Голоса панельных домов

К вечеру тридцать первого они ввалились в квартиру Брониславы, счастливые и слегка подвыпившие после бутылочки красного вишневого вина в маленьком скверике. На улице стоял крепкий сибирский морозец, пробирающий до костей и терпкостью свербящий нос. Бронислава с пушистыми лохматыми волосами и Варя с чем-то несуразно-коротко-гнездным на голове смотрелись воодушевленно и влюбленно. Весь мир, наверное, мог заприметить в них тех самых бессовестно любящих друг друга людей, которые раздражают одиночек своими заразительными улыбками и неловкими ужимками. Только Раевская и Елагина всё еще опасались даже обняться дольше положенного в безлюдном парке, чего уж говорить о поцелуях. Некоторая тревожность не опускала их никогда — загоняла, преследовала, нашептывала. Но даже с ней можно научиться жить. Потому что жить хотелось. И они жили — неловко, неуклюже, как умели. Добрая половина одиннадцатого класса миновала и это можно было считать достойным поводом для шумного праздника. С сияющего лица Вари не сходила улыбка. Бронька сжимала покрасневшими тонкими пальцами Варину ладонь и трясла ею в воздухе, вся такая легкая, вся такая шутливая. Очень приятно пахло праздниками. Салют метался в небе то тут, то там — не уследишь. Прежде чем решиться на застолье в квартире Раевских, Брониславе пришлось знатно попотеть, уговаривая мать; а той было не легче — она всю себя перекраивала, чтобы смириться, чтобы успокоиться уже и отпустить пугающую ситуацию. Бабушка приняла своеобразие внучкиной любви гораздо проще — нашла в себе силы, нашла в себе всё терпение, выдохнула, подумала, рассудила, мол, ладно, может быть, это не самый плохой вариант. Да и с нежной Варечкой она быстро нашла общий язык. А мама Бронькина, честно говоря, потихоньку гасла в своем неистовом неприятии, появлялось в ней зерно расположенности к новому человеку в семье. — Страшно до усрачки, — выдыхала густой пар Варя. Терла окоченевшие руки друг о дружку, жалась плечом к Брониславе за неимением большего (а хватало и малого). — Насчет? — Броня прятала подбородок в высоком вороте куртки. Лютый холод — минус двадцать девять градусов. Едва ли жить можно в такую погоду, а они всё шлялись, щенки-бездомыши. Зубы стучали, челюсть сводило. — Если твоя матушка нас выгонит, то мы как идиоты будем на улице, — подметила Варя очевидную истину. Броня фыркнула сквозь дрожавшие побелевшие губы: — Ее сейчас бабуся обрабатывает. Должна эсэмэска прийти, типа нормас или нет. — Да уж, — ухмыльнулась Варя, — вы прям секретные агенты. — Ты мою бабусю знаешь, — Броня зажмурилась, смахнув с уголков глаз подступившие от дерущего глотку мороза слезинки. — Она если взялась нам помогать, то дело свое исполнит в лучшем виде, отвечаю. Вот уверена, что мама уже наших внуков представляет. — Да ну конечно, — разулыбалась Варя. Да уж, как бы там ни было, а ее безумная влюбленность вынуждала посматривать вдаль, туда, где спокойствие, где уютный домик в глуши, где понимание и где вечная любовь. Таким она видела будущее с Брониславой Раевской. — По крайней мере, с тетей Леной у меня есть шансы поладить… а вот тебе с моими… — Да в пизду, — Броня махнула рукой, взглядом скользнула по красному лицу Вари, едва освещенному уличными желтушными фонарями, и в очередной раз удивилась, насколько же та красива. Закурила, отвернувшись немного в сторону. — Я как та самая женщина, которая не может подружиться с родителями своего мужика. Снег сыпался на макушки крупными хлопьями. Когда идет снег, то и настроение сразу какое-то приподнятое, аромат праздника густо витает в воздухе, земля, укрытая белизной, блестит, прямо как драгоценные камни на витринах. И сразу все эти пропитые школьные Деды Морозы вспоминаются, их носы красные; а еще конфеты в нарядной цветастой коробочке, принесенные мамой с работы, потому что «всем дарили, у кого дети есть», и вот эта выборочность съестных конфеток, когда одни кажутся невкусными и отдаются родителям, а другие испаряются за считанные часы. — Как вы обычно празднуете Новый Год? — поинтересовалась жадная до историй Варя. Увлеченно посмотрела на Брониславу. Той перехотелось курить — горечь нужна для драмы, а сейчас, в эту тихую последнедекабрьскую ночь, нужно было только говорить. Только говорить. И совсем не молчать. — В детстве мама купила мне костюм Снегурочки короче, — усмехнулась Раевская. — И они с бабусей