У границы вседозволенного

Алукард ощутил это затылком — словно мягкий, вкрадчивый шепот, беспокойство потревоженной могилы, интуиция — его собственная или госпожи. Уолтеру передали видеообращение. И этот странный звук вполне может быть его разъяренным воплем вдалеке. Что же. Счет пошел на минуты. Он забыл о пульсирующей боли в носу, забыл, как онемели нежные, тонкие запястья его госпожи, перестал чувствовать сведенное нервной судорогой тело своей госпожи, отстранился от него, выдохнул — и вышагнул из подсознания, слушая нервную, растягивающую время тишину, что окутала и его, и похитителей. Медленно, словно сквозь воду, двигались они, сонно моргая и утирая крупные, мутные капли пота со своих напряженных лиц. Разморенная ленца их движений выдала Алукарду истинный их настрой: они верили только в победу, но готовы были и к нелепой смерти в душном пакгаузе от случайной искры. Их одолела тоска, что порой сковывает путника перед утомительным и долгим путешествием: что если никуда не идти вовсе, что если все бросить — и шагнуть назад, под сень отчего дома? Такие вялые, такие слабые — бери их голыми руками и дави, покуда будут силы. Как счастливы они, что госпожа решила распорядиться их судьбами сама, что не доверила их в верные руки своего слуги. Уж он бы смог подыскать подходящее наказание. Он опустил голову низко, гибко, почти коснулся подбородком груди. Кто он такой, чтобы командовать своей хозяйкой, чтобы угрожать и приказывать ей — червь и раб ее воли, ему должно лишь склониться перед ее милосердием… Или натолкнуть ее на правильные мысли, не принуждая к ним. Он широко, кроваво улыбнулся, чувствуя, как от этой улыбки развязывается холодом, раскручивается болью что-то в ее желудке. Это предчувствие, для них обоих общее, лишь подстегнуло его проверить, способна ли госпожа, взбудораженная последней неудачей, удержать границы своей человечности. Свои собственные принципы он в который раз легко переступил — ради нее, разумеется. Преподать ей урок или убедить в собственной силе — выбирайте, госпожа, я приму любой из вариантов. «Мне кажется, вы не до конца понимаете, ради чего умер ваш отец, — он решил зайти с козырей, — ведь вы не считаете, что его смерть — причина обычной болезни, не так ли?» «Я не желаю тебя слышать», — ее отказ прозвучал неуверенно. Практически завуалированным приглашением. Алукард жертвенно усмехнулся и выпрямился во весь рост, позволяя обмотать вокруг шеи Интегры первую часть «костюма». — Твой папаша скор на решения, малая. В этом он молодчик, — одобрительно пробасил Донал. Лиам пребольно дернул волосы, застегивая что-то за спиной его госпожи. О, хмыкнул Алукард, еще несколько растерзанных мальчишек, и настоящий герой сам застрелится. Или, что еще лучше — разрежет самого себя на куски и скормит их всем бродячим псам Голуэя. Двуличие рода человеческого — подумай сам, славный герой, ведь и приятель Артура Хеллсинга когда-то был славным английским мальчишкой. — Ты, главное, не бойся. Все быстро кончится. Лиам, ну куда ты прешь. Не туда провод крепишь, да и контакты кривые. Ее так не убьет, а только покалечит. «Артур Хеллсинг, которого я знал, не давал шансов всему человечеству». «О, да ладно!» — почти с досадой воскликнула окончательно освоившаяся в его теле госпожа, этакое расскажи что поглупее, кровосос, это последнее, во что я поверю. Она росла рядом со всем этим. Пожертвования в фонд защиты сирот и дикой природы. Благотворительные аукционы Ее Величества — все вырученные с продажи старых шляпок фунты пойдут на борьбу с голодом в Сенегале! Великоречивые дряхлые старики в скрипучих креслах, на устах которых один лишь ядовитый мед о «предназначении» и «настоящем долге», а в руках у которых — ассигнации, что не видны восторженному взгляду настоящей идеалистки. Все люди хороши, все