У границы вседозволенного

Алукард прислушался: из темного угла доносилось бормотание слишком тонкое для нежного ушка его госпожи. Он улавливал, узнавал саму интонацию, эти воющие напевы страдающего сердца и больной души. Клац-клац, лязг-лязг, «бу-бу-бу» — «передай мне ружейную смазку». Он чувствовал в воздухе резкий запах невыжженного пороха. Он буквально слышал крещендо предстоящей тишины. Этот мерный лязг точила о лезвие клинка. Этот шорох плаща, который будет надет лишь раз. Эти слабые, стеклянные звуки, которые издают запалы, гранаты и взрывчатка, когда их готовят к подрыву. Эта мужская игра в самопожертвование с билетом в один конец — есть же вещи, думает он, поджимая губы, которые совсем не меняются с годами. Возможно, он несколько преуменьшил грозящую госпоже опасность. Возможно, она нужна им живой только для того, чтобы красиво разлететься на куски вместе с ее отцом, мир праху самого опасливого из всех Хеллсингов. Возможно, он даже… был несколько несдержан в своем выборе и оценках. Допустил ошибку, последствий которой он желал в последнюю очередь на свете. И в которой ни за что не стал бы сознаваться. — Во все времена, — отметил он скупо, — смертники отчего-то выглядят одинаково. Этот ваш ореол святости — он словно один на всех, но чем вы его заслужили? Его услышали — на секунду сбилась победоносная песнь укладываемых для последнего взрыва заряда. Это было то платье, что они готовили для его госпожи — грубое и смертоносное. В чем-то красивое — распахнуть объятья на встречу отцу и отправить его на тот свет. Так они это планировали. Детина медленно, с хрустом, поднялся с места. Его шрам, придававший взгляду больше остроты и смысла, чем было в нем на самом деле, задергался по краям, точно рябью пошел. Он кряжисто, несоразмерно самому себе, тяжело подошел к Алукарду с таким видом, будто собрался вновь бить наотмашь и трясти тело Интегры, словно кукольное. Но не стал. — Мы ничего не заслуживаем и не заслуживали, — процедил он сквозь зубы. — Ты книжек слишком много читала, дрянь мелкая, вот и думаешь, будто таким занимаются только ради великой цели. — Но я вижу, что так и есть, — живо откликнулся Алукард, широченно улыбнувшись окровавленным ртом. — Если нет цели получить нимб золотой за все свои заслуги, то обычно идут путем мирных переговоров, долгих диспутов и попыток — как это у вас говорится? — уступить малое, чтобы получить большее. — У вас было время на переговоры. — У меня лично? — Алукард попытался заломить бровь, но не вышло — у госпожи они поднимались только вместе. — У вас — у англичан, — раздраженно уточнил детина. — У вас — деньги, у вас — власть, у вас — до сих пор! — колонии, влияние, какое-то сраное «имя», влияние «мировой державы», а что есть у нас? — Лиам, — донесся спокойный и чуть угрожающий голос весельчака, который даже запалы укладывал с раздражающим спокойствием. — Не пудри ребенку мозги. Девчонка несет околесицу от страха, а ты ей еще и мозги пудришь. — Заткнись, Донал! — детина возвысил голос, не сводя с Алукарда глаз. Вампир чувствовал, что этот террорист, едва ли кончивший три класса церковной школы, полжизни проработавший где-нибудь у дядюшки в порту, вряд ли разделял мысленно детей и не-детей. В его глазах тринадцатилетняя девчонка должна была волочь на своем горбу трех-четырех младшеньких братьев и сестричек, могла уже вкалывать официанткой в каком-нибудь занюханном баре, должна, обязана была нюхнуть взрослой жизни, чтобы озлобиться и взять в руки оружие, если понадобится. Вампир чувствовал, что этот человек, едва ли осознающий, сколь жалок избранный им путь мелкого террора, чует подвох в сидящей перед ним девчонке, но не понимает, в чем дело. — Часто ночевал под холмами, мальчишка? — нараспев спросил Алукард, сокрушаясь, что не может коснуться его мыслей сейчас, не может выудить две-три фразы на гэльском, пару мерзких, тревожащих воспоминаний. Этакая микстура быстро вправила бы мозги. — Какой я тебе… какими еще холмами? — прищурился Лиам. В соседней комнате прекратили звякать железки и динамитные запалы. Донал, более умный из них, пусть и младший по званию, напрягся от странных ноток в голосе товарища. О, Алукард многое отдал бы, хоть половину вечной своей жизни, чтобы хоть раз встретить на своем пути несуеверного вояку. — Под ночными, дорогой мой, — проворковал он голосом Интегры, пытаясь сгладить его, сделать еще мягче, еще нежнее. — В вересковой пустоши, под спящими холмами, под скрытую и тайную мелодию других, таких, что носят сумерки, подобно платью длинному, таких, что поют гимны… — Ты что несешь?! — …свободе и вину, — закончил Алукард. — Не иначе как однажды под Самайн ты заночевал не в том месте, Лиам, ничейный сын. И тебя коснулись. И тебя свели с ума. И тебя утащили в хоровод Высокие люди. Лиам смотрел на него, не отрываясь, даже чуть приоткрыв рот. Алукард усмехнулся в ответ. — Ну или какую чепуху ты себе нафантазировал? Это была первая кельтская чушь, пришедшая мне на ум, но кто знал, что тебя она так вдохновит? Алукард тонко и мелко захихикал, внимательно следя за руками Лиама: они были сжаты в кулаки, но вампира куда сильнее насторожили бы расслабленные, мягкие ладони человека, готового свернуть шею. — Какие мечтатели порой приходят на тот пост, где всего-то и нужно, что обрывать человеческие жизни. Верить вы готовы во что угодно кроме собственной неправоты. Удобно быть притесняемым, страдающим и несчастным — о, поверь мне, я знаю, о чем говорю. Ведь вы от любого ребенка ушли лишь на полшага. Страдаете от «материнской опеки» Англии… — Материнской? — едва выдавил из себя Лиам. — Материнской опеки? Это вы-то себя мните добродетельной