фотали меня на допотопный фотик напротив маленькой искусственной елки. Они еще любили наваливать на эту беднягу все украшения и получалась полная залупа… — Зато воспоминания, — рассмеялась Варя. Холод заполз за ворот. Нужно было как можно скорее оказаться в тепле, но Бронина бабушка хранила молчание. — Вот у нас всё традиционно: отец пил, мама делала оливье и мы с ней порой садились смотреть «Иронию судьбы». — Вместе? — Ага. Иногда мы даже разговаривали, но чаще — молча пялились в телек. Знаешь, вот дети такие дебилы, они ценят что-то незначительное, потому что слишком любят своих родителей, даже хреновых. — Грустно. — Да жизнь вообще грустная. Когда они подошли к дому, Бронислава притормозила. Остановилась перед Варей, взяла ее руки в свои и крепко сжала. Взгляд — к взгляду. Это очень важно — сохранять зрительный контакт, пусть и глаза ужасно слезились от пробивающего мороза. Варя слегка засмущалась, она смело могла снять с себя футболку, показав Раевской страшные гематомы, могла говорить хлестко, но когда дело доходило до глаз — прятала их как могла. Как будто человек, взглянув в ее бездны-стекляшки, мог всю ее понять, принять, полюбить. — Я люблю тебя, — сказала Бронислава. Четко и вдумчиво, каждое слово выговорив с особым чувством, вложив в каждую букву всю ту безграничную, изумляющую любовь, которую вызывала в ней Варвара Елагина. — Пусть весь мир будет против. Пусть фукают и пальцами тычут. Мы вместе. Варя улыбнулась криво-смущенно. — Пофиг на всех, — она решительно нахмурила брови. Боевая и такая беззащитная. — Я тоже тебя люблю. И вместе они шагнули в пропасть, названную подъездом — вонючим, мрачным, внушающим отвращение и уныние. Лифт тарахтел, тревога душила Варю, она как могла оттягивала высокий ворот черной водолазки. Ее всю лихорадило, как будто она впервые должна была познакомиться с родителями своей девушки, хотя на самом деле это было далеко не так. Темный подъезд, насквозь пропитавшийся недружелюбием, резко сменился яркостью прихожей, выглядывавшей из-за распахнутой двери. Всё для Елагиной происходило покадрово: вот она, справляясь с дрожью, стягивала с шеи шарф, но словно сильнее себя им обматывала; вот Броня ласково улыбнулась, взяла чужие (родные) дрожавшие пальцы своими, крепко сжала, заглянула в чистые серо-голубые глаза. Успокаивающе проговорила: — Всё будет хорошо, — захотелось поверить ей, потому что она никогда не подводила. Тем не менее, воздуха критически не хватало. — Сейчас ты увидишь, что моя бабуся — мировая женщина. — Это я и так знала, — буркнула скованное Варя и зажалась, втянула голову в плечи, стала маленькой, стала телом и стала разумом. — Но я так переживаю… Приглушенный свет, однако, немного успокаивал. Забитая куртками вешалка дарила ощущение домашности, которой она, Варя, была лишена. В кухне шла оживленная беседа и вторгаться в нее было страшно и волнительно — вдруг там сейчас снова решалась их судьба? Через несколько месяцев Варе восемнадцать. А пока они — заложники проклятых законов. Ведомая Елагина послушно плелась за Броней, крепко державшей ее руку. Это почти категоричная точка во всех материнских недовольствах. Просто рубануть — смотри, мол, всё серьезно, никакие трудности нас не разрушат, не сломают, не убьют. Мы влюблены, мы счастливы. А они правда счастливы, может быть, впервые за миллиарды лет. Броня нащупала в себе хрупкую смелость, долгое время скрывавшуюся за тяжелой шторой, и дернулась — именно дернулась — к Варе, подалась и невесомо, почти незаметно, но достаточно, чтобы вызвать сладкую дрожь в теле, коснулась своими губами губ Елагиной. Как бы уверила — нормально всё будет, видишь же, что не встречают иглами, гадостями, ножами. Варя, уловив настрой, кивнула и улыбнулась. Теперь, наконец, после долгих колебаний, они стояли в дверном проеме и играли в гляделки с замершими взрослыми женщинами. Вторые видели в первых ту искренность, нежность и легкость, о которой все мечтают и которую все теряют с появлением глубоких морщин, потухших глаз, бесконечных кредитов. Все ждали, пока свой вердикт вынесет мать семейства. Броня — с хмуростью, Варя — с благоговейным трепетом, Нина Ивановна — с верой в благоразумие дочери. Елена резко проговорила, смущенная свалившимся на нее вниманием и молчанием: — Ну и чего вы встали? Садитесь уже, а то весь праздник пропустим. Броня растянула губы в широкой улыбке, а Варя