заслуживают спасения, все добры в глубине души — аминь. Ибо во что еще верить, если тебе тринадцать? Одни верят в Град Небесный на земле, так позавидуй же, безземельный князь, тому, чьи мечты много проще, много светлее. Но подумай, моя госпожа, вспомни — Алукард ластится не словами, но осязаемой, пугающей, туманной мыслью. Вспомни взгляд своего отца, вспомни жесткое переплетье его решительных пальцев, вспомни мучительный изгиб сильных губ и непогрешимость всех принятых им решений, что ты приняла по наследству. Вспомни, вкрадчиво нашептывает он, все те папки, которые ты читала взахлеб, взвесь каждое решение заново, ответь себе на вопрос — как поступила бы ты? «Артур Хеллсинг, — шепчет Алукард, — был не милосердием, не всепрощением, не был вторым и первым шансом на искупление. Он был правосудием и волей, которую потеряли все эти старики в креслах, когда-то к чему-то стремившиеся. Покуда он не слег — он был карающим мечом…» «Алукард, — спокойным, жестким шепотом ответила Интегра, — выбирай выражения, ты говоришь о…» «…всего человечества. За все прегрешения, что попадали ему на глаза». Эти сомнительные решения, неправильные выводы, «ошибки делопроизводства» — вспомните, госпожа, сколько раз вызывали на «паранормальные события», а попадали на шпану, хулиганов, террористов, убийц, маньяков, психопатов, ублюдков и выродков? Скольких он пощадил, кому позволил искупить вину, перекроиться, перестроиться, переродиться? «Артур Хеллсинг, — выговаривал Алукард, пока вокруг него сплеталась сеть из огня, из углей, что не тлеют пока, но стоит лишь раз глубоко вздохнуть рядом с ними… — Артур Хеллсинг не выбирал для таких отбросов выражений. Вы сами знаете — как он их окрестил?» Ибо он ценил — о да, лишь одну вещь. Жизнь невинных, жизнь пострадавших, жизнь бесценную и такую хрупкую. Судьба так распорядилась, что дотянуться он мог не до всех, не до каждого — лишь до самых страшных, полуночных, блуждающих. Но когда он мог!.. «Послушай, ты глубоко…» Продолжи мысль свою, госпожа, продолжи, найди в себе доброту для этих людей, которых ты чувствуешь издалека своей кожей. Что для них жизнь? Стежок, штришок, клякса на полотне Великой Цели. А твой отец знал, к чему ведет такая Цель. Ведь ценна одна лишь жизнь. Не государства, не политика, не чужие бесплодные мечты. Одна лишь жизнь, которую они попирают столь смело, столь безрассудно. Люди ведь бывают такими разными — и ни один из нас не свят, и многие не святы вдвойне и втройне. Стоят ли они таких жертв с вашей стороны? Стоят ли они вашей чистоты, вашей совести, вашей крови? «Просто вдумайтесь». — Мы завяжем тебе глаза. Недолго осталось, — Дилан почти и не скрывал того, что видит ее в последний раз. — Я проверю периметр. На время Алукард ослеп, чувствуя лишь щекой — грубое мозолистое прикосновение Дилана да горящий, умоляющий взгляд Лиама. О, как он хотел бы, чтобы это прелестное юное создание плакало, металось в истерике, умоляло бы, просило, заходилось воплями. Тогда у него были бы все основания разозлиться, вызвериться, возненавидеть этого капризного ребенка. Алукард призрачно, едва заметно улыбнулся. В полной темноте он представил себе свою госпожу — не ее хрупкий облик, нет. Ее саму, какой только он видел ее — переливающийся всеми цветами радуги оттиск души, порывистый, гневный, щедрый, бесконечный в своих эмоциях. Такой податливый. «Вдумайтесь, что за оружие было у вашего отца против тех, кто столь нагло, столь злостно попирает саму жизнь». Она верила ему. Или поддалась магии его слов. Или запуталась. И Алукарду было больно от ее доверчивости, и сладко от того, что он может это доверие вызывать. «Каждый раз, как что-то было неугодно ему, каждый раз, как его одолевали сомнения — он знал, к чему прибегнуть. Вспомните, моя госпожа, ведь вы не первый гость в моем