матерью?! Хороша мать — на весь свет охаяла детей своих недалекими пьяницами, варварами, бездельниками! Мать, которая резала своих детей, чтобы те не смели верить в Истинного Бога! Мать, которая сперва смешала, а после разделила своих детей, расселила их по островам, превратила их в рабов! Которая никогда не слышала и не слушала своих отпрысков, для которой они хуже негров! — И которые в основном похищают маленьких девочек, чтобы доказать свою правоту, — спокойно пожал плечами Алукард. — Это ли не характер истинно взрослого, состоявшегося человека, это ли не поведение человека, что верит, будто насилие и острый нож важнее острого языка? — Да кто будет нас слышать! Мы в глазах всего мира — кучка неотесанных свиней! Ваши епископы… — У вас есть ваши епископы и ваши газеты, если вы так ратуете за свою независимость, — жестко произнес Алукард. — Или вы мните себе, что только реакция и погромы докажут всему миру, что вы чего-то стоите? Что в «цивилизованной» Европе кто-то будет с восторгом смотреть на работу подрывников, на человеческие жертвы? Вы искренне считаете, будто вас непременно сочтут героями, святыми? Не маньяками с бомбами наперевес, но мучениками, чья чаша терпения была переполнена, чей пыл свят и чьи убийства могут быть полностью оправданы? Лиам тяжело дышал, не сводил с Алукарда полный отвращения и ненависти взгляд. О, как низко пали нынешние реакционеры, не без досады думал Алукард, таких вот дешевых словесных приемов было достаточно в грязном Сердневековье, когда толпа любому слову была рада, лишь бы оно звучало погромче, но неужто такого же хватит и теперь? Воистину, сколько прошло веков — но человечество до сих пор не доросло, чтобы считаться взрослым. И этот ребенок, один из сотен, миллионов таких же разъяренных детей, готов только ломать что-то в своей ярости, но не готов слушать. Если бы Алукарду было хоть немного дела до Ирландии, он бы попытался помягче донести до этого больного душой юнца, что реакционные вопли лишь очернят его в глазах всего мира. Что победу куют долго и нудно в других кулуарах. Что он может перебить и отправить на тот свет хоть сотни таких, как Артур Хеллсинг — настоящая власть всегда найдет себе мудрые руки, и такие вот дурачки коснутся ее лишь за тем, чтобы отдать кому-то, кто никогда не запачкает ладоней кровью. «…Алукард!» — он услышал голос госпожи через шум крови в ушах, через подступившую и схватившую его за горло ярость. «Алукард!» — его гнев был столь силен, что он услышал госпожу лишь после сильного «толчка». Его граница непростительно истончилась там, где его еще прижизненные воспоминания жгли давно уже мертвое его сердце. Его госпожа так ловко, так стремительно бросилась на это «место» в атаку, что он едва успел защититься. Губы его дрогнули, но не от улыбки —как удивительно невовремя она вмешалась. Эту ярость он хотел бы сохранить. «Прекрати, пожалуйста, — будто чувствуя его настроения, госпожа была вкрадчива и ласкова, словно мать, — не издевайся над ними. Не надо». О, если бы это были нотки «ты навредишь мне» или «прекрати паясничать», но нет. Его хозяйка одним лишь ей ведомым образом поняла, распознала, что он на пределе своей ярости. Она попыталась взять ее в руки —но не в этот раз. Он был достаточно покладист и спокоен с этой взбалмошной девчонкой. Он достаточно дал ей на откуп, ничего не оставив себе. «Это не издевка. Я издеваюсь над ними не больше, чем они надо мной сейчас». Алукард вдруг понял, что Лиам по-своему «увидел» его. Без изумления, без неуместных вопросов —разглядел в глазах, в усмешке, в злом изломе по-девичьи удивленных бровей. Он увидел и огонь развевающихся знамен, и клекот стали о сталь, и скрежет кости о камень, шелест крови о землю. Это длилось не больше секунды. — Я не оправдываюсь, — глухо проронил он. — О, ерунда, — хмыкнул Алукард. —Святость и самопожертвование ходят рука об руку, так же как низкая, отменная жестокость —с самооправданием и правосудием. В глазах смотрящего, разумеется. Но если задуматься… Лиам качнулся взад-вперед —о, глаза его госпожи могли очаровать. Поразительная, небесная глубина их, их нескончаемая синева, на самой грани зрачка переходящая в черноту ночи. Он смотрел в них и пытался не слушать, но Алукард был слишком зол, чтобы не использовать все возможности. Его госпожа и сама не осознавала, какой властью могла бы обладать… если бы захотела. Да. Желание. — Желание есть корень всех проблем, не так ли? — склонил Алукард голову набок. — Как легко, как небрежно мы переступаем чужие границы, когда нам жмут наши собственные. Что ты найдешь за ними, человек? Что ты увидишь, Лиам? «Алукард! — прозвучала госпожа почти свирепо. — Прекрати! Да ты посмотри на него!» «Как низко пали беспощадные воины террора, если довести их до истерики можно очевидными аргументами». — Малая, — добродушный верзила подкрался так незаметно, что вздрогнул даже его товарищ по оружию, — кончала бы ты лясы точить. Иначе с тобой я пообщаюсь. Вот этим пообщаюсь. Верзила легко, почти неощутимо подвинул своего коллегу плечом. А потом… Кончик носа слабо заныл, уголок рта щекотнула струйка крови. — Лиам — нервный парень. У него роль такая — ответственная. Он старшой у нас, дерганый. Вечно на него все шишки, и подыхать ему — первым, и ништяки разгребать. —О, так это не специально для меня устроено? — усмехнулся Алукард. —Он у вас всегда такой доблестный? Донал, пощекотавший ему кончик носа острием ножа, хмыкнул, поскребя этим же ножом свою щетину против роста: —Да считай, что для тебя, но не специально. Так совпало, что с неделю назад ему пришлось кишки такого вот, как ты, сопляка, намотать на садовую оградку безутешных родителей. Он потому