неловко переглянулась с Ниной Ивановной, как бы найдя в лице той негласную поддержку. Все они разместились за небольшим прямоугольным столом, заставленным хрустальными вазами, которые давно пора оставить в ушедшем Советском союзе. — Че руки такие холодные? — Елена обхватила пальцы дочери своими теплыми. Она подчеркнуто избегала взглядов в сторону Вари, скромно сложившей руки на коленях. А вот Нина Ивановна была куда дружелюбнее. Почувствовав исходивший от Елагиной страх, видневшийся за версту, она обняла Варю за плечи, маленькую и одинокую в этом огромном мире. Она наклонилась к девчонке и шепнула ей, пока никто не слышал: — Ты теперь — часть нашей семьи, — а когда Варя изумленно на нее уставилась, закивала: — Да-да, так и есть. Пусть не сразу, но она это примет. Варя сама проявила инициативу — шумно втянув в себя воздух, таким образом избежав непрошенных слез, взяла ладонь Нины Ивановны, сморщенную, маленькую, крепко ее сжала в благодарность за понимание, за слова, за отзывчивость. Сказать вслух то, что жгло горло, она не осмелилась — слишком это было импульсивно и слезоточиво. Чувственный кивок, пожатие рук — это тоже многое сказало Брониной бабушке, потому что она улыбнулась и отвела слезившиеся глаза в сторону. — Ну, давайте поедим уже, — предложила Бронислава. Мама запротестовала: — Да подожди ты со своей едой! — она улыбнулась нежной материнской улыбкой, от которой Варю, весь вечер внимательно за ней наблюдавшую, передернуло — она никогда такой не видела, не получала в свой адрес. — Сначала куранты, елки-палки. — Да ладно, ладно, — махнула рукой суетливая Броня. Глазами нащупала лицо Вари. Но та была поглощена рассматриванием Елены. Елена сидела, худенькая и осунувшаяся, очень тихо. И ничего в ее виде не говорило о том, что она способна была сдать отношения Вари и Брони родителям Елагиной. Варя ее уже простила, поняла, она ее правда поняла, она, может быть, сама также поступила бы, зашоренная и выросшая в соответствующей среде. Елена сидела в миниатюрном синем платье, волосы уложила плойкой, дурацкая челка растрепано прикрывала морщинистый лоб. Представилось, что Раевская лет через двадцать будет выглядеть также. Это не смутило и не оттолкнуло — нормально. Обычная женщина, просто с несчастными глазами и опущенными уголками тонких губ. Не помня себя, руководствуясь внезапным порывом, вызвавшим щемящее сердцебиение, Варя подалась чуть вперед, она сидела между Варей и Ниной Ивановной, она подалась и, глядя в непонимающие глаза Елены, проговорила тихо: — Вы можете посмотреть на меня также? — у нее глаза были на мокром месте. Наверное, это поставило Елену в неловкое положение, потому что она вдруг замерла, неспособная на грубость. Ведомая неизвестно откуда взявшимся сожалением спросила: — Как? — Как любящая мать смотрит на своего ребенка… — едва сдерживая слезы, Варя сжимала под столом свое колено. Броня протянула к ней руку, удивленная, и погладила костяшки. — Как вы смотрите на Броню… Только сказав это всё Варя смутилась — как глупо звучало ее желание. Она подумала, что это бред, несуразица, это неправильно, ведь Елена не ее мать, она ей вообще никто, она ее ненавидела несколько недель назад, а Елагина просит эту печальную женщину о невозможном. Мир замолчал. На осознание Вариной просьбы у Елены ушло больше обычного — не потому, что она была глупой женщиной или просьба девчонки показалась ей странной. Она вдруг ясно, словно это было вчера, вспомнила, как разругалась с родителями Елагиной, как заочно возненавидела ее отношения с Броней, как испугалась, как спряталась «в домик», чтобы не принимать взрослых решений, как предпочла закрыться и сбежать вместо того, чтобы попытаться понять и поговорить. У нее у самой появилось желание расплакаться, глядя в ясные глаза, смотревшие с надеждой, с почти любовью, неизвестно откуда взявшейся. Откуда в такой маленькой девочке могло быть столько трагедии? Елена металась как раненый зверь. Она впервые увидела в Варе не ту «извращенку», совратившую ее дочь, а человека, личность, сломленную и не получившую должной любви. На посторонние размышления у нее было несколько минут — большее расценилось бы как что-то плохое. Надежда мигала в трех парах глаз. Всё это требовало особенной быстроты, хорошо продуманных ответов, беготни в такой прекрасный семейный вечер, господи, как же ее трясло от ужаса. Один ответ мог собрать