теле». Почувствуйте его вновь. Забудьте обо всех ваших сегодняшних неудачах — это, право, такие мелочи. Наше с вами единение, наша с вами связь, о которой вы предпочли забыть, наши с вами мысли и чувства — припомните сами, как это бывает. Каково это — ощутить себя совершенным оружием? О нет, я не воздаю себе лишней хвалы. Ведь само по себе оружие — это мелочь, безделица. Это здоровенный семифутовый мужик, который не может совратить старуху и загипнотизировать школьницу. Лишь настоящая воля, что наполнит это оружие, имеет ценность, и воля эта — карать. Щелкнули последние зажимы на поясе. Лиам, помедлив, отодвинулся, но недалеко — его пышущее жаром и какой-то невысказанной чушью тело Алукард чувствовал в футе от себя. Он все надеялся, что таинственная, странная девчонка заговорит с ним, напророчит ему еще что-нибудь. Собьет его с неверного пути. Слабак. Вся моя мощь — она взывает к вам, но вы так безнадежно милы в своем эгоизме. Вы и в самом деле пытаетесь контролировать то, что просто нужно впустить в себя. Ваш рассудок в моем теле, моя Тьма — в вашем рассудке. И не пугайтесь, что она так зовется. Вы всемогущи. Мы можете быть всесильны. Вы можете — захотеть. «Не размышляйте над их судьбой. Не думайте о том, чем кончится этот вечер, не ищите причин и следствий — ценна одна только жизнь. И пусть это ваша жизнь — о, я чувствую этот огонек в вашем сердце, вы готовы пожертвовать даже этой жизнью. Но не так, не так поступил бы ваш отец». «Как?» Этого твердого, жесткого вопроса Алукард так долго ждал. Вместо ответа он вывел мысленно белую, сияющую, ослепительную окружность. И резко, безапелляционно, стер ее, разгромил, разломал. «Дайте волю правде, моя госпожа, — кротко попросил он, всерьез, в самом деле алкая ее праведного гнева, — вы знаете, что такие, как они, такие, что покушаются на жизнь в любом ее проявлении, такие, которых ваш отец карал бы наравне с последним вампирским душегубом…» «…не заслуживают жить», — закончила Интегра сонно. Он ощутил, как стальной клинок ее желаний взметнулся и обрубил остаток связи с ним. Алукард же ощутил этот привкус во рту — холодок от нервов, почти им позабытый. Вслед за своей хозяйкой он решил побыть милосердным — и все-таки заговорил. — Эта умирающая ночь, — произнес он на выдохе, чуть слышно, нараспев, — принесет вам, ребята, искупление. Вы полюбите ее. Всем сердцем полюбите. — Что? — встрепенулся рядом с ухом голос Лиама. — Что ты сказала? Но Алукард предпочел не отвечать. Он слушал. Всем телом, каждым натянутым между ним и его хозяйкой нервом, каждой мыслью, каждым желанием. И он слышал.

***

С каждым шагом не-ее кровь закипала все сильнее и сильнее. Интегра клокотала от ярости, и тело Алукарда послушно отзывалось на хорошо знакомую ему эмоцию, почти ластилось к своей хозяйке. Оно двигалось плавно, едва слышно, легонько покачиваясь и будто пружиня на каждый шаг, будто подбрасывая ее разум: скорее, скорее, выбери, куда выплеснуть эту ярость, где ей расплескаться, кто станет сосудом, кто станет целью, кто станет жертвой. Интегра не слушала своих ощущений. Она была слишком увлечена открывшейся ей правдой. Как она могла так долго идти на поводу у своих детских мыслей! Ведь он прав, тысячу раз прав — кто такие эти люди, чтобы она переживала из-за них, думала о них, ломала голову об их безопасности, переживала из-за ярости Уолтера? Она пнула следующий гидрант — и тот усвистел на крышу соседнего дома. Интегру обдало струей воды, но пыла ее это не остудило, только подстегнуло жажду выплеснуть эту злость — да, Уолтер захочет выпотрошить их! Жалкие террористы, скоты, угрожающие не стране даже, не Ее Величеству — всему живому! Но он не доберется до них, нет-нет, нет-нет… Интегра, твердо для себя решившая, что все проблемы ее нового мира можно решить исключительно с