такой разговорчивый сегодня, а обычно просто твоими же зубами накормил бы тебя — и дело с концом. Лиам, просидевший все время так, словно разговор его не касался, лишь сильнее нахмурился. —Как велика совесть человеческая, —выговорил Алукард, давясь словами, чувствуя боль от каждого из них. — Скажи мне, доблестный гэльский муж — осознаешь ли ты, как далеко заведет тебя эта дорога? О, не говори мне — я вижу тот небесный град, что ты воздвиг себе на ее конце, каждую его башню, каждый его стяг. Ты мнишь, что заложишь в фундамент крепостных его стен лишь свою голову и свою душу, но не видишь, сколько уже сброшено жертв в яму, которой предстоит стать твоим царством. И не знаешь, что конца этой дороги тебе не увидеть, не снискать себе ни почести, ни тризны. Алукард прервался, коротко слизнув набежавшую ему в рот кровь, сожалея, что не может (не время, не время!) насладиться ее вкусом. Лиам смотрел на него в упор, не отрываясь, зачарованный лицом своей будущей, как он считал, жертвы. Вот она — причина его терпения. Он смотрел не на девочку-жертву, излишне наглую и болтливую, но на оракула, стоящего к смерти на шаг ближе, уже заглянувшего в бездну, заговорившего пророчествами куда более взрослыми, чем губы, что их произносили. — Есть черта, переступив которую ты не вернешься по доброй воле, — счел нужным он предупредить. — Есть жертва, которую ты принесешь. Есть Ад, который ждет тебя за ней… «Алукард! — взревела Интегра. — Перестань… перестань!» Милосердие невольного палача — Алукард хорошо знал эти страдальческие, надорванные нотки в ее голосе. Он чувствовал, как ее сердце сжимается от невыносимой, разрывающей душу жалости и ярости — по отношению к нему. Его госпожа, слишком добрая и сострадательная, не могла снести той жестокости, которую он, ее слуга, проявлял к ее будущему палачу. Ах, если бы только он мог остановиться. — Ты готов будешь переступить эту черту? Одним только голосом Алукард пообещал: о, что будет после этого. Есть муки много хуже аидовых — муки разочарования. Смотри в это юное, всеведущее лицо, человек Лиам, смотри внимательнее, я знаю, поверь. Мечта, столь лелеемая тобой, твоя родина, твоя земля — все станет прахом, когда отзовется голос с другой стороны, когда ты поймешь, что готов ради этой земли предать ее же. Я ведал это, я это испытал — эта земля, напитанная кровью и болью, напитанная моими слезами, ускользнула сквозь мои пальцы, просыпалась сквозь них. Боль и страх — что-то ненастоящее для тебя, что-то из речей тех, кто взрастил тебя, что-то неиспытанное всерьез, по-настоящему, ибо тот, кто ведал их — не возьмет в руки иного оружия кроме жалости. О, если бы ты слышал, как борется против меня одна чистейшая душа за твое бессмертия. Как она стремится поговорить с тобой. Как рвется назад в свое тело, чтобы переубедить, загладить, утихомирить твою ярость. Я знаю, что эта душа могла бы спасти твою, я страшусь, что она сломит мои границы, сомнет их, посмотрит на тебя и переломит, исцелит своей искренностью. Даже мои границы трещат под ее натиском — куда там выдержать тебе. Но я не позволю этого: всех людей, готовых стать монстрами, не спасти, и я хочу — слышите, моя госпожа?! — чтобы она увидела это. Чтобы увидела, как стремительно может пасть человек — или вознестись, если на то будет его собственная нерушимая воля. Я хочу, я жажду услышать ответ, твой приговор самому себя — человек по имени Лиам, ты ведаешь не хуже меня, что сам держишь руку на своем горле. И тебе остается лишь сказать вслух, признаться: — Да, — и ни слова больше. Лиам вскочил на ноги, словно что-то толкнуло его. Он зашатался, пьяно смотря по сторонам, диковато, будто со страхом, отыскал взглядом весело насвистывающего Донала — вот уж у кого не было никаких мук совести! — и, не глядя на Алукарда, стремительно ретировался. — Если что, малая, ты не тех вздумала стыдить. Поздно. После парнишки — уже не воротиться, — в воздух заметил Донал, подбросив и ловко перехватив пучок проводков. Алукард прикрыл глаза — да будет так. И содрогнулся от холодного, почти ему незнакомого голоса Интегры: «Ты все испоганил. Ты со своим дуболомным… вот чего ради?! Скажи мне! Чтобы я побегала? Чтобы разгромила пол-Лондона к черту?! Чтобы ты на это посмотрел?!» Алукард смолчал. Его госпожа была невероятно талантлива во всем, что касалось уговоров. Алукарду порой казалось, что она могла бы разговорить и разжалобить камень — старые джентльмены, рыцари Круглого стола, таяли от одного ее взгляда. Он мог бы уступить ей место. Мог бы сам переступить границу своего упрямства, но — не стал. Отсек путь к спасению, но не для самой Интегры, а для парня, который едва ли теперь одумается. «Я мог бы оскорбиться такой оценке, — произнес он наконец, старательно выбирая слова и едва их находя из-за ослепляющей злости, — вас послушать, так громить легко — о, я уверен, много легче вам далась бы эта победа. Словами мы ворочать горазды, но что насчет настоящей, ничем не прикрытой мощи? Так уж просто?» «Чего ты…» «Вы столь старательно хватались за оружие себе не по росту, чтобы теперь, когда никто не придержит вас со спины, бросить его? Нет, госпожа, я не согласен на это. Уважайте свое оружие или с позором сдайте его, коль не можете удержать. Страшно стало, не так ли? Не справитесь, не обуздаете и половины моих способностей? Вы сами понимали, что идет к вам в руки, когда требовали от меня подачки — так держите же его с достоинством. Даже если оно жжет вам руки». Интегра ничего ему не ответила. Она наглухо закрылась от него, очертила границу такую жирную, такую крепкую, что… Он и не стал бы пытаться. Пусть ей будет в тягость, но и для него разгромить половину Лондона и впрямь слишком простая задача, ведь каждому — свое. Если бы (ах, если бы!) она изволила его дослушать, то Алукард признался бы, что нет для него большей чести, чем обладать (пусть и временно, пусть и кратко!) столь благородной кровью и столь добрым сердцем. Но кто он таков, чтобы судить чужое упрямство — его собственного ему доставало даже на то, чтобы смотреть, как для тела его хозяйки готовят новую порцию взрывчатки.

