2 октября 2022 г., 22:23
Запястья и пятки на каждом тяжёлом шагу подлетают и бьются об мраморную лестницу, звенят браслеты и, зацепившись за стародавний остроугольный скол, слетает с аккуратной ноги вторая замшевая туфля — первая потерялась ещё на подходе к дому, где-то в окружавших его густых и голых от листвы лесах.
Хёнджун тащит мёртвую девицу волоком, намотав на кулак её длинные — до пояса — космы, пережжёные обесцвечиваниями. Лязг тонких браслетиков, бьющихся об пол вместе с наманикюренными руками, ему нравится, но он, тихий и скромный, теряется в лязге его собственных цепей, венчающих шею, плечи, пояс и бёдра. На самой толстой, лежащей на ключицах сразу под ошейником, висит пышащий багровым огнём кулон — а если пышит, значит, его зазноба ждёт его, точно такой же багровый кулон обнимая своими ледяными ладонями.
Девицу он, словно пушинку, вшвыривает в приоткрытую дверь, привлекая внимание Рюджин — та сидит на широком подоконнике, босая и в лёгкой чёрной ночнушке; только проснулась, когда надвигающаяся гроза озарила свинцово-серое небо вспышкой молнии. На подарок Рюджин смотрит чуть свысока, очаровательно морщась.
— Фу, опять блондинка, — она свешивает ноги и почти что вспархивает, отставляя на подоконник пустой бокал с разводами от присохшей к нему крови. — Нормальные парни, когда ухаживают за девушками, вообще-то, приносят цветы.
— Кто сказал, что я нормальный? — Хёнджун лёгким движением взбивает спутанные медно-рыжие кудри. — Кто сказал, что ты нормальная?
Справедливо. Мёртвую девицу Рюджин, не менее лёгким жестом ухватив за соломенные волосы, укладывает на застеленную шёлком кровать — молодая, красивая, хотя личико и перекроенное пластикой, и пахнет вкусно, когда под цветочным флёром маслянных духов различаешь запах её самой. Дешёвка, каких по улицам бродит тьма тьмущая, но Хёнджун старался — нашёл для своей любимой редкую четвёртую группу.
Он не отходит от дверей комнаты, разве только их прикрывает, и подпирает спиной стену — наблюдает, ибо любит наблюдать за тем, как Рюджин пристраивается к своему позднему (уже, между прочим, девять вечера — Рюджин большая любительница проспать животворящий закат) завтраку, как рассматривает лишённое румянца лицо, как убирает от шеи отвратительно длинные лохмы, примеряясь, с какой бы стороны цапнуть. Но сегодня Рюджин медлит и жеманничает чуть дольше — ослабляет на синеньком платьишке переднюю шнуровку и стягивает его вниз, пробегается кончиками пальцев по контурам мягкой (настоящей, ещё не успевшей попасть под нож) груди с крупными тёмными сосками. Их же защипывает и над ними же клацает острыми клыками — прикусила бы, чтобы девица под ней визжала, да только девица уже мёртвая. Аж тоска напала.
Рюджин кусает резко, но клыками ей приходится дожимать, чтобы услышать в ничем не защищённой шее хруст — кровь льётся по губам, стекает с подбородка и пачкает дорогое постельное, растекаясь неровным пятном. Аж постанывает от того, как ей вкусно — у Хёнджуна зубы, все тридцать два, зудят и ноют, желая впиться не то в дохлую девчонку, не то в саму Рюджин, аристократично-хищную и спросонья голодную. В её ладони сминается и перекатывается остывшая грудь, но только потому, что помучать жертву Рюджин не дали, принесли уже готовенькой; у Хёнджуна планы на эту грозовую ночь совсем другие, и Рюджин ему нужна сытой, довольной и счастливой.