силой (ведь оба мирных способа провалились с таким грандиозным треском!), разбежалась хорошенько, по-девичьи, с двух сторон, подобрав полы плаща на манер длинной юбки, и со скрежетом приземлилась на шпиль крохотной церквушки. Шпиль слегка согнулся, Интегра чуть сощурилась, опасно закачавшись вместе с ним и выглядывая… да, вот он! Полицейский участок — вокруг него сновали крохотные жучки полицейских машин, издалека казавшихся Интегре игрушечными. От одной мысли, что ей снова придется попытаться (ха!) как-то вилять, уговаривать, внушать и втираться в доверие ее почти физически затошнило. Никто не заслуживает полумер, никто не получит от нее поблажек. Она — в своем праве сильного. И она идет забирать то, что положено ей, чтобы дойти до правды и справедливости! Она согнула колени — и прыгнула на крышу соседнего дома. А потом еще раз. Так, оскальзываясь на черепицах, распинывая отчаянно визжащих кошек и сшибая телеантенны, путаясь в проводах и рассыпая искры, Интегра в два счета добралась до полицейского участка. У его дверей она замерла лишь на секунду. Все свои сомнения она оставила той робкой недотепе, которой пытались преподать уроки политики в самой мягкой форме. Если бы Уолтер был более дальновиден, он бы еще на похоронах дяди Ричарда собрал весь мировой опыт, всю тысячелетнюю историю, в одну жестокую фразу: свое берет только тот, кто имеет право им распорядиться. И жизни этих двоих — ее. О да — от одной этой мысли у Алукарда кровь стала теплее в жилах. Теперь она хорошо знала, как уговорить работать эту столь неповоротливую, столь неуклюжую поначалу в ее руках машину. Ей достаточно было намекнуть на то, что машина эта ощутит… «Власть!» Дверь в полицейский участок слетела с петель и с такой силой впечаталась в стену, что ее так и не смогли вытащить и разобрали вместе с кирпичами. Интегра не шевельнула и пальцем ради этого: вспенившаяся, вскружившая вокруг нее мощь, необузданная сила, выпустила гибкие свои пальцы, жадные до разрушения и боли. Тело Алукарда дрогнуло от боли, которую она не почувствовала: инстинктивно, первобытно вампир защищал свою хозяйку, до чего ей не было ни малейшего дела — неловко, загнув большой палец в кулак, сотрясаясь от нерастраченной злости, Интегра хватила бросившегося ей наперерез дежурного кулаком по лбу, уложив того на месте. Если бы она попала по носу или горлу, старший инспектор Люминикс вряд ли вернулся бы домой через неделю. Заволокшая ее рассудок пелена с любопытством ощупывала камеры видеонаблюдения, чернильными мазками залепляла глазки вездесущих камер и скрывала любые следы ее присутствия. Десяток сотрудников офиса, позевывавших и перебиравших оставшиеся с вечера бумаги, рассыпались бестолково, бесполезно. Профессионалы своего дела, они запаниковали, перепугавшись внезапно обрушившейся на участок тьмы. Ни один из них не оценил обстановку, не запросил подкрепления — все как один схватились за пистолеты и открыли огонь как попало. Интегра слышала только звон — клокочущей в ушах крови. Ни пронзительный визг офицера, в которого она одной рукой, как игрушку, легко метнула стол, ни грохот вылетающих от напора Тьмы стекол, ни отчаянные крики полисменов, которые попадали друг в друга, но не в нее. Изящным, почти балетным па крутанулась она на месте, схватив за шивороты двух несчастных сержантов, уже успевших обвариться ночным кофе. Она столкнула их лбами с такой силой, что вылетевший от удара зуб оцарапал ее щеку. Никто, ни один из них не искал встречи с ней — свистевшие вокруг пули заклинали ее «уходи, скройся, сгинь!», но она шла им навстречу, отбиваясь от них с досадой, как от мух. Руки ее, трижды, четырежды, десятки раз пробитые насквозь выстрелами кровоточили — и Тьма бросалась к ее ногам, лобызала ее руки, становилась все гуще и все шире растекался