***

Миссис Бриггс, известная также как «старая карга Бриггс» и «чокнутая кошатница Бриггс» была примечательной и уникальной даже по меркам привычного к аристократическим заскокам Саутварка. Миссис Бриггс круглый год ходила в одной и той же соломенной шляпке с украшениями из оловянных ягодок, летом куталась в четыре одинаково серые шали, а зимой напоминала выползший из-под кровати пылевой комочек, отправившийся на охоту. Добавляли эпатажа трость с рукояткой в форме головы грифа, вечный запах кошачьей мочи, дерганная манера ходить, постоянно чуть подпрыгивая, и пугающая первоклашек до икоты злость на все живое. Интегра, да и многие ее одноклассницы, знали и других безумных старушек — в окрестностях Глобуса их всегда хватало, Уолтер объяснял это тем, что в таких районах если и живут пожилые леди, то непременно с английскими странностями. Но все эти странные бабушки были по-своему очаровательны. Одна ходила с десятком голубей на плечах, другая — декламировала стихи, третья занималась посреди улицы каким-то восточным единоборством в протертых до непотребного состояния вельветовых тренировочных штанах. Такие безумные бабушки веселили или даже умиляли. Но миссис Бриггс была просто отвратительна. Она могла отлупить по спине тростью любого школьника, просто проходившего мимо — неважно, поздоровался он или нет, был достаточно вежлив или сразу отвесил старой карге скабрезность. Она швырялась из окна своего дома засохшим хлебом во всех прохожих, которые ей не угодили своим видом или голосом, могла вывернуть на мостовую содержимое кошачьего лотка, обладала поистине бесконечным словарным запасом брани всех сортов и на дух не переносила детей. Трагикомично было то, что ее дом, похожий больше на отполированный и вызолоченный для туристов сахарный пряник, находился буквально напротив школы, в которой училась Интегра. И она не реже других попадала под горячую руку неуловимой карге, которая до такой степени верила в собственную безнаказанность, что вера эта будто заразила ее соседей, всех окружающих и даже полицию: как иначе объяснить, что за все мелкое и серьезное хулиганство она даже общественного порицания не получила? Ну и, разумеется, у старой карги Бриггс была феноменальная память на лица, имена и обиды. Школьный попечительский совет порой развлекался тем, что читал ее многостраничные пасквильные письма, касавшиеся какого-нибудь из родовитых учеников и подробно перечислявшие все его выдуманные и существующие недостатки. Так что Интегра… да ,можно и так сказать — Интегра почти надеялась, что у старой карги будет что-то посерьезнее выданной Мисси информации. Интегра благоразумно прокралась к дому старухи со стороны соседнего квартала: школу за время ее отсутствия успели оцепить кордоном из полицейских машин, и она издалека слышала унылый дискант мистера Пибблза, дававшего показания о маньяке-насильнике-экстремисте-коммунисте, который ворвался в школу, одетый в один только флаг Советов, и грязно надругался над самым ценным — над Конституцией и правом маленьких беззащитных граждан на образование. Интегра нырнула в тени у водосточных решеток: этот час для Саутварка даже поздним не считался, да еще и среда — вон, сколько «белых воротничков» облепило стойки пабов. Нужно соблюдать осторожность и не попадаться никому на глаза. Она решила не ломать подъездную дверь: был уже проверенный способ. Если бы она хотела слышать Алукарда, тот непременно сыронизировал бы про славу второго Казановы, который так ловко и находчиво изыскивает пути в дамские окна. В этот раз промашки быть не могло: окно, из которого старая карга Бриггс так часто орала на школьный колокол, Интегра отлично знала. Разгорячившаяся бегом, злостью и нетерпением, она даже не стала ползти по стене, а просто отошла на два шага, разбежалась и хорошенько подпрыгнула… с трудом приземлившись на подоконник. Ну да, у Алукарда была эта чертова «грация», как у горной козы: те тоже могли прыгать с шестка на шесток, Интегра видела это в зоопарке. У него будто когти на пятках отрастали, которыми он цеплялся за любые предметы. Поэтому он и не падал никогда, наверное. Для Интегры же, которая упорно тренировалась ощущать его, чувствовать его, воспринимать его, все еще было неясно, как он обращается со своими бесконечно длинными ручищами и ножищами, не путаясь в них и не завязываясь узлом. И вот она запуталась — прямо в красивом, атлетичном, длинном прыжке. Одна нога запуталась в другой ноге, рукам как-то не нашлось места в этом разбеге, а ухватиться за что-нибудь они не догадались. Врезавшись в кирпичную стену, Интегра рухнула оземь, прямо на крохотные садовые грабельки, одним уныло перепутанным узлом. Ярость ее была столь нескончаема, что она тихонько встала, очень аккуратно отряхнулась, и в итоге воспользовалась пожарной лестницей на чердак, которая, к удивлению местных жителей, оказалась разорвана пополам на следующее утро, и сиротливо лежала поперек белого аккуратного штакетника. На подоконник у нее все-таки получило ступить без приключений. Только просачиваясь в приоткрытую форточку, Интегра вдруг сообразила, что не подумала о способе получения информации. Первая мысль была, конечно, не церемониться: едва ли старая карга Бриггс