Небо разрывается напополам чудовищно яркой вспышкой и содрогается раскатом грома, словно вот-вот упадёт. Рюджин причмокивает, и на её бледном подбородке пузырится пролитая мимо кровь. Её в теле остаётся всё меньше и меньше, но Рюджин не допивает принесённую ей блондинку до конца — она же благородная леди, она ведь поделится со своим заботливым ухажёром, нашедшим для неё фианит среди стекляшек. Поднимается над испитым телом на коленях, облизывает перепачканный рот и утирает лицо, но тонкий ручеёк от скромно упавшей капельки, текущей по ключицам ниже в вырез ночнушки, словно не замечает. Хёнджун не знает, от чего дуреет сильнее — от густого запаха крови, наполнившего комнату, или от того, с какой гаденькой улыбочкой Рюджин манит его к себе на постель.
Кружевные лямки чёрной ночнушки Хёнджун спускает с её плеч так, словно плечи хрустальные, словно сожми он чуть сильнее — и фарфоровая кожа под его руками пойдёт безобразными глубокими трещинами. Капелька чужой четвёртой крови не успевает затечь слишком уж низко, и Рюджин не нужно задирать голову слишком уж высоко, чтобы дать холодному мокрому языку скользнуть по коже от груди до самой шеи. Поцеловать она не даёт — упирается в плечо ладонью и отпихивает, напоминая про их блондинистый ужин, и подтаскивает девицу, всё так же держа за перепутанные теперь космы.
— Отвернёшься? — Хёнджун заправляет волосы за уши, чтобы не не мешались зубам. Рюджин супится совсем уж картинно; она никогда не отвернётся, насколько бы жутко он — скорее монстр, чем вампир — ни выглядел, пока пьёт и ест. Её ладонь с чрезмерной, льющейся через край нежностью ложится на его щёку, вот-вот разойдущуюся пополам, чтобы все тридцать два остреющих от оскала зуба впились в подставленную шею.
Это правда жутко, но Рюджин лишь улыбается, когда Хёнджун скалится и когда его широко раскрытая пасть впивается в мёртвое девицыно горло. Под его зубами хрустят связки и хлюпает глотка, рвётся тёмно-жёлтая загорелая кожа, а по лицу разводами растекается четвёртой группы кровь, такая обжигающе горячая, хотя и успевшая остыть вместе с телом. Новая вспышка молнии загорается за окном, когда Рюджин топит ладонь в медно-рыжих волосах и острыми ногтями чешет ему затылок, и гаснет, следом за собой принося оглушительный раскат. На улице начинается ледяной дождь, крупными каплями барабанящий по стылой и гниющей от осени земле.
Налитые багрянцем кулоны беснуются пересветами на их шеях, когда Хёнджун закрывает рот и снова становится похож на себя; теперь-то он может поцеловать любимую, только надо почти пустое тело с перегрызанной шеей с кровати вышвырнуть в сторону, чтобы не мешалось — всего один рывок рукой, чтобы мёртвая девица грохнулась об пол, а Рюджин, тихонько ахнув, оказалась у него в руках.
Её поцелуи мягкие и больше лакающие — она облизывает его лицо, убирая кровавые разводы, и лезет глубоко-глубоко в рот, чтобы этой кровью с ним же поделиться, чтобы перепачкаться вместе и вместе же сыто вздыхать, когда губы накрывают губы и когда хлюпает между ними уже розовеющая слюна.
Рюджин раздеться недолго, Хёнджуна — пока вытащишь из всех застёжек и цепочек, висящих на теле; Рюджин их просто срывает, откидывает под комод в другой угол комнаты, рубашку тоже рвёт, чтобы быстрее добраться до его холодного тела, под рёбрами которого невообразимо давно стихло сердце. Хёнджун рычит ей в губы и такой же рык получает в ответ, но ночнушку, расшитую кружевами, не рвёт, а спускает бережно и ласково — с прекрасной леди нельзя по-другому, даже если сама леди, охваченная голодом, рвёт и мечет, как озверевшая хищница. Острые ногти впиваются в его крепкие плечи, Рюджин тянет его на себя, но не царапает, не раздирает кожу и не впивается руками в холодное нутро, даже если очень хочет внутрь забраться и быть всегда-всегда рядом; ей хватает того, что она всегда-всегда рядом в его голове и каменном сердце.
