scaffold

«В моей смерти…» — Лапуля, почему ты всегда плачешь? Тебе до сих пор больно? Чону покачал головой и попытался встать с чужих колен, но рука учителя притянула его обратно. Ледяные пальцы коснулись горячего лица. — Разве тебе не было хорошо? Твой голос такой сладкий, когда я касаюсь тебя там. Чону вздрогнул, когда холодная ладонь коснулась его поникшего члена. Стыд кислотой прожег щеки. — Расслабься. Я сделаю тебе приятно. Мужчина усадил его на шершавое кресло, и жгучая боль внизу спины заставила Чону прошипеть. Учитель Со опустился на колени перед ним, и бездонные неподвижные черные глаза поглотили ученика. Бледно-розовый язык проскользнул по длине члена. — Извини, что приходится использовать наручники. Но мы ведь не хотим, чтобы кто-то узнал наш секрет? Чону опустил взгляд. Тонкие пальцы обвились вокруг его бедра, теплые губы коснулись головки члена. — Ты же знаешь, что будет, если кто-то узнает? Мужчина замер, и время остановилось. Он выжидающе глядел на ученика, а Чону не мог заставить себя смотреть. Он должен был умереть. Или умирал. Или уже умер. Рядом с этим человеком прошлое, настоящее и будущее смешивались и размывались. Всё обращалось в удушающую, бесконечную, невыносимую тьму. Чону препарировали. Долго, с удовольствием, глазами-скальпелями, руками в голубых латексных перчатках, белоснежными зубами, используя их вместо ножниц. Его разбирали по частям и собирали обратно, криво сшивали и выбрасывали из кабинета до следующей сессии. Его медленно поедали. Кусочек за кусочком, незаметно для окружающих, то отрывая часть сердца, то выгрызая целую печень, то выпивая пару литров крови. Его проглотили бы целиком, но этот хищник не любит быстрых игр. Мужчина заглотил его член, и Чону выгнулся, всхлипнув. Слёзы хлынули из его глаз. Он смотрел в серый потолок, рассекаемый трещинами, и нестерпимо хотел, чтобы слой бетона и штукатурки обрушился на него и прекратил всё происходящее. Чону и сам шел трещинами, от него отваливались части: гордость уже рассыпалась в пыль, разум стремительно крошился, желания и цели давно развеялись ветром. Последним рвением крошек его души оставалось лишь желание исчезнуть, в идеале — тихо, бесследно, безболезненно. В целом — без разницы, как. Всё его тело сжалось и задрожало. Лишь на мгновение его разум очистился, пораженный животным подобием удовольствия, но в следующую же секунду его тело будто бы покрылось слоем слизи. Он вертелся в попытках очиститься от незримой мерзости, но знал, что это бесполезно — хоть стяни с себя кожу, постирай и надень обратно. Это отвращение просачивается в каждую клеточку тела, и глубже всего — в разум, из которого его не вытащит даже самый опытный психолог. Чону даже пытался поговорить со школьным психологом о том, что происходит с ним, но услышал только восторженные речи об учителе литературы и провел весь урок в туалете, пытаясь справиться с панической атакой. С тех пор он оставил эту затею, решив со всем справиться самостоятельно. И так, чтобы это сработало наверняка. «…прошу винить…» Поцелуй в макушку был столь же приятным, как и удар кнутом по свежему ожогу. — Умница, лапуля. Жду тебя завтра. Договорились? Чону не отвечал, глядя в самого себя и пытаясь собрать из кусков мяса нечто человекоподобное, но с каждым разом это становилось все труднее. — Чону, — сказал мужчина серьезнее. — Понял меня? Вынырнув из тёмных глубин, Чону поднял глаза. Бесконечно глубокие, но не как океан, а как две чёрные дыры, водоворот тьмы и пустоты, в который затянуло его самого, и теперь и он сам становился чем-то вроде коллапсара, затягивая людей вокруг в