заслуживала хоть каплю того великотерпения, которое Интегра продемонстрировала Мисси Эллиот. Но колотить старую и, наверное, больную женщину было бы чересчур. Даже для Алукарда. Какие тогда оставались варианты? О соблазнении даже думать не хотелось — Интегру и так тошнило от вездесущего запаха кошек. Если уж Мисси Эллиот смогла ей сопротивляться, то страшно подумать про такую ужасно принципиальную и твердолобую шизофреничку, как миссис Бриггс. Как бы эта принципиальность не помешала ей с внушением: Алукард еще в бытность их тренировок на горничных упоминал, что человек с крепкой волей и верой в себя может даже не ощутить воздействия на свою волю. У миссис Бриггс воля была такая, что сравнить можно было разве что с кем-нибудь из ее, Интегры, семьи. Или с Уолтером. В дальнем углу крохотной комнатки, в которую Интегра влезла, она увидела кошку, и против воли, не от своих ощущений, поморщилась. В особняке Хеллсингов ни одна кошка не жила дольше недели — все они бесились, царапались, орали дурными голосами и быстро сбегали. Да и Алукард кошек, по всей видимости, недолюбливал. Нужно будет у него… ах, пошел он к черту! Ничего она у него спрашивать и уточнять не будет! Кошка, приятного черепахового окраса, но очень, очень старая, попыталась зашипеть беззубой пастью и медленно, через силу в артритных лапках, забилась под раковину. Интегра постаралась просочиться мимо нее как можно безболезненнее… и на пороге кухни буквально споткнулась о другую, темно-серую и отчаянно линяющую. Серая кошка сдавленно, как-то шепеляво, мяукнула и ретировалась к своей подружке. Интегра успела заметить, что и эта кошка была очень старой, даже немного седой. Из дальних углов коридора, из комнаты, изо всех ящиков и кое-как наставленных коробок, доносилось прерывистое, недовольное и сиплое мяуканье, больше похожее на старческое ворчание. Выглядывали блеклые носы, обвисшие уши, тусклые подслеповатые глаза и обкусанные молью и временем хвосты. Скалились раскрошившиеся от времени клыки. Шмыгали на кухню, за ее спину, все новые и новые обитательницы квартиры. Интегра сбилась со счета на третьем десятке: как же их было много! И все они как-то умещались в крохотной, тесной квартирке размером чуть больше наперстка! И все они едва-едва волочили ноги. Одной даже пришлось помочь: хоть тело Алукарда и передернуло от прикосновения, а сама кошка беззвучно завопила, широко раззявив сиплую пасть, Интегра перенесла старушку через порог кухни и слегка подтолкнула ее к подругам. «Еще одна странность!» — подумала Интегра беззлобно. Кошки пугали Алукарда, а не ее. И пусть их было абсурдно много, животные скорее смягчили ее отношение к миссис Бриггс. Самую малость. Вдоль стены коридора стояли десятки крохотных мисочек, каждая из которых была подписана близорукими огромными буквами: имена были помпезными. Герцогиня Мяу, Лорд Пушистус, Миледи Муржуйская… во всех мисках были остатки овсяной каши и мелко раздробленные кости, рядом стояли большие миски с водой. Обои в коридоре были изодраны почти до самого потолка, как и стоявший у самой двери платяной шкаф: из-за обилия царапин непонятно было, какого же он изначально цвета. Между знакомыми Интегре пыльными гамашами и безразмерными резиновыми сапогами ютились десятки обслюнявленных плюшевых мышек. В квартирке царили страшная вонь, разруха и… одиночество, что ли? Интегре за одну ночь перебежали дорогу десятки кошек, казалось, что они одни тут и живут: квартира была лишь самую малость скрашена следами человеческого присутствия Интегра нахмурилась: конечно, никто не вынуждал миссис Бриггс заводить себе столько кошек, но в том, что она видела, сквозило какое-то душераздирающее отчаяние. Она попыталась найти хоть что-то человеческое в этом месте: фотографии, картины, вязаные салфеточки. Патефон! Да что угодно! Но вокруг были одни только кошки. Следы кошек. Кошачьи какашки, которые она осторожно обходила. И хотя обычно миссис Бриггс вызывала у нее только раздражение, сейчас она начинала проникаться самым настоящим ужасом: может, миссис Бриггс потому и ведет себя так странно и жутко, что на самом деле она не человек, а существо, которым просто управляет полчище кошек? Потому она и на людей кидается, и вещами швыряется, и орет так противно… Фотографию, как подумала Интегра после, заметила вовсе не она, а острый глаз Алукарда, настойчиво пытавшегося к ней прорваться. Она торчала наружу из-за куска оторванных обоев выцветшим, но ярким, по сравнению с окружающей обстановкой, уголком. Интегра поколебалась секунду и вытащила ее, осторожно, чтобы хрупкая бумага не рассыпалась у нее в руках от дряхлости. На снимке были мужчина и женщина: пугающе похожие, но не чертами лица, а скорее выражением и взглядом. Одинаково тяжелые, но очень разные по форме подбородки, сварливый взгляд из-под по-разному набрякших век, до скрипа стиснутые зубы и губы. В каком-то смысле пожилые мужчина и женщина были идеальной парой — чувствовалось, что друг к другу они прикипели намертво, даже если не были рады этому обстоятельству. Миссис Бриггс (ее сложно было не узнать) так хваталась за локоть своего спутника, будто всерьез намеревалась его раскрошить. Он, в свою очередь, обнимал ее за плечо так неловко завернув, что ключица едва не выворачивалась. Губы Интегры дрогнули, лоб разгладился. Не то чтобы в этой карточке было много тепла или света, не то чтобы Фрэнк (как он был подписан с оборота фотографии) производил впечатление того душки, за которым и в огонь, и в воду, но странным образом эта фотография придавала какой-то человечности той жестокой и склочной миссис Бриггс, которую Интегра знала. За этой фотокарточкой, думала Интегра, целая