Коллапс

      Мог ли ты представить, что сможешь пережить ядерный взрыв? А что окажешься заперт с поехавшим лидером религиозной секты?       А мог ли ты хоть предположить, что два этих события произойдут одновременно?       Запястья сводит от неудобного положения, ты пытаешься как-то переместиться, но только создаёшь лишний шум. Наручники гремят о железный каркас кровати и тело, лежащее на ней, недовольно ворочается.       –Что-то не так, дитя моё?– он зовёт тебя дитя. Всегда только так. Не Салага или Помощник, считай понизили.        Вы тут уже некоторое время. Ты не знаешь сколько точно, может несколько дней или неделю. Ты полностью пришёл в сознание впервые. И всё это время он молится, поёт песни, говорит о Боге, цитирует библию и зовёт тебя дитя. Он отстегнул наручники лишь однажды, чтобы чуть не утопить тебя в ванной. Крещение. Теперь у тебя на шее болтается дурацкий крестик Врат Эдема. Но тебе как-то насрать на это. Мысли о побеге и убийстве единственного твоего сожителя ушли почти сразу. Бежать тебе некуда, а торчать одному несколько или может даже несколько десятков лет в небольшом бункере- та ещё затея. А ты хочешь выжить и более того- сохранить рассудок. Ты не уверен, что с таким соседом у тебя больше шансов на это, чем в одиночестве, но лучше разговоры с поехавшим фанатиком, чем полное их отсутствие.       –Руки затекли,– выдаешь ты бесцветным голосом,– слушай, я же не собираюсь бежать. Мне некуда бежать. Так что может уже отцепишь их.– и этот диалог претендует на звание самого длинного из тех, что у вас случались. Иосиф не скрывает радости, ты наконец говоришь с ним.       –Конечно, я освобожу тебя от наручников, но сначала ты должен освободить себя от греха. Покаяться и попросить о Прощении.       Ты соглашаешься. Ты много говоришь. О том, что сожалеешь о совершённых убийствах, что тебе невыносима мысль о том, что ты даже не знаешь, сколько их было. Десяток тут, десяток там, два десятка, когда ты напал на тот конвой. Ты перестал считать уже давно, ещё до округа Хоуп. Ты говоришь, что чувствуешь вину за то, что убил его братьев. Не забываешь упомянуть, что они были такими же ублюдками, как и Иосиф, но тебе всё равно жаль. Ты чувствуешь вину за гибель своих друзей и говоришь об этом. Ты говоришь о далёком прошлом, о том, как попал в плен пиратов на Богом забытом острове. И что там ты начал свой путь хладнокровной машины для убийств. Ты говорил много и почти всё из этого было правдой. Ты солгал только, когда говорил, что тебе было жаль Веру Сид. Эта сука тебе сразу не понравилась, и ты был рад избавиться от неё. Но остальное было правдой. Плевать, что твой сожитель твой же злейший враг. Возможно, вы сдохнете от голода или от какой болячки, или в конце концов бункер не сможет защитить от радиации или особенно удачно попавшей бомбы. Ты без понятия что происходит снаружи и не горишь желанием узнать. Так что тебе откровенно похуй на собственное покаяние. Пускай Иосиф знает правду раз ему так хочется. Прошлая жизнь больше не имеет никакого значения. Это не просто разделение на «до» и «после». Это линия с надписью «финиш». Ты воспринимаешь вас обоих, как ходячих мертвецов. У Иосифа безусловно другое мнение. У него мир не погиб, он перерождается. Он всё твердит, что вы вместе пойдёте к вратам Эдема. У тебя закрадывается мысль, что после всех твоих «подвигов» Эдем тебе точно не светит. И ты озвучиваешь и эту мысль, вплетая её в свой монолог.       Ты мог бы сказать, что уже стемнело, когда ты закончил свою исповедь, но ты в душе не ебёшь, какое сейчас время суток.       