многоглазый, ядовито щурившийся плащ за ее спиной. Разбросав всех на первом этаже, вдребезги разбив десяток шкафов с личными делами, она метнулась в противоположный конец коридора. Да, да! Этого она хотела, к этому она стремилась: черт побери, вся эта игра с Алукардом, все эти заигрывания с его могуществом, все это с самого начала было нужно ей, чтобы понять — каково это, быть настолько сильным? Каково это, когда тебя так уважают только за то, что ты можешь уничтожить одним дыханием? За окнами выла сирена, но в здании царил мрак, натужно рассеиваемый запасными генераторами: основные Интегра разбила одной рукой, ощутив, как вместе с жаждой убийства ее пронзил многотысячный разряд, испепеливший ей секунд на десять руку до самого мяса. Вонь паленой мертвечины повисла в воздухе вместе с треском оборванных искрящих проводов. — Где же, где же? — промурлыкала Интегра. Настроение у нее было великолепным: от избытка чувств она даже пробежала пару ярдов вприпрыжку, пробив бетон коваными сапогами в нескольких местах. — Где же, где же… ах, — протянула она баритоном Алукарда, — вот вы где, ребятки? Камера временно задержанных была в ту ночь переполнена, десяток ютившихся в ней оболтусов, в основном — арестованных за потасовку футбольных фанатов — с тревогой прислушивался к творившемуся у входа. Когда один за другим начали взрываться компьютерные мониторы, которые Интегра пошвыряла об пол, кто-то с опаской предположил, что это похоже на звук от коктейля Молотова, вот только где дым? Вместо дыма в камеру временного содержания втекла подвижная бурая жижа, заменившая Интегре плащ. — Ах, вот вы где, мои хорошие, — проворковала она, не слыша перепуганных воплей. Фанаты разных футбольных команд, до того огрызавшиеся друг на друга с соседних скамеек, сбились в кучу, пытаясь спрятаться друг за друга. Неподвижен остался лишь какой-то отвратительно смердящий бродяга, вальяжно разлегшийся на две скамьи сразу. Он так и похрапывал все то время, что Интегра расправлялась с мальчишками. Теперь, когда грубая сила больше не была нужна, она упивалась той властью, которую даровало ей их уважение — да, они ползали перед ней, рыдали, плакали, умоляли. Да! Да!!! Часом позже, когда все закончилось, бродяга разодрал глаза, измученный страшным похмельем, и удивленно икнул: все его сокамерники, едва живые от пережитого ужаса, были примотаны к решетке камеры вырванными из пола кусками арматуры. К тому моменту уже не он был самым вонючим: почти все они обделались от страха, у одного так до конца жизни и остались проблемы с дикцией и заиканием. Интегра же, принесшая своему родному городу «немножко справедливости», как это назвала она сама, все так же, вприпрыжку, заложив руки за спину и сотрясая стены своим каменным шагом, направилась наверх. За стенами завывали сирены, стрекотали рации, клацали перезаряжаемые винтовки, но Интегра этого не слышала. Окрыленная своей силой, она одним прыжком преодолела лестничный проем, потом еще, еще и еще — с трудом припоминая, что же ей было нужно в этом… — Стоять, — Интегра услышала этот приказ только потому, что в отличие от всех остальных звуков этот был необычайно тихим. — Или я вынужден буду применить силу. Интегра плавно повернулась и встретилась лицом к лицу с полисменом. Молодой, отметила она отстраненно, совсем еще мальчишка — или он просто казался ей таким из-за смертельной бледности и карикатурной серьезности. Он держался, как учат в казенных тирах: чуть согнутые коленки, прямые локти, выведенный к левому глазу пистолет. По лицу его гуляли желваки, по лбу струился пот, но рука его была твердой. Очаровательная его серьезность и решительность лишь рассмешили ее. Он казался ей несмышленым ребенком, едва ли осознающим, кто перед ним. Разумеется, она сделала шаг ему навстречу. И еще один, после