история, даже трагедия. В ней одной больше человечного, чем во всем, что Интегра знала и видела о миссис Бриггс. Она почувствовала… нет, не симпатию — но жалость, крепкую и твердую. Теперь Интегра знала, что говорить и что делать: фотография была так безбожно затаскана, так стара и так потерта, что не оставалось сомнений… Ах — да кто, если не она, Интегра, мог понять эту старую каргу? Эту несчастную, утопившую себя в… э-э-э, кошках женщину, которая отгородилась от своего горя и всего мира площадной бранью, а на самом деле… Интегра открыла ядовито скрипнувшую дверь и юркнула в комнату, которая, как она и предполагала, оказалась спальней не самого приятного вида и уж тем более — запаха. Между сапогами просочилась еще пара кошек, одна из которых трусливо рысила, оставляя за собой вонючую струю. Вот, даже на ногу попала, дрянь шерстя… бедная старая киса. Интегра, придержав расхлеставшийся плащ, аккуратно выглянула из-за дребезжащего шифоньера, заставленного пыльными угрюмыми ангелочкам. Кровать, заваленная серым тряпьем и какими-то клетчатыми пледами, оказалась пуста. Она была заправлена, словно на ней уже много дней никто не спал. Но в самом дальнем углу поросшей паутиной сумрачной комнатушки что-то протяжно и заунывно скрипнуло. Интегра сухо сглотнула и поморщилась от того, как непривычно дернулся кадык. Скрипнуло еще раз: Интегра вжала голову в плечи непроизвольно, с досадой мотнув головой: ее плеч коснулась из ниоткуда отросшая шляпа, под которой, надо признаться, было не так страшно. За равномерным душераздирающим скрипом Интегра услышала низкое ворчание. Как будто собака какая-то. Большая и злая, бр-р-р. — Мисс? — спросила Интегра и прокашлялась: голос Алукарда вслед за ее настроениями выдал подростковый дискант. Она неуверенно переступила на месте и рискнула войти в комнату: как оказалось, темнота двигалась. Скрипело кресло-качалка, которое сложно было заметить за горой лохмотьев, коробок и опасно накренившейся стопкой книг. Темнота подозрительно прищурилась на Интегру изумрудно сверкнувшими глазами: последняя кошка все-таки осталась в комнате и низко, утробно, грозно рычала, ничем не уступая любимому папиному бульдогу. — Миссис?.. — гаснущим голосом спросила Интегра, в голове которой отчаянно бились друг с другом две мысли: она двухметровый мужик с полным набором клыков, когтей и прочих там стреляющих штуковин!.. но до чего же жуткое место и страшная старушенция! «Пострадавшая от плохого к себе отношения и ужасной жизненной трагедии!» — с отчаянием напомнила себе Интегра. Кресло прекратило скрипеть. Интегра буквально услышала, как миссис Бриггс шевельнула ушами в ее сторону вместе с кошкой. — Фрэнк? — спросила куча из темноты хорошо знакомым Интегре и всем окрестным школьникам голосом. — Это ты? Страх как рукой сняло. Под вой перепуганных кошек из-под кухонного шкафчика Интегра быстро утерла выступившие у нее кровавые слезы и шмыгнула носом, надеясь, что не очень громко. Кровь разъедала ей глаза, поперек горла вместо одного комка, кадыка, было теперь два, и оба ее душили. Бедная, бедная старушка, несчастная душа! Как холодно и одиноко ей должно быть среди всех этих грязных вещей и кошек, которые даже посочувствовать не могут! — Да… — Интегра запнулась, поняв, что знать не знает, как зовут миссис Бриггс, — да, моя милая, да, дорогая. Это я. Как стыдно, как неловко было Интегре, когда она думала: а ведь явившийся с того света супруг должен быстро выспросить у жены какой-то там номер автомобиля! Вместо душевного признания или теплых слов — перекрестный допрос! Нет, она не будет такой, она, наверное, воспользуется всеми способностями Алукарда и примерит на себя личину Фрэнка, внушит миссис Бриггс, что самый дорогой ей человек пришел к ней ненадолго — только бы она не спросила, где это Фрэнк так подрос за годы отсутствия! — Дорогая… — скрипуче прозвучал голос из кресла. Раздался неприятный смешок — Интегра успокоила себя тем, что с голосом миссис Бриггс любой смешок будет плохо звучать. — Подойди-ка сюда. Интегра выдохнула. Постаралась настроиться на биение сердца миссис Бриггс — все практики Алукарда начинались именно с этого. Неуверенно, будто на ощупь, она прошла разделявшие ее и кресло-качалку два ярда: да, это была миссис Бриггс. В бумажных папильотках и в старом клетчатом халате, залоснившемся настолько, что изначальный цвет его уже было и не угадать. На сонном ее лице не было ни одной эмоции, вялая рука небрежно трепала шипящую кошку за ухом. Своей вальяжностью она напомнила Интегре стареющего мафиози. — Ну? — прокаркала миссис Бриггс, сухо закашлявшись. Интегра знала этот звук отлично: каждое утро так кашлял ее отец, заядлый курильщик. — Мы так давно с тобой не виделись, — выдохнула, почти промурлыкала Интегра, с силой метя по самому важному — воспоминаниям. Этот кусочек сознания она знала, представляла его себе: этакий фотоальбом в зеленой обложке. Она подсовывала его разуму миссис Бриггс, надеясь… А, не на что не надеясь и ничего не ожидая: все ее существо просто разрывалось от жалости и скорби. — Да уж, — фыркнула миссис Бриггс. — Коли давно не виделись, так чего же ты приперся? Интегра, заготовившая одну из самых нежных, как ей казалось, фраз о любви, чуть опешила. Л-ладно, от такого человека, как миссис Бриггс, можно было ждать подобной реплики. Даже в адрес горячо любимого мужа. — Я… мне… мне надо было повидаться с тобой, дорогая. — М-м-м, вот как, — недоверчиво протянула миссис Бриггс. — Воспоминания одолели, значит? Интегра печально кивнула. — Интересно слышать, милок, — она снова закачалась в кресле, звук которого все сильнее давил Интегре на нервы. Видимо, потому что