бездну отчаяния одним своим взглядом или присутствием. Рядом с ним пахло смертью, болью, подавленным и заключенным внутри самого себя ужасом, которому не дали вырваться даже в виде крика. Быть может, именно поэтому с тех пор, как начались его отношения с учителем Со, люди начали избегать его, осознанно или нет. И тем не менее, единственным человеком, неподвластным этому взгляду, оставался Со Мунджо — коллапсар несравнимой с Чону величины, дьявольски хорошо прикидывающийся звездой. — Ответь мне, — сказал мужчина, растянув губы в ледяной улыбке. — Иначе я разозлюсь. Чону опустил глаза и кивнул. Учитель погладил его по голове. — Замечательно. Отдыхай. Чону выполз из кабинета, держа в руках с десяток собственных костей, а за ним тянулись шлейфом пара метров кишок, вываливающихся из живота, оставляя за собой кровавый след. Больше всего он не любил возвращаться домой. Тесные стены школы каким-то образом сдавливали и блокировали чувства в полном их проявлении, а дома это давление ослабевало и, закрывая дверь своей комнаты, Чону бился как в приступе эпилепсии, задыхался, кричал в подушку и рвал ее зубами, будто разделывают его именно сейчас, а не делали это пару часов назад в кабинете. Он бился головой об стену до легкого сотрясения, чтобы картины произошедшего покинули его голову, расчесывал кожу до крови, лишь бы перестать чувствовать фантомные ледяные прикосновения, оставлял порезы на запястье, чтобы прийти в себя и снова почувствовать, что он жив. Однако так было в первые два месяца. Сейчас, когда заканчивался третий, крики уже стихли, боль стала почти привычной, а омерзение впиталось в кожу и плоть, став неотъемлемой частью его самого. Теперь, возвращаясь домой, Чону просто ложился на кровать и гнил. Он больше не пытался поставить на место кости или впихнуть в живот кишки, не пытался пришить на место откусанный им же самим язык или вернуть на место глазные яблоки. Он просто тихо лежал выпотрошенной тушкой, пока на следующий день ему снова не придётся тащить себя к вратам ада с надписью «Кабинет литературы». И одна только мысль копошилась в его голове трупным червём, напоминая о том, что в его теле осталось хоть что-то живое. Мысль столь же недостижимо далёкая, сколь и близкая, что можно коснуться рукой, столь же блаженная и сладкая, сколь и вселяющая ужас. И порой, в моменты, когда учитель пожирал его с особым удовольствием, увлекшись, Чону закрывал глаза, мысленно протягивал руку и… «…учителя литературы Со Мунджо…» Возможно, именно эта мысль не позволяла окончательно рассыпаться его рассудку. А может быть, она и была следствием того, что его рассудок трещал по швам. Однако чем глубже во тьму он погружался, чем дальше становился свет, уже казавшийся лишь галлюцинацией искалеченного разума, чем больше частей своего тела Чону оставлял в кабинете литературы, тем чаще эта мысль окутывала его, обнимала, утешала, манила за собой, обещая спокойный, долгий сон после этого кошмара, казавшегося вечностью. И вот однажды, проснувшись утром, Чону не пришлось подбирать вываленные внутренности, чтобы встать с постели. Все его органы были на месте, и от него самого даже не пахло протухшим мясом. Он собрал школьные принадлежности, в том числе и тетради, в которых наконец появилось выполненное домашнее задание. Даже в тетради по литературе нашлось место заданному сочинению. Чону вышел на кухню и увидел маму, стоявшую у плиты и готовившую завтрак. На себя одну, поскольку сын уже долгое время отказывался завтракать с утра. — Доброе утро, мам, — негромко сказал Чону. И улыбнулся. Женщина, до этого печально, переворачивающая