась из поля зрения, расстроилась. Над головой протянулись длинные гирлянды, очень красиво освещавшие каток вечерами. Играла приятная праздничная музыка, создававшая особое настроение. Последние новогодние ночи запомнились мне очень хорошо — потому что были проведены в компании любимого человека. Я вскрикнула, когда знакомые руки легли на талию и со смешком начали толкать меня вперед. — Броня-я, ты че творишь?! — вопила я, вцепившись пальцами в холодные руки Раевской. Она хохотала, подталкивая меня, а я катилась, деревья вокруг плыли и мне казалось, что я сейчас грохнусь в обморок от ужаса. — Спокойно, я тебя держу! — заявила Броня, только спокойствия это не внушало. Я вся изогнулась, принялась тормозить ногами, мы прокатились еще немного, минуя людей, а затем Раевская вынужденно, но очень нежно посадила меня на лед и — упала следом. — Ты нафига садиться начала? — смеялась она, вся краснющая. Я была в таком шоке от скорости и у меня так дрожали ноги, что я тоже рассмеялась: — Страшно мне! — Я ж тебя держала, ну емае, Варька блин! Кое-как она встала сама, с трудом подняла меня, неповоротливую. Взяла за руку. Я ощетинилась на всякий случай, окинув взглядом других людей: — Ну не при всех же! — Ой, — махнула свободной рукой она и медленно поехала, осторожно утаскивая меня за собой, — последнее, что их волнует — как две девушки за руки держатся. Я вздохнула, но возражать не стала. Во всяком случае, кататься с такой поддержкой было явно проще, чем хвататься за воздух. И как-то, держа Броньку за руку, было немного надежнее, что ли. Она — это как домашний уют. Пусть она и такая непоседливая. Откатившись туда, где было меньше всего людей и больше — снега, Раевская взяла голой рукой комок снега, слепила из него снежок и бросила в меня, попав в плечо. — Эй! — воскликнула я. — У тебя шило в жопе? — О да, оно самое, — хихикнула она, снова слепив снежок. — Тебе придется постараться попасть в меня, потому что я настоящий ниндзя на коньках, а ты… В нее прилетел ответный снежок, и она встала с открытым ртом. — Неповоротливая лягушка? — спросила я, коварно сжав двумя руками новую порцию снега. — Мышка! — выдала Броня, осмелевшая. В этот раз снежок прилетел ей в щеку и, испугавшись, что переборщила, я аккуратно подъехала к ней. Броня стояла, закрыв лицо руками. — Бли-ин! Прости-и… — Это ты прости… — негромко сказала она. — Не поня… В следующую секунду мы обе полетели в воздушный сугроб. Холод тут же окутал, пополз по спине. Нависшая сверху Броня коварно улыбалась, довольная собой. Играла дурацкая рождественская песенка, чуточку вечерело, люди туда-сюда катались, а мы — валялись в снегу. Глаза Раевской загорелись, она быстро, словно школьница, чмокнула меня в заледеневшие губы и, поднявшись, подала мне руку. Она была самым настоящим ураганом. Она была самой настоящей любовью.