от напряжения и попыток еще сильнее прожать миссис Бриггс, у нее разве что вены не лопались. И, кажется, пошла кровь из носа, ах ты ж черт! Обычно Интегра сразу чувствовала отдачу: все горничные, с волей которых ей доводилось ранее иметь дело, как бы… ну… проминались, если можно так сказать. Это обволакивающее, податливое ощущение, с которым соединялись два разума — будто окунать руки во что-то теплое, нежное, бесформенное. И потом смотреть, как сквозь толщу воды, что делают эти самые руки. Тянуть за нужные ниточки. Подкладывать нужные мысли. Алукард, если верить ему, мог такое проделывать почти незаметно, если хотел. Но миссис Бриггс… Интегра будто наглаживала стену. Ни одного движения навстречу. — Хорошо же… о чем? — Э-э-э… в смысле? — промычала Интегра, поражаясь, насколько миссис Бриггс холодна. Она точно знала, что старушка видит перед собой Фрэнка. В точности как на фотографии. Живого, вот с этой его залысиной и обветренной кожей… почему она так спокойна? — О чем воспоминания? Что тебе ветерок надул, а? Раз уж ты приперся. — Я вспомнил, как мы с тобой… — неуверенно начала Интегра, ослабленная ментальным противостоянием, — как мы с тобой… тогда, в парке. Помнишь? Погожий летний день, одеяло, корзина… Это было единственное, что, по мнению Интегры, делали все без исключения люди хотя бы раз в жизни, особенно англичане: даже она умудрилась. Под конвоем охраны и на заднем дворе хорошо охраняемого парка, но умудрилась ведь! Миссис Бриггс долго молчала, прежде чем благосклонно скрипнула креслом-качалкой. — Ах, тот самый день. — Ты помнишь? — с робкой надеждой спросила Интегра. Шляпа, от которой она уже не чаяла избавиться, снова оказалась у нее в руках каким-то образом, ей пришлось одернуть себя: нервничая, она начала мять поля. — Как забыть. Эти бутерброды… — …с сыром и ветчиной, — ввернула Интегра, гордясь смекалкой. — …которые ты ел у меня изо рта. — О да! Д-да? — опешила Интегра. Челюсть ее невольно отвисла, клыки царапнули подбородок. После путешествия через весь город в теле Алукарда, которое нелепо стукалось коленками обо все подряд, мало что могло ее удивить, но это! — Ты был очень горяч тогда, — строго заметила миссис Бриггс, заметив ее колебания. Интегре даже показалось, что кресло таинственным образом приблизилось к ней на полфута. — Э-э-э… ну, я такой, да, — поежилась она, начав мять вместо шляпы пальцы и перчатку с печатью Кромвеля. Взгляд миссис Бриггс смягчился. В темноте Интегре даже показалось, будто он подернулся благосклонной дымкой. — А что ты делал с пуншем тогда! Ох, что вытворял! Нечеловечески суровый взгляд будто кольнул Интегру: он не терпел молчания. Он жаждал подробностей. Обоюдной игры. Господи, кого же она разбудила! Что за черти в таком-то омуте! — Я… я, ну, поил им тебя, — будто моля о пощаде, промямлила Интегра. — Глупенький, — пожурила его миссис Бриггс, — все-то ты позабыл, растяпа. Это я тебя им поила. С грудей. Ты всегда их любил, развратник. Ну, скажи ведь? Интегра пробурчала что-то, что можно было принять за согласие. Холодный рассудок миссис Бриггс, кажется, поддался ее стараниям, пусть и немного. Ну же, ну же! Она готова даже вытерпеть подробности про груди — пусть она говорит дальше, можно будет незаметно выбрать более… — А уж что ты после вытворял, а? Прямо здесь, вот на этой самой постели. Помнишь, мой милый? — Я… я… ну… это самое. Ты такая… — Присосавшегося клеща на моей заднице? Ну же, неужели ты его не помнишь? Как ты его вынимал, как грозился его раскусить за то, что он напился моей крови? Помнишь? А ну отвечай, зараза! — гаркнула миссис Бриггс. — Нет! — от неожиданности Интегра даже подпрыгнула — и пребольно ударилась макушкой о тяжелую люстру с лампочками в виде пожухлых свечек. — То есть, да! Да, конечно, я помню, — упавшим голосом призналась она, с содроганием ожидая новых отвратительных подробностей. И эту развратную бабульку она считала нежным одуванчиком! Кошка как-то странно… зашуршала с колен своей хозяйки. Интегра сглотнула: миссис Бриггс, на удивление внятно говорившая с ней все время, казалась совершенно благостной и растаявшей от умиления. Бр-р-р. Она смотрела на Алукарда участливо, почти нежно. Желтоватые ее зубы щерились в ласковой угрожающей улыбке. — Что еще припоминаешь, Фрэнки? Как мы с тобой в туалете зажимались на старой Чейни под рев футбольной толпы? — Да, — покорно почти всхлипнула Интегра. — А как я тебе приказала есть с котами из одной миски, если ты хороший, послушный мальчик? — проворковала миссис Бриггс. — Как ты ерзал задницей кверху и просил, буквально умолял, чтобы в ней отрос хвостик? — Д-да, — теперь уже всхлипнула Интегра, второй раз за ночь утирая непрошенные кровавые слезы. — А как ты лежал пузом кверху и умолял, чтобы я вылила на тебя баночку кошачьей мочи? Интегра, почти уже простонавшая «да», неожиданно прикусила язык, буквально подавилась очередной своей репликой. Хитро усмехающаяся бабуля смотрела на нее с откровенным вызовом. И несла ну совсем уж невозможную чушь! — Что, не помнишь? — ласково спросила миссис Бриггс. — А хочешь, я тебе еще кое-что напомню? — Что? — начиная понимать происходящее, Интегра помрачнела. Как странно, она же все внушала пра… — Как ты, обдолбыш малолетний, влез в окно «старой маразматички», чтобы ее обнести, — преспокойно заявила миссис Бриггс и одним пинком согнала яростно «шуршащую» кошку с колен. Под кошкой обнаружился браунинг. По всей видимости, взведенный. Интересно, она прямо с ним вот так и спала или откуда-то достала. И откуда вообще у бабули взялся браунинг?! Прочитав этот вопрос в выражении перекошенного лица Алукарда, бабуля усмехнулась и в подтверждении мыслей