На шёлковых простынях всё ещё безобразным пятном пролита кровь убитой девицы, и в это же безобразное пятно Рюджин ложится спиной, чувствуя, как на коже остаются неровные отпечатки. На её смоляно-чёрных волосах чужая кровь теперь тоже, но ей всё равно — потом оближутся, когда закончат, а сейчас ей очень-очень не хватает губ Хёнджуна на своих губах, его рук на своей чуть колыхнувшейся груди, а его члена внутри себя. И кто Хёнджун такой, чтобы своей леди отказывать?
Кровавые разводы размазываются по коже, остаются подтёками на ладонях и втираются дальше, выше — Рюджин запачканной рукой проводит по его груди, Хенджун подхватывает её под бёдрами, пока остервенело вбивается внутрь, в хлюпко принимающее его лоно. Рюджин опирается на вытянутую руку, чтобы его поцеловать, и вскидывается навстречу, обнимает ногами за спиной и интонациями гортанного рычания рассказывает, как хочет большего и как хочет его всего. И его всего получает, когда Хёнджун накрывает её собой и вжимает в переворошённую грязную постель, вместо рычания выбивая из груди вздохи и стоны. Стонет и сам, когда Рюджин крепко сжимает его внутри, не выпуская и не давая отстраниться, — ловит её под спиной и четвёртую кровь размазывает по телу, лаская и гладя, перейдя с размашистых и резких толчков на мелкие и глубокие.
В надрывном высоком ахании теряется ещё один тяжёлый и звучный раскат грома, в шлепках тел друг о друга тонут удары крупных капель по остывшей осенней земле. Хёнджун опускает руку между ними и доласкивает Рюджин пальцами, давая ей кончить первой и крепче сжаться вокруг него, расслабленно падая на мокрую простыню. Его любимая широко улыбается, но отпускать его из себя не спешит — обнимает так крепко, как только может, и принимает пульсирующий член быстрыми скользкими движениями, пока Хёнджун не кончает тоже, ложась сверху и расслабленно замирая. На багровое кровавое пятно из наполненного лона вытекает тонкий белёсый ручеёк холодной спермы, и Рюджин боится сжаться — не хочет, чтобы из неё вытекало слишком уж быстро.
Они лениво целуются одними губами, облизывают друг другу запачканные ладони и смотрят то на одинаковые кулоны на шеях, то в одинаково заволоченные, но одинаково довольные, сытые глаза. Рюджин куксится, когда им приходится встать, чтобы сдёрнуть грязное бельё с постели, но предусмотрительно убирает волосы на плечо, давая Хёнджуну облизать всю-всю её спину, не оставляя ни капельки остывшей четвёртой крови. Его без внимания не оставляет тоже, укладывает на спину и языком собирает кровавые подтёки с бёдер и коленок, напоследок всё-таки зажимая между остреньких клыков тёмный сосок.
— Довольна? — Хёнджун укладывает ладони на её пояснице, пока Рюджин устраивается на нём сверху и легко кивает. — А была бы ты так же довольна, если бы я принёс тебе цветы?
Рюджин тихо смеётся, поглаживая его по плечу.
— Я бы отлупила тебя этим паршивым веником и выгнала взашей. А девица была вкусной, и чёрт с ней, что блондинка.
Других, в общем-то, Рюджин и не пьёт — своих сестёр-брюнеток оставляет в покое по идеологическим причинам, а из рыжих ей хочется сожрать одну конкретную сволочь, у которой такой же кулон, как у неё самой, беснуется кровавыми всполохами на толстой цепи.
— И после этого ты говоришь, что я не умею за тобой ухаживать?
Хёнджун крепче обнимает её, зная, что всё это в шутку и что Рюджин такого не говорила. Он знает, что умеет за ней ухаживать и что каменное сердце своей леди завоевал вполне заслуженно. И завоюет ещё не раз, среди стекляшек находя вкусные-вкусные фианиты.
В свинцовом небе вспыхивает ещё одна молния, а раскат грома глохнет под звук мокро целующихся губ.