тосты на сковороде, пораженно взглянула на сына и, отложив лопатку, подбежала к нему и обняла его. — Чону, малыш… — Чону почувствовал слезы матери на своей рубашке. — Я знала!.. Я знала, что эти таблетки должны подействовать. Боже, я забыла, как ты улыбаешься… Мой грустный малыш… Не грусти больше, пожалуйста! Маме так больно видеть тебя таким… — Больше не буду, — с теплотой сказал Чону. — Я люблю тебя, мам. — Я тоже тебя люблю, мой маленький, — шмыгнула женщина. — Садись, покушай дома, наконец. Ты так похудел! — Хорошо. Мама поставила перед ним тарелку с тостами с яйцом, овощами, сыром и орехами и налила стакан апельсинового сока, наблюдая за сыном, завтракающим дома впервые за последние несколько месяцев. А Чону этот завтрак казался самым вкусным из тех, что он ел за всю жизнь. Чону работал на всех уроках так же активно, как и прежде, неизменно радуя преподавателей. И даже войдя в кабинет литературы, залитый теплым светом весеннего солнца, он не почувствовал рвотных позывов. И, столкнувшись на занятии взглядами с учителем Со, неизменно прекрасном в своих круглых очках, с бледной кожей, с очаровывающими черными глазами и слегка небрежно уложенными волосами, Чону даже не испытал леденящего кровь ужаса. Он не испытал совершенно ничего, и это осознание почти заставило его улыбнуться. И после уроков, вернувшись в свой персональный ад, обнимаемый своим мучителем, чувствуя на коже его обжигающе-горячие губы, оставляющие клейма раскаленным металлом, разрываемый изнутри чужой плотью, удерживаемый за запястья стальной хваткой, Чону почти не открывал глаз, чувствуя только то, как ласкает обнаженную кожу солнечный свет. Однако миг блаженства был прерван раздавшимся из недр преисподней голосом: — Посмотри на меня. Чону не оставалось ничего, кроме как взглянуть в лицо учителю. Он открыл глаза и встретился с ещё более холодным, чем обычно, взглядом. — Ты ведёшь себя странно. Что случилось? Рука мужчины схватила его член, заставив Чону содрогнуться от постыдного, противоестественного, мерзкого удовольствия. — Н-ничего, — ответил он, покачав головой. — Ты не здесь. Смотри на меня. Будь со мной. Учитель схватил его за затылок и, притянув к себе, утянул в глубокий, жадный поцелуй, кусая до крови губы. Чону не противился и не отвечал и при этом умудрялся ускользать от грязных, грубых ласок не физически, но мысленно. Он утекал сквозь пальцы, как песок, и мужчина чувствовал это, хоть и не мог объяснить, что именно не так. А Чону давно не было ни в этом кабинете, ни в этой школе. Он был очень, очень далеко. По окончании экзекуции Чону оделся и, прихрамывая, подошёл к двери. И, впервые замерев у дверного проема, он негромко произнес: — До свидания. И вышел из кабинета. «…который разрушил мою жизнь.» Солнце садилось, поглаживая последними лучами крыши деревьев и домов. Оно уже наполовину скрылось за горизонтом, а небо, оранжево-сине-розовое, было похоже на одеяло, которым солнце укрывалось, чтобы уснуть. Чону этот закат казался самым красивым из тех, что он видел за всю жизнь. А еще он впервые жизни был рад тому, что их квартира находится именно на девятом этаже. И не только потому, что из окна мог видеть настолько прекрасный закат. Он оставил рюкзак с вещами в комнате и не стал даже переодеваться после школы. Телефон остался на кровати, а при себе у него не было ничего, кроме записки в кармане, завязанной в прозрачный пакет. «Мам, прости меня. Я плохой сын. Не ненавидь меня, пожалуйста, и не злись на себя. Ты ни в чем не виновата. Я люблю тебя. В моей смерти прошу винить учителя литературы Со Мунджо, который разрушил мою