Иосиф смотрит на тебя долго, внимательно изучая своими до безумия голубыми глазами. Ты ловишь себя на мысли, что этому уёбку очень подходили те жёлтые авиаторы и без них как-то не так. В прошлом мире тебя бы напрягла такая мысль. Ты никогда не смотрел на мужчин в таком ключе. Вообще ни на кого не смотрел, если уж честно. Всегда было не до того. А после поездки в Афганистан так вообще забыл, что такое близость с человеком. Теперь то ты охуеть как близок. Вы буквально одни на этой ёбанной земле. Ты думаешь о других выживших. Много ли людей успело спрятаться? Или только такие повёрнутые, как Датч? И ты снова ловишь себя на мысли, что тебе как-то пох.       –Тебя беспокоит что-то ещё?– Вы молчите уже несколько минут. Можно было бы сказать, что молчание затянулось, но торопиться всё равно некуда.       –Глаза у тебя невьебенно красивые, отче,– ты делаешь акцент на последнее слово, так что оно звучит, как оскорбление, собственно, как и задумывалось.       –Твоё сердце всё ещё полнится гневом. Как я могу тебе помочь?       Ты сидишь задумавшись, рыская глазами по комнате, полностью проигнорировав прозвучавший вопрос. Иосиф постоянно что-то говорит, ты привык не слушать, ещё когда был в роли освободителя-спасителя дыры под названием округ Хоуп. Ты замечаешь календарь на стене, сбоку от флага. Последние два числа зачёркнуты размашисто, а дата перед ними обведена в жирный круг.       –Прошло два дня?– ты спрашиваешь лишь чтобы убедиться в собственной правоте и тебе откровенно насрать, что тебе ответят.       –Да.– короткий выжидающий ответ. Ты задумываешься, когда последний раз ел. Вспоминаешь, что закинулся травкой и бутылкой какого-то дешёвого пойла, когда выезжал брать Иосифа. Это было утро дня «Х». Вечером до этого ты делал стейк из оленины. Ты понимаешь, что большую часть прошедших трёх дней, с момента взрывов, провалялся в отключке и соответственно ничего не ел. Ты вспоминаешь, что видел множество консервов, когда был в бункере последний раз. Датч обо всём позаботился.       –Жрать охота.       –Конечно дитя моё. Я уберу наручники, если ты обещаешь склониться перед Господом и побороть свою гордыню и гнев.       –Разумеется,– выплёвываешь ты и этого оказывается достаточно. Иосиф достаёт ключ и наручники со звоном падают, повисая на металлической перекладине.– И харе звать меня «дитя», я через такое прошёл, что тебе и не снилось. Я Джейсон Броди, Джесси.       –Ты говоришь о том, что пережил здесь? Или о том острове?– вы идёте по коридору бункера. Иосиф по пути хватает две банки с фасоли с мясом и какие-то консервированные фрукты.       –То, что я пережил здесь- цветочки. Без обид, но из твоих последователей очень херовые солдаты.       –Ты сквернословишь, Джесси.       –Заслуга одного долбанутого. Кстати с того самого острова.       –И что, те пираты сражаются лучше?– ты не можешь понять, серьёзно он хочет знать или просто ему осточертело говорить одному и он цепляется за каждую возможность продолжить диалог.       –Они живут этим. Они этим зарабатывают годами. Зарабатывали.       –Как ты попал на тот остров?       –Я попал в заложники этим ублюдкам, как товар. Они хотели или получить выкуп, или продать меня. Я был глупым богатеньким мальчишкой из Калифорнии. И самое экстремальное, что со мной было, это спуск на сноуборде вне трассы и тот проклятый прыжок с парашютом. Через сутки на острове я пережил больше, чем за всю свою жизнь «до». Мой брат умер у меня на руках. Он просто истёк кровью. В меня палили из всех калибров. Даже из ёбанного вертолёта! Я убил человека ножом в горло. И мне сделали татуировку, которую они зовут «татау»,– ты задираешь рукав потрёпанной рубашки, демонстрируя узорчатые рисунки с цаплей, пауком и акулой, на всю руку.       –Эти рисунки имеют какой-то сакральный смысл?– Иосиф легко касается выведенных узоров, очерчивает пальцем начало татуировки и проводит пальцем до её конца на запястье.       –Тамошние аборигены, ракьят, верят, что так воин закрепляет свои умения. По мне так чушь собачья, не хуже твоей библии, но они были моими единственными союзниками, так что выбирать не приходилось.       –Ты убивал ради них?– изучение татуировки затянулось, ты отдёргиваешь руку, возвращая на место рукав.       –По началу я вообще не хотел убивать. Но, когда встал выбор или я, или они, я выбрал себя. Потом я стал убивать ради друзей и младшего брата. Как-то по ходу приплелись и пленные воины племени, которых надо было спасать. В какой-то момент я уже не целился в ноги, не пытался обойти пиратские конвои и блокпосты. Я просто шёл и убивал всех, кто вставал на моём пути. Я убивал Иосиф. Я убивал так часто и так много, что трупы не успевали хоронить. Я не просто замарал руки в крови, я был весь в ней. Я всегда старался сделать всё тихо, чтобы не вызвали подкрепление, и чтобы проезжающие патрули ничего не заподозрили. Но я так старался не за тем, чтобы минимизировать жертвы. Я просто не хотел тратить лишнее время. И как-то раз всё пошло наперекосяк. Их было так много, что бессмысленно считать. Вертолёт, несколько пикапов, десяток квадриков, пешие патрули, катера. Это была засада. Со мной были два воина из племени, но их быстро убили. Бой шёл больше трёх часов. Патроны кончались, я уже собрал все что были на трупах и в машинах, взрывчатки уже не было. Я мог бы убежать, но я не хотел. Я не мог покинуть бой, поджав хвост. Может ты и прав, и во мне через-чур много гордости. Но тогда это было не важно. Я положил их всех. Один. Несколько оставшихся в живых бежали через джунгли. Я зашёл в центральное здание аванпоста, чтобы забрать документы: планы, карты, расположение пиратских лагерей и приказы их начальства, за которыми пришёл. Я потянулся к столу и с моей руки капала кровь. Я подумал «видимо ранили». Такое часто бывало. Ранение обнаруживается уже после боя, когда адреналин сходит на нет. Но то была не моя кровь. Я повернулся к зеркалу и наконец понял, почему приехавшие по моему сигналу ракьят так отшатнулись от меня, когда увидели.– Джейсон делает паузу, когда в его мыслях вновь всплывает тот образ,– Я весь был в крови, ошмётках взорвавшихся тел и чёрной саже. Если и существует Дьявол, то в тот момент я был его плотью. И я не ощущал ни отвращения ни вины. Только думал, сколько денег уйдёт на новый боезапас и отстирается ли кровь. Потом я убивал, потому что мне понравилось. После бойни на том аванпосте моё прозвище «Белоснежка» пираты произносили со страхом и трепетом. Раньше, заметив труп, они звали меня: «Где же ты Белоснежка? Выходи, мы всё равно найдём тебя и Ваас отстрелит твои яйца!». Теперь они занимали укрытия, вызывали подмогу, передавая по рации «Белоснежка здесь», и сидели тихо, ожидая кто из них станет следующим. И мне это нравилось.       –Кто этот Ваас.       –Их лидер. По сути, он тоже пешка, но сомнений, что остров до моего появления принадлежал ему ни у кого не было. Он конченный псих, ширяется всякой дрянью чаще чем ходит посрать. Постоянно орёт и срывается на всём, что движется.       –Это из-за него твоя речь стала такой?       –Так поживи в его компании годик другой и посмотрим, как заговоришь. Он по-другому не понимает.– Джесси зачерпывает подогретую фасоль прямо из банки, не дожидаясь, пока Иосиф достанет посуду, и замолкает, наслаждаясь вкусом еды.       –Ты жил с ним? Ты убивал этих пиратов десятками, а над главарём сжалился?       –Не, нихрена. Я грохнул этого ублюдка, ну,– Джесси неопределённо крутит ложкой в воздухе,– думал, что грохнул. Я всадил в него нож несколько раз. Любой бы после этого подох. Но Ваас- скотина живучая. Я выяснил, что он жив, когда уже расправился с его боссом, Хойтом.       –Подожди, Хойт Волкер?       –Ага, знаешь его?       –Слышал в новостях. Он был на прицеле у спецслужб нескольких стран, а потом пропал.       –Он самый. Только они и скелет то его вряд ли теперь найдут. Джунгли забирают всё. Так вот, я как его грохнул, мчался со всех ног к друзьям. Ещё думал, вот, сейчас сядем на катер и свалим с этого ада. И будем жить долго и счастливо. Бегу и смотрю, кипишь какой-то. Толпа пиратов ломится в дом, куда их явно не звали. Ну, я же этого так не оставлю. Они меня как завидели- дали дёру. Стучусь я значит в дом, мол ушли они, можете выходить, я до деревни провожу. А в ответ тишина. Ну я вышиб верь, вдруг человек без сознания, ранен или ещё чего. А там Ваас….              ***10 лет назад***              –Ну и какого хера ты творишь Белоснежка!?– Ваас. Потрёпанный, со свежими ранами, но живой Ваас, полулежащий на старой койке и пытающийся достать пулю из ноги.       –Ваас?       –Ну явно не фея крёстная блять!– Броди наставляет оружие.       –Ты подох. Я убил тебя.       –Хуёвый ты убийца. Нет, нет, погодь, убийца ты хоть куда, но вот конкретно со мной у тебя херово вышло.       –Почему ты не впустил своих людей?– Джейсон настороже, Джейсон ждёт подвох в каждом движении, но вот Вааса, похоже, волнует только пуля, которую всё никак не удаётся подцепить.       –Потому что они ещё большие уёбки чем ты. Мало того, что ссыкуны, так ещё и предатели паршивые. Как узнали, что ты Хойта положил, так решили дружным коллективом отжать общий бюджет и разделить бабло.       –Тебя кинули твои же люди?– Броди хохотнул, ситуация выходила крайне нелепая. И что получается, за друга он отомстил, он же убил Вааса и ему действительно стало легче, а то, что этот мерзавец выжил, так бывает. А раз теперь он не главарь бандитов, то и лишний раз марать руки не стоит. Он теперь никто. Джейсон развернулся, бросив короткое «Адьё, амиго!» и шагнул к двери.       –Эй, погоди, Джесси, иди сюда! Неужели ты бросишь своего заклятого врага тут помирать, а?– впервые в голосе Вааса Джейсон услышал… отчаяние? Он обернулся и сделал пару шагов в сторону пирата.       –С чего вдруг мне помогать тебе?       –Ну, убивать меня уж точно больше не имеет смысла,– Ваас подмигнул и указал на кровоточащее ранение,– а теперь просто вытащи из меня эту ёбаную пулю…              *** Наши дни***              –И ты помог ему?– Иосиф отставил в сторону наполненную тарелку, одним точным броском отправил банку в мусорное ведро и теперь открывал консервированные персики.       –Да. Как он и сказал, убивать смысла нет. Да и мы не чужие друг-другу- это точно. Когда каждый божий день ты слышишь голос в рации, который проклинает тебя на чём свет стоит, а все твои мысли только о том, как добраться до говорящего- это сближает в какой-то мере. Так что да, я помог ему.       –А потом отправился домой со своими друзьями, как и планировал?       –Нет. Я отправил их одних.       –Но почему? Разве тебе не хотелось покинуть то скверное место?       –Хотелось, но я побоялся принести часть того острова с собой. Я ведь не один месяц там пробыл и на секунду я представил, как вернусь домой. И все будут спрашивать, как нам удалось спастись, а мне пришлось бы лгать о долгом плене и побеге, хотя большую часть времени я не был в плену, а поливал всё вокруг свинцом. И я понял, что тот мир больше не для меня. Такой как я не нужен в солнечной Калифорнии, но вполне органично вписывается в условия острова Рук.       –Долго ты там пробыл?       –Три года. Мы с Ваасом зачищали остров от оставшихся пиратов и от особо активных воинов ракьят. Через три года там почти не осталось вооружённых людей. Мы с Ваасом были отличными товарищами и братьями по оружию. Когда два самых свирепых и смертоносных человека объединяются, это страшная сила.       –А через три года?       –На остров приехал американец, вроде бы к каким-то родственникам. Он рассказал мне про Афганистан и про набор рекрутов. Сказал такие как я ценятся на вес золота. Я хотел съездить в пару командировок, думал подзаработать и вернуться на Рук. Ваас остался и должен был держать всё под контролем. Но когда закончилась первая командировка, я получил письмо от одного деревенского старосты с острова. Пока меня не было на остров пришли власти. Они поймали Вааса и расстреляли. На острове теперь правил закон.       –Ты был огорчён?       –Смертью Вааса? Не то чтобы очень. Он не был хорошим человеком. Мне было жаль, что я больше не смогу вернуться на Рук. Там и за мою голову был назначена награда. Так что я поехал в Афганистан ещё раз. Остался на два срока. Потом вернулся в штаты с приличными накоплениями. Часть из них была пиратской, часть заработанной «во благо Америки».       –Но как ты оказался среди копов?– Джейсон удивлённо посмотрел на Иосифа. Грубоватое словечко не вязалось с его образом, но все имеют право на мнение, верно?       –Я работал наёмником. Это было не совсем законно и контору прикрыли. Ко мне пришли федералы и сказали, что я могу пойти в тюрьму или работать на них. Такие как я нужны всем, как видишь.       –У тебя интересная история Джейсон Броди.– Иосиф не спешил приступить к трапезе. Он сложил руки и спросил,– Помолишься со мной?       –Думаешь Бог, есть он или нет, станет слушать такого, как я?       –Он слушает всех,– Иосиф мягко улыбнулся,– просто повторяй за мной.       И Джейсон повторял. Последний раз он молился, когда ему было пять. Тогда он просил, чтобы Бог наказал Майка, который бил его в детском саде. Но Майка так никто и не наказал, и Джейсон перестал молиться.       –Аминь,– произнесли они почти синхронно. Счастью на лице Иосифа не было предела.       Следующие несколько дней, на сколько их возможно было измерить, прошли тихо и незаметно. Время вообще проходит незаметно, когда не видишь рассветов и закатов. Единственные часы, что были в бункере- небольшой будильник в одной из комнат, но его батарейки видимо садились, так что секундная стрелка двигалась ну очень медленно.       Иосиф постоянно говорит что-то. Он почти не замолкает, только чтобы услышать твоё одобрительное “угу” и продолжить. Ты почти не слушаешь. Ориентируешься на паузы, не более. В бункере нечем заняться и ты развлекаешь себя как можешь. Читаешь скудный запас книг и вот-вот перейдёшь на коллекцию старых журналов, и, да простит тебя Иосиф, на коллекцию порно-журналов. Ох, Датч, если бы ты мог хоть представить, кто будет жить в твоём бункере.       Иосиф больше не спрашивает тебя про Остров и Вааса. Иногда ты видишь его быстрый опасливый взгляд. Да, Отче, теперь ты знаешь с кем встретил начало конца.       Он всё так же просит тебя молиться с ним перед едой. Сам он молится когда просыпается и когда идёт спать. Утро и вечер неприменимые в их условия понятия. Будильник совсем встал…       Ты спишь в одной из комнат, рассчитанной на восьмерых. По две двухъярусные койки у каждой стены. Ты спишь на правой верхней у дальней стены. С неё хорошо просматривается коридор. Двери нет, да и зачем она тут теперь. Иосиф спит в комнате Датча, той, где ты пришёл в себя… Дважды… Н-да, забавная история.       Иногда ты засыпаешь у радиоприёмника в комнате связи. Под его же мерное шуршание, не прерывавшееся ещё ни разу, или под тихо крутящуюся пластинку. Когда ты просыпаешься радио выключено, а из патефона кто-то заботливо убрал отыгравшую пластинку в конверт. Ты знаешь, что это был Иосиф, и ты не придаёшь этому никакого значения.       Однажды ты как и всегда сидишь у радиоприёмника, слушая шум на аварийной частоте и читая книгу из тех, что ты отложил в самый конец. Какой-то бульварный роман без особого смысла. Тебе не нравится, но разве есть выбор?       Иосиф приходит и садится на свободный стул. Долго смотрит на тебя. Возможно что-то говорит.       Тёплая рука ложится на твоё плечо. Сначала ты вздрагиваешь, уже так давно никто не прикасался к тебе, что ощущение успело стать непривычным.       –Джейсон, ты почитаешь для меня?