Интегры повернула пистолет боком: действительно, взведенный. — Я рядом с Ислингтоном живу, придурок, радуйся, что до дробовика не дотянулась. Интегра напряженно следила за дулом. Вряд ли Алукард хоть как-то пострадает, даже если в него влепят целой очередью: вопрос в том, как пострадает бабуля от вида срастающегося черепа и копы, которых вызовут на звуки выстрелов. А главное — время! Его нельзя было терять, она с этим домом кошмарной гарпии и так порядком задержалась, а тут!.. Она с досадой «врезала» по внутреннему миру миссис Бриггс и буквально почувствовала, как отбила себе пальцы: что бы так ни повлияло на старушку, но о ее волю можно было точить ножи. Даже у Алукарда возникли бы с ней проблемы, это точно! — Что тебе надо, шкет? Считаю до одного, а потом отстрелю тебе правое яйцо. — Номер автомобиля, — не пытаясь найти очередное дурацкое оправдание, произнесла Интегра. — Которого? — деловито осведомилась миссис Бриггс. Палец ее, впрочем, так же уверенно лежал на спусковом крючке. — Фургона, который барыжит «черным» на весь район? Такси, который шлюх развозит по окрестным извращенцам — любителям кого-нибудь битой трахнуть? Мерседеса местного дьякона, который предпочитает исповедоваться через задний ход? — Того, который вашу кошку кишками на бампер намотал, — огрызнулась Интегра в тон своей собеседнице. Старая карга Бриггс так захохотала, что едва не пустила пулю в люстру. — А, этот! Выбирай выражения, малец: это не он намотал, это я швырнула Молли из окна ему под колеса. — П-п-по… — Надоела, — поморщилась старая карга, — ссалась больше положенного мне в туфли. Я прощаю это дважды, но не более. Зачем тебе номерок этого пэдди? — Кого-кого? — нахмурилась Интегра. — Рыжего ублюдка, — раздраженно дернула миссис Бриггс рукой. — Этой визгливой девки: ох и заорал же он, когда Молли шлепнулась ему на капот. — Он мне задолжал, — решила не врать Интегра. — Увел одну девчонку. — Что, хорошенькую кралю? — Нет, — честно ответила Интегра. — Но это моя краля. А тебе перестать бы выпендриваться, старуха. Одним движением, почти прыжком, Интегра оказалась рядом со старухой, пристально глянула ей в глаза и выдернула из ее крепкой, очень цепкой ладони пистолет. И, не сводя глаз с ее лица, завязала дуло браунинга узлом. Почти сразу после этого она ощутила подбородком холодок стали и скосила глаза: черт знает, где сумасшедшая бабка добыла его, но в ее руках действительно был дробовик. — Мне повторить? — уточнила Интегра, от злости становясь все спокойнее и спокойнее. — А ты успеешь? — ехидно уточнила миссис Бриггс. — Поверь мне. А потом такими же узлами завяжу все твои пальцы. А ты в это время будешь петь «Боже, храни Королеву», — вполне искренне пообещала она. Какой бы там ни была воля старой карги Бриггс, сейчас Интегра чувствовала себя способной выполнить обещанное. Миссис Бриггс хмыкнула и опустила дробовик. «Она ведь и обмануть может», — подумала Интегра и наклонилась чуть ниже. Как отчаянно, как страстно мечтала она в этот момент не просто походить на Алукарда, говорить его губами и мямлить какую-то ерунду. Как она хотела чувствовать его уверенность, внушать ужас одним своим видом! — Попытаешься обмануть меня, — раздельно произнесла Интегра, — я очень быстро об этом узнаю. И приду за правдой. Ты не успеешь и моргнуть, как я… Интегра запнулась. Несмотря на всю злость, угрозы давались ей куда хуже, чем действия. Насколько же проще ударить старую дуру, а не уламывать ее! — …перестреляешь всех моих кошек, — учтиво подсказала ему миссис Бриггс. — Натравлю на тебя владельца «мерседеса», — пообещала Интегра, — будешь его кошками забрасывать. Мне-то ясно, что тебе наплевать на них. Миссис Бриггс как-то странно взглянула на него. Было в ее сморщенном брыластом лице что-то почти умиленное. — Так и быть, дорогуша, но за тобой должок. И за гнусное вранье, и за то, что не умеешь уговаривать почтенных леди. Запомнишь, или мне на бумажке записать? — На бумажке, — нехотя призналась Интегра. Ее память не была настолько уж хороша. Старая карга потянулась к шифоньеру и извлекла из него стальное перо. Почерк у нее был ужасный, жесткий. Она не столько написала, сколько процарапала номер, тщательно выскребая каждую букву. Записку сразу она не отдала. — Надеюсь, милок, ты зайдешь ко мне, когда захочешь узнать имя какого-нибудь ушлепка или нарколыги, — с престранной усмешкой сказала ей миссис Бриггс. Бумажку из костлявых пальцев Интегре пришлось буквально вырывать. Отпустила она Интегру, как только раздался звонок в дверь. — А вот и Фрэнк, — произнесла старая карга Бриггс. — Как?! — воскликнула Интегра. — Он разве не… — Заходит ко мне раз в неделю или около того. Проверяет, как у меня все работает. Ну, знаешь, в несмазанных местах. Милый мой юноша, ты бы думал, кем прикидываешься! — захохотала старая карга, запрокинув голову и сверкая одним золотым зубом. — Или ты хочешь присоединиться к нам, а? Интегра, не желавшая знать, что этот самый Фрэнк у нее там проверяет и почему она ждет его с заряженным пистолетом, спешно ретировалась к окну, едва не развалившись от ужаса на новую стаю летучих мышей. Едва ли миссис Бриггс углядела ее движение. Уже стоя одной ногой на подоконнике, Интегра не удержалась и обернулась, едва не врезавшись косматой головой в карниз: — Если вы так ненавидите кошек, то зачем их столько в этом доме? Миссис Бриггс невозмутимо посмотрела ей в глаза. Во взгляде ее плескалась безмятежность. — О каких это кошках ты говоришь, дорогуша? Последнее, что услышала Интегра, пулей вылетев из странной квартиры, был протяжный ор целой кошачьей стаи и почти ненормальный хохот Алукарда, «отрезать» который у нее так и не вышло.