жизнь». Чону улыбнулся, подставив лицо солнечному свету, а затем рассмеялся. Совершенно счастливо и совершенно беззаботно. Он развернулся и сел на подоконник, спиной к открытому окну. И, выдохнув, упал вниз. Встретившись с асфальтом, он услышал хруст собственных костей. Парализованное тело сковала боль, стало вдруг очень тепло. Перед тем, как в его глазах потемнело, он увидел пару блестящих черных туфель и звучащий как сквозь толщу воды мужской голос, но разобрать слов был уже не в силах. Стало тихо, темно и хорошо. Но ненадолго. Всего через секунду стало громко, светло и плохо. Писк, голоса, шуршание, скрип — все звуки слились в какофонию, бьющую по слуху слишком болезненно после бережной тишины. В глаза ударил свет, заставив открыть их и уткнуться взглядом в белый потолок. — Очнулся, — сказал мужчина в белом халате, у которого никак не получалось обрести четкие очертания фигуры. — Как зовут? Чону попытался произнести свое имя, но вышло настолько тихо, что повторить пришлось несколько раз, чтобы врач услышал. Мужчина покачал головой и вздохнул. — Чону, Чону… Еще один решил с жизнью попрощаться. Из-за чего? Тоже из-за экзаменов? Чону ничего не ответил. — Молодежь слабая пошла, конечно. Ну вот зачем? У тебя же семья, друзья, вся жизнь еще впереди. Здоровье ещё вон какое. А теперь инвалидом останешься на всю жизнь. Этого хотел? В инвалидной коляске остаток жизни проездить? Чону ничего не ответил. Слезы побежали по его щекам. — Глупые. Дети еще совсем. Как там, с матерью связались? — Скоро приедет, — ответил женский голос. — Хорошо. Отдыхай, Чону. Повезло тебе. Не каждый после такого выживет. Но на ноги больше не встанешь. Только коляска. Врач и медсестра вышли. Чону остался один наедине с писком приборов, шумом города из открытого окна, болью во всем теле и вихрем запутанных мыслей. Раздался стук в дверь. Сказать «Войдите» у Чону не хватило сил. Дверь открылась, и Чону оцепенел. Дыхание, сердцебиение, циркуляция крови — всё, что могло двигаться, в нем застыло. — Лапуля, и снова ты плачешь. Сильно больно? Мужчина в очках и в сером пиджаке вошел в палату с пакетом в руках. Чону сжал кулаки и попытался сдвинуться, подтянуться наверх, но не был в состоянии сдвинуться и на пару сантиметров. Он не чувствовал ног и едва ли мог согнуть позвоночник хоть самую малость, и потому беспомощно наблюдал за тем, от кого пытался спрятаться в объятиях смерти. Языки тёмного, безжизненного взгляда скользили по его неподвижному телу, укутанному в бинты и белую ткань. — Если бы первым тебя увидел кто-то другой, были бы проблемы. Но тебе повезло. Мужчина присел на стул и достал из пакета брюки с пятнами крови. Из кармана торчал окровавленный прозрачный пакет, в котором лежала записка. Брюки со следами биологического доказательства того, что происходило с Чону. Записка с подтверждением этого. Только теперь Чону ощутил, что одежда на нем была на пару размеров больше его собственной. Он задрожал. — Ты умнее, чем я думал, лапуля. Но я тоже не дурак. К горлу Чону подступила тошнота. — Я сильно зол. Я бы наказал тебя здесь, но глаз слишком много. К тому же, я думаю, у нас будет достаточно времени, когда тебя выпишут, верно? И в школу ты вернешься уже на особых правах. С особыми потребностями и особым уходом. Я хорошо позабочусь о тебе. Чону вжался в кровать, когда мужчина подошёл к нему. И едва теплые губы коснулись его вспревшего лба. — Выздоравливай, Чону, — прошептал учитель. — Я буду ждать тебя. Дверь в палату захлопнулась. Чону, глотая слёзы и задыхаясь, взвыл, но из его груди не донеслось ничего, кроме глухих, едва слышных хрипов.