предупредительного выстрела. И еще один — когда подогнулась нога. Выстрел разворотил Алукарду коленную чашечку, но Интегра продолжала идти навстречу полисмену, неотвратимо и жутко. Левая нога выгнулась коленом назад, как у кузнечика. Кровь хлестала из разорванной выстрелом артерии на бедре. Интегра шла, чуть улыбаясь, предупредительно и расслабленно развернув руки ладонями вверх. Пентаграммы на ее перчатках так жгли руки Алукарда, что пахло не кожей и не мясом — паленой костью, ядом наказания, которое тело ее вампира готово было терпеть, раз уж так пожелает госпожа. В этих развернутых ладонями вверх руках клубилась такая сила, что она оттягивала руки Интегры к земле. О, господи, не без веселья думала она, ведь я же сейчас просто… просто — что? Полисмен побледнел еще сильнее. Прицелился. Пробормотал что-то, пока Интегра вдруг ощутила тяжесть навалившихся на тело ее слуги ран. Он выстрелил не колеблясь — точно ей в лоб, на поражение. Интегра впервые в жизни поняла, что значит в полном смысле этого слова потерять голову. Кровь отхлынула от ее головы, она почувствовала, как хрустнула и вылетела кость, как вылетели из черепа мозги — но не почувствовала ни боли, ни жара. Только легкое головокружение. Только… От выстрела ее голова откинулась назад так сильно, что она ударилась зарастающим затылком о лопатки. Перелом четвертого позвонка тотчас же сросся, затянулась дыра во лбу, на место с жидким хлюпаньем встал выбитый выстрелом сустав. Полисмен, завороженный открывшейся его взгляду невообразимой картиной, застыл, примерз к своему месту. Интегра выпрямилась во весь не-свой угрожающий рост. Вместе с недоумением, рассеянным сонным, в ней горел гнев: как? Как он посмел?! Как он смог не убояться ее?! Она сделала еще шаг и занесла руку, чтобы вырвать пистолет, а вместе с ним — пальцы его держащие, руку по локоть. А потом вырвать его глаза, что так метко нашли цель. А потом сердце, которому хватило мужества!.. Следующий шаг дался Интегре с трудом. А потом… Потом тело Алукарда просто отказалось идти. Она напрягала все свои силы. Она затопала его ногами. Она начала орать, отвратительно, как она вспоминала потом, истерично визжать, понукая его идти. Под конец из глаз у нее потекли злые, отчаянные слезы — но тело Алукарда, о воле которого она почти успела забыть, так и не подчинилось ей. Все это время молодой офицер, страх и непонимание которого вьющаяся клубками вокруг Интегры Тьма жаждала поглотить вместе со смельчаком, которому она принадлежала, так и простоял. С пустым, как поняла Интегра после, магазином, он продолжал целиться в нее, не изменившись в лице, не отступив даже на полшага назад. Интегра топнула в последний раз — и одна ее нога пробила перекрытие лестничной клетки. Она застряла и долго, путаясь в многоглазой твари, которой она обросла, полах своего плаща, в руках, которые опять казались ей неловко длинными, и почти минуту не могла выдернуть сломанную ногу Алукарда из этой дыры и арматурных перекрытий, в которых та засела. Когда же у нее, наконец, получилось, она вдруг поняла, что плачет по-настоящему. От обиды, от злости и… «О, Господи», — вдруг заклацала она зубами, услышав пронзительный вой сирены за окнами. Только теперь, когда черная волна в ней и вокруг нее улеглась, когда тело Алукарда привычно поглотило Тьму, что была его частью и частью которой был сам вампир, она вдруг поняла, что натворила. Трезвым своим умом, умом патологической отличницы, не выносившей, когда обижают кого-то слабого, она осмотрелась вокруг себя и… Она успела только отвернуться от офицера, с изумлением наблюдавшего, как налетчик резко отвернулся от него и вдруг отменно проблевался. Все звуки, все крики, все приготовления к штурму вдруг разом навалились на Интегру. Запах крови и нечистот с первого этажа, запах