Из двух зол выбирают меньшее

      Он и правда любил её. Её кудри: хоть светлые, хоть тёмные, её карие глаза, её лучезарную улыбку, увидеть которую можно было нечасто. Её строгий тон, которым корректировались программы девочек, порой чуть нахмуренные брови. Старался уловить в коридорах чуть слышные нотки её духов и непроизвольно расплывался в улыбке, слыша её голос.       Она была для него белокурым недостижимым ангелом и в этом даже была доля правды. Они пересекались нечасто. Он на паркете, она на льду. Но он искал её в девочках, что перенимали её манеры, в перерывах заглядывал на каток, чтобы ещё раз увидеть её… Доблестно защищал её от нападок в интернете. Как умел. Да, иногда это переходило в прямые оскорбления, но ведь сами напросились, посягнувшись на святое.       Но все его старания были напрасны. Он всё так же оставался в тени. Он завидовал тем, кто мог ежедневно с ней контактировать. Завидовал Дудакову, который проводит с ней время на тренировках, завидовал Глейхенгаузу, который мог невзначай приобнять её от радости, за бортом наблюдая за удачным прокатам ученицы. А больше всего завидовал этому блондину, наблюдая из окна как тот садится в собственную машину.       Плющенко… сколько боли и зла он причинил ей в своё время, сколько дерьма вылил. А она взяла и простила, да так, что теперь он частенько стал наведываться в «Хрустальный». Этери объясняла это каким-то хитрым планом по устранению Соколовской. Мол, они объединились лишь потому, что из двух зол выбирают меньшее. Но время шло, у Соколовской и без их стараний особо ничего не получилось, а Тутберидзе и Плющенко вдруг сблизились. Да, в интервью они продолжали кидать шпильки друг-другу, но в жизни могли спокойно встретиться и что-то обсудить. Алексей даже мог поклясться, что пару раз слышал как они обсуждали грядущие прокаты и этот недоумок даже смел вставлять какие-то свои ремарки относительно техники девочек.       Дорогой автомобиль покинул парковку «Хрустального», но ненависть к Плющенко не покинула Железнякова. В порыве эмоций он резко вышел из танцевального зала и направился прямо в кабинет главного тренера.       Этери сидела в своём кресле с какой-то то ли мечтательной, то ли чуть задумчивой улыбкой, и Железнякову даже предполагать не хотелось, что причина этой улыбки только что уехала на машине стоимостью в несколько миллионов.       — Этери Георгиевна, здравствуйте. — осторожно вошёл он в кабинет, предварительно постучав, но тут же не сдержавшись перешёл к основному его интересующему вопросу. — А вам не кажется, что вы уж слишком заигрались в эту свою дружбу против кого-то?       — Привет, Лёш, — как-то вяло поздоровалась с ним Тутберидзе. — У тебя всё нормально? Выглядишь не совсем адекватно.       — Не совсем адекватно это общаться с Плющенко сейчас. Этери Георгиевна, я понимаю, тактический ход, и он удался, Трусова, прости господи, прогуливающая мои занятия, сейчас в его шоу, Самоделкина тоже не так давно перешла. Выходит, Соколовская обезврежена и дальше вам можно не общаться. Или вы хотите оставить Соколовскую вообще без девочек, переманив ещё и Куликову, и Важнову?       — Лёш, давай я сама решу: с кем мне общаться, а с кем нет, — достаточно резко обрубила его Тутберидзе. — А тебя попрошу больше не появляться на работе в нетрезвом виде. В следующий раз церемониться не буду, сразу уволю.       — Я абсолютно трезв! — вспылил Железняков. — Этери Георгиевна, неужели вы не видите, что он только вредит нам. У нас девчонки косячат на соревнованиях только так, это всё потому что он вам говорил, что некоторым стоит технику переставить…       — А, то есть, ты ещё и подслушивал наши разговоры, — скрестив на груди руки, скептически хмыкнула Этери.       — Я мимо двери проходил в это время. Он нам враг, а вы с ним водитесь!       — Лёш, если у тебя личные счёты с Женей, то разберись уже с ним и успокойся, устало махнула рукой Этери. Она прекрасно знала, что Железняков личность импульсивная и часто рубящая с плеча, а потому нисколько не удивилась его выпаду. — Года два назад вы подраться собирались, ради бога, не препятствую.       — То есть, он для вас уже Женя, — задыхаясь от возмущения, выпалил Железняков. Он отказывался верить своим глазам и ушам. Не хотел воспринимать всерьёз эту реальность, в которой Этери сейчас оправдывает Плющенко и даже, кажется, делает выбор в его пользу.       — Точно так же, как и ты для меня Лёша. Всё, иди работай, не мешай.       — А может, у вас тут не только рабочие отношения завязались? — от чувства несправедливости перестав контролировать сказанное, продолжал Железняков. — Этот гандон уже успел и вас как-то очаровать?       — Ещё одно слово и угрозы увольнением перестанут быть просто угрозами, — процедила сквозь зубы Тутберидзе. — Извини меня, конечно, но кто ты вообще такой, чтобы брать и указывать мне с кем общаться?       — Это вы забыли кто он такой! — невзирая ни на что, продолжил отстаивать своё мнение Железняков. — Человек, который намекал, что у ваших спортсменов не всегда честные оценки, человек, который обвинял вас в переманивании спортсменов, который выставлял вас каким-то вселенским злом. Никто не вылил на вас столько помоев, сколько он. И теперь вы просто мило беседуете с ним по выходным?       — Лёш, может тебя это не касается, но нормальные люди меняются. И проблемы умеют решать языком, а не кулаками.       — Что же он, стесняюсь спросить, своим языком такого сделал, что вы его простили? — ещё чуть повысив тон, высказал Железняков.       — Пришёл и поговорил, представляешь? — закатив глаза, ответила Этери.       — Неужели поговорить нельзя с кем-то из наших? Обязательно с этим предателем Родины? Да он в своих интервью говорил, что его спортсмены уйдут выступать за другие страны.       — У меня дочь выступает за Грузию, кажется, тебя это никак не смущало.       — Он ворует у вас идеи! — тут же нашёл новый аргумент хореограф. — Как только узнал про Джексона у Аделии, тут же поставил Джексона Жилиной!       — Джексон и у моей дочери, и у его сына, а ещё в наших танцах на льду у кого-то, это всего лишь тренд, не вижу проблемы, — со скучающим видом ответила женщина, взяв со стола какой-то документ, надеясь, что это покажет Железнякову, что она не намерена продолжать этот разговор.       — Этери Георгиевна, я желаю вам только лучшего… — в отчаянии прошептал Алексей, понимая, что начальницу не переубедить. С ней действительно произошло что-то странное. Она в упор не хочет видеть столь заметные недостатки своего новоиспечённого друга, хотя, раньше, казалось, прекрасно разбиралась в людях.       Этери никак не прокомментировала эти его слова, понимая, что это в таком случае диалог никогда не закончится.       На несколько секунд в кабинете воцарилось молчание, после которого женщина всё же удосужилась спросить:       — Всё наболевшее высказал, или будешь со мной спорить до победного увольнения? Я бы тебе лучше советовала все недовольства не мне, а какому-нибудь «спорт.сру» высказывать, там эффектнее получается, да и тебя там, кажется, любят. Железняков в ответ лишь посмотрел на неё со странным отчаянием в глазах, а после молча покинул кабинет.       — Вот и хорошо, — прошептала себе под нос Тутберидзе. — Нечего истерики посреди рабочего дня устраивать.       Однако спокойствие в кабинете продлилось не более десяти минут. В этот раз Железняков открыл дверь ещё более резким движением, в пару шагов преодолел расстояние от двери до кресла Этери, огибая стол, положил на стол какой-то листок и резко, чтобы не передумать, наклонился к женщине, обхватывая её лицо ладонями и целуя.       Тутберидзе даже не успела понять что происходит, лишь протестующе замычала и, приложив всю силу, с трудом отпихнула от себя мужчину.       — После такого можешь и не надеяться, что останешься здесь хотя бы на день, — собираясь с мыслями, сказала она.       — Прости, любовь, — тихо прошептал Железняков, виновато пожав плечами, и вышел из кабинета.       Этери покачала головой, отгоняя от себя мерзкие и липкие ощущения, но тут заметила, что Алексей оставил на столе тот самый листок, на котором от руки было написано: «Прошу уволить меня по собственному желанию…».       Этери выдохнула с облегчением. Каким бы ценным сотрудником и хорошим хореографом Железняков не был, всё-таки они работают с детьми, а тут адекватность выше всего. И эти перемены, пожалуй, даже к лучшему.       Алексей с тяжёлым сердцем покинул здание, долгие годы служившее вторым домом. Он так больше не мог. Каждый день находиться рядом с любимой женщиной, видя как она воркует с другими. Как она делает выбор не в его пользу. Как она идёт не в ту сторону и выбирает не тех людей, а самое главное — не хочет слушать его советы, не понимая, что её «сама решу» рано или поздно аукнется ей.       В голове хореографа звучала строчка из какой-то мельком услышанной песни, так подходящей к данной ситуации. «Ты так и не видела, как я люблю тебя». Хотелось выть волком от несправедливости этой жизни. А ещё выпить. Поэтому по пути до дома он заехал за дорогим коньяком. Потому что ознаменовать уход из Хрустального каким-то более простым напитком было бы просто некрасиво.       Работа будет ещё, в этом он был уверен. Он уже сейчас-то появлялся в хрустальном далеко не каждый день, совмещая его с другой деятельностью. Но уходить от Этери было невыносимо больно.       И лишь только дома, под вторую рюмку, не закусывая, он увидит, что Тутберидзе написала ему сообщение. И обрадуется сначала, подумает, что та остыла и попросит его вернуться. Но, увы, в сообщении Этери Георгиевна лишь скажет, что ей удалось утрясти рабочие вопросы и завтра Алексей уже не то чтобы может, он просто обязан больше не появляться в Хрустальном после всего сегодня случившегося.       И Железнякова накроет окончательно смесью обиды и чувства вины. И захочется высказаться настолько, что он возьмёт телефон и напишет в одной из соцсетей незамысловатый пост: «Тутберидзе! Никогда не ценит … Прости любовь».       Наутро поста уже не будет, будет только полуправдивое «я сам ушёл», дикое похмелье и осознание завершившейся эпохи. А ещё загадочная формулировка «причина личная, которую озвучивать не стоит», крутящаяся в чатах.       Ну и теперь уже другая строчка, заевшая в голове на повторе. «Прости меня, моя любовь».       Но жить надо дальше. Есть другая работа, семья, есть дочь, в конце-концов. А невзаимная затянувшаяся любовь пройдёт рано или поздно.       А в Хрустальном теперь есть новая вакансия — паркетный хореограф, и, вероятнее всего, долго пустовать она не будет.