всё по кусочкам или добить в стеклянную крошку. Ножки стула проскользили со скрипом по вздутому линолеуму. Елена встала. Елена вышла. Волнение забилось в горле Вари — не приняла, отвергла, перечеркнула. Нижняя губа и подбородок задрожали. — Не переживай, — Нина Ивановна погладила спину Вари, Броня тоже подключилась, все успокаивали ее, израненную, но она не этого хотела, не жалости очередной — любви и ласки. Дружбы с Брониной семьей. — Она остынет. Она у нас такая… Было без пятнадцати двенадцать. Большая стрелка двигалась медленно и шумно. Тишина свалилась на плечи неподъемной ношей. Чем больше времени проходило, тем сильнее в голове Вари укреплялась мысль — не придет. Ничего не скажет. Отсидится в комнате, спрятавшись в коконе, и забудет, снова воспримет бредом, юношеским максимализмом. — Хочешь, я пойду и поговорю с ней? — предложила Бронислава, нежно всматриваясь в остекленевшие от слез глаза Вари. Та мотнула головой, проговорила дрожавшим голосом: — Не стоит… Понимала — бессмысленно. Все чувствовали, что уныние и тоска — главные друзья сегодняшнего вечера. Броня себя ругала за то, что вообще решила устроить этот балаган, хотя с самого начала было понятно — мать ее непросто переубедить. Когда оставалось минут семь до боя курантов, когда президент бесшумно шевелил губами на фоне, а комната погрузилась в удушливое молчание, нарушаемое глухими радостными криками с улицы, появилась она — Елена. Встала в дверном проеме мраморной фигурой, руки опустила обессиленно по швам, стояла и не знала, куда себя деть — а куда-то хотелось. И взгляд ее неотрывно обращался к Варе. Никого больше не было на данный момент — только девочка с тоскливо-добрыми большими глазами. Так смотрят сироты. И это — при живых-то родителях. «Что ж там за родители такие, если у ребенка такой взгляд страшный», — подумала, содрогаясь от испытующего взгляда Вари, Елена. Варя интуитивно встала, словно струнка. Броня придержала ее за руку, волнуясь. Напряжение током разнеслось по маленькой уютной кухоньке, залитой теплым светом. Одна слеза скатилась по щеке, оставляя блестящую мокрую полосу. Елена шагнула ближе, Варя осталась на месте, она вся дрожала, как тонкая березка под осенним ветром. Это так просто — сделать счастливым ребенка. Елена сдавила свое нежелание принимать правду и инакость мира. Она поступила, как ей казалось, правильно. Она позволила новому проникнуть в ее одеревеневший мозг. Позволила реальности просочиться в душу. Ведь от этого никуда не деться, ведь это никуда не пропадет, как бы она того ни желала. И она впервые увидела горевшие Бронины глаза — так смотрит только по-настоящему счастливый человек. А если ее дочь счастлива — неужели она имеет право выпендриваться, гнуть свою линию до последнего? Кем она будет после этого? Широкие объятия Елены приняли Варю и сжали ее, дрожавшую, как родную. Она телом почувствовала крупную дрожь этой несчастной девочки, она взяла на себя роль спасительницы, роль матери, способной быть чуткой даже к посторонним людям. Ведь мать — это не только про кровь. Быть матерью — самая настоящая профессия, это подвиг, это усилие и терпение. — Я не против, — не без труда вытолкнула из себя Елена. Ей всё еще было непросто. — Ты же теперь одна из нас. — Спасибо… — глухо, захлебываясь слезами, пробурчала Варя, утопая лицом в плече Елены. Мягкое, теплое, такое приятное, такое породневшее. — Можешь даже звать меня мамой. Они простояли так еще немного, а потом к Елене подлетела счастливая, окрыленная светлостью этой ночи Броня, набросилась на шею матери и заобнимала ту до хрипа. Но, как и все русские семьи, празднующие Новый Год, едва зазвучали куранты — все расселись по местам, схватили бокалы, принялись писать на салфетках желания, сжигать, выпивать, чокаться. Варя никогда не отмечала этот праздник в кругу семьи. Обычно ее родители спали, изредка включали на фоне новогодние фильмы, а она пряталась в комнате и читала, занималась своими делами. Радостные крики за окном действовали на нее удручающе и вызывали едкую, страшную зависть, с которой маленький ребенок бороться не в состоянии. А теперь она сидела, принятая, за столом с семьей своего самого любимого человека. Она чувствовала себя легкой, очень счастливой, способной свернуть горы, открытой к удивительному миру. Она видела — мир не так плох. Она видела не мрак, а свет. Она наконец-то обрела близких людей.