дымовой гранаты, которую в панике рванул один из офицеров, порох и гарь. Оглушительная тишина после стольких выстрелов, стоны раненных, чей-то плач и неразборчивый бубнеж мегафона, гул дизельного генератора. Тусклый свет мерцающих от перебоев электроэнергии лампочек. И лицо этого парня, который от страха едва держался на ногах, но так и не отвел пистолет от ее лица. Все это сложилось в картину, к которой Интегра оказалась совершенно не готова. Развороченный участок — это ее рук дело. Это она все устроила. Это… «…об этом сейчас», — услышала Интегра обрывок фразы в своей голове. Она не знала, как долго Алукард пытался достучаться до нее, но в том, что она услышала, не было ни злости, ни осуждения. Алукард был елеен, почти подобострастен. Как лижущая руки собака, выпрашивающая кусочек с обеденного стола. «Не думайте об этом сейчас. Вы действовали вполне успешно и почти добились своего. Действуйте дальше», — с придыханием произнес он. Интегра прикусила губы, внезапно осознав, как мерзко, слащаво это звучит. Ох. Ой-ой-ой. — Прошу прощения, — промямлила Интегра. Снова у нее в руках оказалась шляпа, за которую было так удобно прятаться и которая так хорошо мялась в ее руках. Она «отросла» в этот раз сразу в ее руках, видимо, поняв ее настроения. — Прошу прощения, — прокашлявшись, произнесла Интегра тверже. — Мне нужна ваша помощь. Пожалуйста. «Время, — нещадно грызла себя Интегра, — как я могла забыть про время! Скоро ведь рассвет!» — Что? — не сразу ответил ей полисмен. — Какая еще помощь? О чем вы? — Мне нужно кое-что посмотреть. Это… так, где оно? Не в этом карма… так, и не в этом. И не здесь. Черт, сколько у него их... Ага… нет, не здесь, — забормотала она, охлопывая все многочисленные карманы плаща. Интегре показалось, что в прошлый раз их было намного меньше, и плащ решил «поиграть» с хозяином. Наконец, во внутреннем нагрудном кармане она отыскала ее — бумажку, переданную ей старой каргой Бриггс. — Мне нужен угонщик этой машины. Пожалуйста, — умоляя, произнесла Интегра, протянув клочок бумаги полисмену на открытой ладони. Он взял ее ,недоверчиво поднес к глазам и уставился на Интегру с недоумением. — Вы… вы все это… — Пожалуйста! — воскликнула Интегра. — У меня нет времени объяснять! Мне очень нужно имя угонщика автомобиля! И… ну… вы можете опустить пистолет. У вас пули закончились, — потупилась она, припомнив все доставшиеся телу Алукарда выстрелы. — Пожалуйста! — снова взмолилась Интегра и, не придумав ничего лучше, просто повисла у полисмена на рукаве всем весом. Когда полисмен не выдержал и согнулся, она обхватила его ногу и уставилась на него — практически снизу вверх, чуть не плача. Она так дрожала, что и мужчину затрясло вслед за ней. Много лет спустя Интегра думала, что он сдался только из-за абсурдности всей ситуации — полисмен забормотал, что все хорошо, что он понял, что он сейчас попробует как-нибудь помочь и не мог бы уже джентльмен отпустить его, потому что с него вот-вот сползут штаны. Подтянув ремень, полисмен нетвердой походкой, все еще крепко сжимая пистолет, направился на четвертый этаж. Интегра потрусила за ним, то тиская шляпу, то покусывая ее поля и слабо постанывая от стыда: о, Господи, сколько жизней ей понадобится, чтобы загладить свою вину! — Так, давайте-ка сюда ваш номер… ага. Чертова консервная банка не работает, — полисмен несколько раз пнул системный блок компьютера, шлепнул монитор и потратил добрых полминуты, чтобы загрузить рабочую станцию. — Простите, — робко обратилась к нему Интегра. — А как вас?.. — А? — отвлекся полисмен, быстро что-то печатая. — Зовут, в смысле? Сержант Серас. Виктор, если угодно. — Виктор, сержант Серас, сэр, большое вам спасибо, — с чувством произнесла Интегра и с таким же чувством пожала ладонь Виктора, в которой все еще был зажат