– ты молчишь, смотришь на него, как на конченного идиота и молчишь. Чёрт, опять эти глаза…       –Там полно книг, бери любую, зачем тебе я?– выплёвываешь ты. По-другому не умеешь. Длинная фраза неприятно сушит язык, так что ты замолкаешь. Молчание так привычно.       –Я… Мои очки остались в церкви. Я не могу читать без них.– Слова обухом ударяют по тебе. Вдруг всплывают картинки Иосифа, сидящего в комнате. Ты видел его, когда ходил до кухни, его комната рядом. Он просто сидел на кровати и ты думал, что он тоже что-то читает. Библию там свою или ещё что. О, каким же идиотом ты был!       –Да, ладно. Я почитаю, да.– ты откладываешь очень посредственный роман и достаёшь с полки одну из своих любимых- «Робинзон Крузо». Как символично.       Вы сидите на стульях лицом друг к другу. Ты привалился на стол сбоку от себя, а Иосиф в своей манере опирается грудью на спинку стула и очень внимательно тебя слушает. В горле пересыхает, и тёплая рука протягивает тебе сок. Ваши пальцы соприкасаются лишь на мгновение и ты готов проклясть себя за эмоции, которые это в тебе вызывает.       Ты читаешь ещё какое-то время. Потом закрываешь книгу и уходишь. В душ. И ты вновь готов проклясть себя за это. –Возьми себя в руки, ебаная тряпка.– шипишь ты себе под нос, обливаясь ледяной водой. Так тебе говорил Ваас, когда на тебя нападала хандра. Ты не беспокоишься, что Иосиф мог что-то заметить. Мешковатые штаны дают тебе эту уверенность. Но даже если и заметил, не насрать ли?       Ты долго не можешь уснуть. Слушаешь тихое пение, эхом разносящееся по коридорам бункера. Это то-ли молитва, то-ли колыбельная. Ты не разбираешь слов. Потом мелодия меняется и ты слышишь такое знакомое: “О благодать, спасён Тобой я из пучины бед. Был мёртв и чудом стал живой, был слеп и вижу свет… ”       Ты сам не замечаешь, как начинаешь тихо подпевать знакомым словам.       Ты просыпаешься, может утром, или вечером, или сейчас в самом центре неба висит белёсая луна. Ты не знаешь видно ли вообще небо. Плетёшься в кухню, хватая по дороге банку ананасов и консервированные крабовые палочки. Салат утром- то что нужно. Ты вглядываешься в темноту комнаты Иосифа и это тебя настораживает. Обычно вы просыпались в одно время. Отставляешь взятые банки на железный ящик, служащий вам комодом и проходишь в настораживающую тишину.       –Иосиф?– зовёшь тихо. В ответ ничего. Нашариваешь рукой выключатель, вспыхивают белёсые энергосберегающие лампочки. Кажется их питают пара ветровиков и солнечные панели, но ты не уверен, что в какой-то момент вы не останетесь в темноте.       –Эй, Иосиф,– он с головой завернулся в одеяло и теперь ты видишь что его потряхивает.– Ты заболел?       –Да, Джесси, мой разум болен.– шепчет в ответ.       –Что за чушь ты несёшь? Ты был психом всё время, что я тебя знаю.       По его голосу ты понимаешь от чего он вздрагивает. Иосиф плачет, его в прямом смысле сотрясают рыдания, как обычно это описывают в дешёвых романах. Ты садишься на край кровати и стаскиваешь шерстяное одеяло. И ты снова готов проклясть себя на чём свет стоит за то, что ты сам чуть не начинаешь плакать, встречаясь взглядом с этими голубыми глазами, искажёнными слезами. Сам не понимаешь, как обнимаешь этого придурка-сектанта и начинаешь убаюкивать его мерными покачиваниями. Даже говоришь что-то утешающее.       –Джесси, я… я не могу. Это так неправильно. Я так давно поборол свои грехи и теперь один из них вернулся. У меня нет сил бороться с ним, Джеси,– и ты в душе не ебёшь, что он имеет ввиду. А потом он неловко поворачивается и ты сразу всё понимаешь. У этого уёбка встал и он закатил такую истерику из-за этого. Ты хочешь ржать в голос, но сдерживаешься, чтобы не усугублять положение. Ты не уверен что тебе следует сказать или сделать. Отправить его в душ? Он же взрослый мужик, у него есть дочь… была дочь, так что не тебе ему, как говориться, рассказывать. А потом ты вдруг понимаешь, что у него встал на тебя. Ещё тогда, после чтения. Тебя снова ударяет осознание, он провёл так все те часы, что ты спокойно отсыпался. И он ничего не сделал. Ты даже не хочешь представлять, как ему херово. И этот поехавший святоша ни черта не сделал, потому что это видите ли грех. А вот так мучиться это значит окей?       