пистолет. Виктор вытаращил глаза и едва не заорал, но сдержался в последний момент. — Ит-так, — прокашлялся он, потряхивая покалеченной ладонью. — В базе данных угнанных машин ваш автомобиль не значится. — О-о-о, — упавшим голосом произнесла Интегра. Это же полное поражение! — Но для вас это даже лучше, — заметив ее выражение лица, попытался подбодрить Виктор. — Найти угонщика куда сложнее. А у вашего автомобиля есть владелец. Что несколько странно, — пробормотал он. — Если я правильно понимаю ваш род занятий… Не сразу Интегра поняла, насколько сильно ей повезло — не первый раз за ночь. Прав был Алукард — ее похищали дилетанты, пусть и опасные в своем стремлении наносить добро и справедливость. Будь это профессиональные террористы… — И кто владелец? — уточнила Интегра, перегнувшись через плечо Виктора. — Одиозная личность, — нахмурившись, произнес сержант Серас. — Трой О’Мэйли, Кирпич Мэйли. Много лет промышляет контрабандой и подпольными боями, но доказательств нет. Прячет концы в воду, находит свидетелей вперед Скотленд-ярда и отправляет их на корм свиньям. И всегда хорошо подмазывает кого сле… постойте-ка, — встрепенулся Виктор Серас. Теперь уже он схватил Интегру за руку. — У вас что-то есть на него? На Кирпича?! Неужели сукин сын хоть где-то спалился? — Я полагаю, да, — сдержанно ответила Интегра, пытаясь разжать мертвую хватку сержанта на своем рукаве. — Где? В чем ублюдок замешан? Мне нужен ответ, вы… — Вы очень мне помогли, — взяв его руку в свои ладони, сердечно произнесла Интегра, тепло улыбнувшись. Сержанта от этой детской улыбки, в которой сияли острые, как ножи, клыки, слегка передернуло. Он долго еще видел ее в кошмарах. — И простите, пожалуйста… ну, вот за это… и вот за то, — указала Интегра за окно. — А еще за это. — Я вас не… Сержант Виктор Серас не договорил. Интегра постаралась максимально смягчить удар, но Виктора все равно госпитализировали. Не зная, будет ли полисмен отвечать правду, когда ему будут задавать вопросы, она решила подстраховаться. Пусть лучше он обрисует ее как страшного и беспощадного громилу, чем окажется соучастником такого кошмарного преступления. Она уложила Виктора на пол как можно более живописно. Подумав, вложила ему в одну руку дубинку, а в другую — пистолет, чтобы он наверняка выглядел как оборонявшийся. Напоследок она выдернула штекер, чтобы не оставлять никаких следов на экране монитора: глаза Алукарда хорошо запомнили всю информацию, в том числе адрес самого Кирпича Мэйли и всех его многочисленных складов: по «белой» информации он торговал свининой собственного производства с Ливерпульским портом. Интегра готова была на что угодно поспорить, что Алукард в ее теле застрял на одном из них, но ей нужно было знать точно. Не метаться же через весь город, но и время, время! У нее осталось — сколько? Полчаса? Двадцать минут? Интегра услышала звуки глухих ударов и шипение. В кабинет, где она сидела, начал медленно сочиться какой-то едкий газ, от которого она с досадой отмахнулась: Алукарду было бы наплевать и на более ядовитую заразу, что там какой-то… слезоточивый, если верить телу сержанта Серас, газ. Она решила уйти тихо, не подняв шума. Быстро пробежав по коридору, она нашла дверь в мужскую уборную, скользнула туда, выдернула из стены сперва один писсуар, затем второй — и завалила ими дверь, украсив все это сверху одной раковиной. Осторожно, по стеночке, она обошла какого-то несчастного сотрудника полиции, который от одного ее вида начал икать и трястись. Интегра открыла окно и аккуратно выглянула в него: штурмовой отряд полиции был увлечен выламыванием немногих уцелевших дверей и перекрикиваниями. Что ж… Во второй раз летучие мыши вели себя смирно и спокойно. Интегра, коротко очертив круг вокруг изумленных полисменов, уверенно взяла курс на восток.