Ты сам не понимаешь в какой момент перетягиваешь его на себя. Брюки все намокли и Господь милосердный, они же узкие! Не понимаешь в какой момент начинаешь надрачивать ему. И он не сопротивляется тебе. И когда ты вдруг осознаешь, как сильно ты хочешь отсосать этому невыносимому, упёртому, явно ушибленному в детстве святоше с невозможными голубыми глазами, он не сопротивляется. И ты делаешь это. Грязно, жёстко, ты хочешь чтобы из него вышла вся дурь. Ты не уверен в успехе своего предприятия, даже когда сплёвываешь сладковатую мешанину собственных слюней и его спермы. Ты мог бы отстраниться, ведь ты знал, что он уже на грани. Ты мог бы закончить всё руками. Но ты не хотел. И ты снова проклинаешь себя и весь этот грёбанный апокалипсис.       А потом ты целуешь его, сам не знаешь зачем. Грязно, пошло, неправильно. Тебе нравится эта пошлость и это неправильно. Тебе нравится ощущение чужой колючей бороды и это неправильно. Тебе нравится, как он постанывает от вновь нахлынувшего возбуждения и это неправильно. Вся твоя жизнь- сплошное неправильно.       Ты берёшь секундную паузу, которой вполне достаточно, чтобы понять, что ты душу готов продать обладателю этих невыносимо-голубых глаз, продать вместе с телом и насрать что из этого выйдет.       Вскоре он возвращает тебе минет. Неумело, колюче от отросшей бороды и немного боязливо, но тебе нравится. Ты останавливаешь его, кладёшь вас на сбитую постель лицом друг к другу. И одной рукой доводишь вас до пика. Тебе хорошо, так хорошо как уже давно не было. Иосиф расслаблен и тихо посапывает рядом. Находишь силы встать и найти полотенце. Обтираешь себя и его и ложишься рядом, укрывая вас обоих одеялом. Хорошо, тепло, от Иосифа пахнет ладаном, святым маслом, кислым серебром и сексом. Тебе нравится этот запах.       Ты просыпаешься от звуков возни и тихого писка. Иосиф осторожно поднимается с кровати и идёт к календарю на стене и вычёркивает ещё один день. Оказывается вы тут уже восемь дней.       –Как ты узнаёшь, сколько времени прошло?– спрашиваешь сиплым голосом. Иосиф показывает на наручные часы, ты их и не замечал раньше.       –Они электронные, у меня с собой есть несколько батареек для них. Этого должно хватить на два, может два с половиной года.– пожимает плечами. Он растерян, не знает куда деть руки, куда смотреть, как с тобой говорить. И кто тут ещё дитя? Встаёшь и осторожно подходишь, будто он может куда-то убежать. Обнимаешь, он выше тебя почти на голову, и это так неправильно-удобно, так неправильно-хорошо. Иосиф обнимает тебя сначала осторожно, но мгновение спустя сжимает тебя до боли крепко. Но ты не сопротивляешься, ему это нужно… это нужно тебе…       Следующие несколько месяцев проходят куда лучше, чем многие годы твоей жизни “до”. Так хорошо, так счастливо. Вы молитесь, говорите, ты читаешь ему вечерами. Ты как во времена старшей школы просыпаешься со стояком. И это так безумно хорошо, ведь твои сны по пробуждении становятся реальностью. Вы долго не заходите дальше взаимной дрочки и минета. Но в какой-то момент ты понимаешь, что хочешь большего. Тебя потряхивает от предвкушения. Ты никогда не занимался сексом с мужиком. Но ты хочешь, ты хочешь именно Иосифа, всего Иосифа. Долго готовишь себя в душе, а после приглашаешь. Он смущается, отказывается, нервничает, но соглашается. И вам так хорошо. Так хорошо вдвоём. Так хорошо в этом треклятом бункере. Так хорошо пока вокруг бушует апокалипсис…       Проходит год, календарь закончился ещё зимой, теперь вы отмечаете дни чёрточками на стене. Радиопомехи прервались лишь раз, кто-то объявил три частоты, на которых будет вестись аварийная радиопередача. Других сообщений не было. Наверняка передача велась или с самолёта или с другой подвижной радиостанции. Может беспилотник?       –Когда мы сможем выйти?– вы лежите на узкой кровати в главной комнате. Иосиф одной рукой беспорядочно перебирает твои волосы, а в другой держит книжку. Разбирая ящики и коробки в кладовой вы нашли старые очки Датча, и они подошли Иосифу, так что он смог читать сам. Книги уже давно пошли по Бог знает какому кругу.       –Не знаю, дорогой, я не знаю. Бог даст нам знак. Как ковчег приставший к горе Арарат, мы поймём.       –Ты так уверен?       –Да. Я уверен,– он обнимает тебя, прижимает ближе. И ты почти веришь. Почти.       Вы действительно выходите из треклятого бункера. Спустя куда больше чем год или два. Батарейки в часах закончились, но вы вовремя сообразили подключить старый будильник к генератору напрямую через несколько транзисторов, чтобы сбросить высокое напряжение. Вы сделали это как раз вовремя, часы Иосифа погасли почти сразу, как пошла стрелка будильника.       Вы выходите из бункера спустя пять с половиной лет. Последние два года вы питались скудно, каждые пару месяцев урезая паёк. И без того худой Иосиф сильно истощал, ты незаметно подкладывал ему часть своих порций. Он это замечал, но сил возражать не было.       А в один день свет заморгал и погас, а шум вентиляции утих.       –Это знак, Джесси, нам пора.– он обнимает тебя истощавшей рукой. И ты снова веришь.       При свете двух масляных фонарей вы собираете скромные пожитки и скудные остатки провианта. Ты берёшь Робинзона Крузо, из какой-то ностальгии, но и на растопку если что сгодиться.       Прежде чем открыть люк наружу ты медлишь.       –Иосиф?       –М?– он разделяет твоё беспокойство и ты знаешь это, но он как и всегда в такие моменты сохраняет спокойствие уверовавшего. И ты знаешь как разрушить это спокойствие, о, ты знаешь это лучше всех. Вы давно не были близки, примерно с момента как паёк уменьшился вдвое, и ты лишь мечтаешь, что то был не последний ваш раз.       –Иосиф, если… если мы не выживем, и это наши последние минуты на этом чёртовом свете, я… я хочу чтобы ты знал. Я во многом был неправ, очень многого я тебе никогда не прощу, как и ты мне,– Иосиф попытался возразить, но Джейсон предостерегающе поднял руку,– Не спорь, я знаю что совершил много ужасных поступков и я принимаю свою вину за это. Просто я хочу чтобы ты знал. Сначала я терпел тебя, потому что у меня не было выбора. Но уже очень давно я считаю тебя очень близким мне человеком. Я не буду говорить громких слов, потому что я терпеть этого не могу. Но ты и правда стал очень дорог мне, Иосиф.       Он медлит лишь мгновение, а потом как может крепко обнимает тебя одной рукой, другой держа дорожную сумку.       –Я тоже люблю тебя, Джесси.       И вы выходите. Жмуритесь от яркого ослепляющего света, и ты уже готов увидеть пустошь. Но в ноздри бьёт безумный аромат незнакомых цветов. И ты осматриваешься, прикрываясь от солнца ладонью. А вокруг зеленеют джунгли пестрящие цветами всех мастей и размеров.       –Я же Говорил, что мы вместе пойдём к вратам Эдема. Вот он, Джесси, наш райский сад. Мир переродился Джесси.       И ты веришь. Обнимаешь его за истощавшие плечи. И веришь.              –Да…              

О благодать спасён Тобой

Я из пучины бед

Был мёртв и чудом стал живой

Был слеп и вижу свет

 

Прошёл немало я скорбей 

Невзгод и чёрных дней 

Но ты всегда была со мной

Ведёшь меня домой

 

Когда же плоть моя умрёт

Придёт борьбе конец

Меня в небесном доме ждёт

И радость и венец

 

Пройдут десятки тысяч лет

Забудем смерти тень

А Богу также будем петь

Как в самый первый день

 

“Amazing Grace” Джон Ньютон