... И я бы умер посреди Рая

      Мне иногда кажется, что будь я на пару-тройку лет моложе, то не одобрила бы подобного решения. Хотя кто бы вообще спрашивал.       И дело тут даже не в переосмыслении.       Когда родные и близкие заставляют младшего члена семьи съесть все овощи на тарелке, до последнего расточка, потому что это “полезно для здоровья”, данная программа поступает в определённую секцию мозга. Как жесточайшее наказание, и оставляет свой отпечаток. Но с мясом такое дело проходит у каждого начинающего едока по-своему. Сначала это просто что-то ароматное и тёплое. Жилистый кусок аппетитно приготовленного мясного продукта, целого блюда, отдельное произведение искусства из, исторически укоренившейся в обиходе, кулинарной книги, помещающийся на тарелке. Нам может быть приятен даже тот факт, что взяв его в рот, следующим по шагу действием придётся жевать. Долго, тщательно. Сладкое чувство оправданных усилий, возникающее в ротовой полости вместе со слюной. Упорными рефлекторными действиями мы преодолеваем, чтобы потом проглотить и растворить в себе. Может, с видоизменённой жесткостью, разрывая ткани своими зубами. Играючи показывать свои прорезающиеся рудиментарные клыки. Небрежно капая сочащимся жиром на материнскую скатерть и собственную одежду.       В процессе приготовления теряется всякая мысль о первоисточнике. На тарелке могло лежать, по сути, то же самое: бездыханная туша пушистого кролика, неощипанная от перьев курица, телячья голова с вываливающимся наружу языком, выпотрошенный молодой ягнёнок. Ещё некоторое время ранее содержимое тарелки легко можно было бы счесть полноценным членом семьи. Как кошку или собаку, нежно трепать за ушком, улюлюкать. Но последним признаком заинтересованности в этом становится пустота стекляшек-глаз. А то и полное их отсутствие, от чего на сидящего смотрит сама темнота их впадин черепов. Всё зависит только от родительских кулинарных изысков. Но кто на тот момент времени вообще мог предупредить меня. Дать мне знак. Малейшую предпосылку. Чтобы выжить, нужно быть внимательнее.       Цена детского восторга и озорства при игре в хищных животных, сидя за обеденным столом, состоит в самом процессе. В школьные годы мы можем закрыть на ключ свою непроизвольную осознанность. Неумело взяли под контроль свои потаённые желания. Однако, не переставали считать себя выше окружающих. Мы мысленно точим зуб на их слабости. Вожделенно глотаем скопившуюся слюну. Толкаем вниз по горлу иллюзорный комок прожеванной идеи о том, как было бы замечательно разобраться со своими обидчиками раз и навсегда. Без последствий и порицания. Оголённая плоть, душа нараспашку, перемываем, давно посчитанные, косточки. Чем более редким считается зверь, тем больше на него найдётся охотников. Ты даже можешь быть не один. Не обязательно рождаться с определённым набором качеств, чтобы голодные взгляды бесстыдно наблюдали, отделяя кожу от мышц.       Борьба за оценки переросла в соревновательное коллекционирование скаутских нашивок за всевозможные достижения. Начиная разучиванием речёвок и заканчивая умением ставить палатку за считанные минуты. Самая беспорядочная деятельность становится очередной борьбой за внимание, за влияние. Потому что, что ни делается в этом мире – всё делается ради любви. А любовь кровожадна в любых своих проявлениях. Можно купить если не всё, то очень многое. Каждая мельчайшая подробность о товаре на обратной стороне упаковки капает драгоценным процентом к себестоимости. Нетрудно высчитать себестоимость того же мяса, которое лежит в морге морозильной камеры любого супермаркета. Цена корма, цена оборудования, работа мясника…Беспристрастно проходимое мимо, приевшееся взгляду и вошедшее в обиход. Иное дело, когда речь идёт о впечатлении. Что можно положить в память. То, что лежит за душой.       Вот я смотрю на крупно и небрежно нарубленный лёд, покрытый различными вырезками мягкой на вид розово-серой материи. Течения жил, белые островки жировых отложений, грубо обрубленные костяные мосты. Но стоит мне моргнуть, как … ничего толком не поменяется. Всё такие же мягкие ткани, при правильном приготовлении которых выпаривается вся органическая влага. Привлекательно дребезжащее и скользящее в руках, что-то сродни близкое по ощущениям, постепенно уменьшается, твердеет, покрывается корочкой. Есть здесь и место сюрпризу, как кому-то из сидящих за столом попадается лотерейный билет в виде капельки крови. Это очевидно, потому что брезгливый вопль сложно не уловить. Не хватает только требовательного удара кулаком по столу, для того, чтобы подчеркнуть преступность и непростительность такого отношения с товаром, за который уплачены немалые деньги. Льются извинения, блюдо доводится до готовности. А то и вовсе сгорает до угольков. А затем… Даже не разобрать чавканья. Особенно, когда ожидание было разбавлено гневом, эмоции заправляются бальзамическим уксусом зелёного салата и алкоголя, увлечённость процессом слишком велика.       Мы боимся крови, всячески избегаем её, не выносим и мысли о том, что она покинет тело. Омерзителен для нас тот факт, что кровь может существовать где-то вне наших тел. Однако, далеко от средневекового процесса переливания крови не ушло навязывание привычек. “ - Мы с тобой одной крови! Или ты не моя дочь?! Если в тебе течёт та же кровь, что и во всех членах нашей семьи, то ты ПОЕДЕШЬ с нами. И это даже не обсуждается”.       Без подобных фраз не обходилось ни одно застолье. Каждое такое мероприятие воспринимается как поход к дантисту. Что бы ты ни делал, как бы ты ни жил, ты всегда делаешь это неправильно. Малейшей искры противоречия хватает, чтобы глава семьи вновь напомнил о долге и обязанности. Все за столом не обязательно просто кровные родственники. Это часть общины. Это целая сеть, связывающая не только генетически. Родословная потомственных охотников. Чуть ли не у каждого мужчины в поколении есть связи в охотничьих клубах. Потому что чтобы иметь хоть какой-то шанс на выживание – нужно держаться стаями, копить и приумножать опыт, а следовательно – повышать ставки, искать добычу покрупнее. Целая череда знакомых, друзей, любых возможностей, так или иначе упирающихся в охоту на животных. Все, кто был вовлекаем в семью, по причине бракосочетания, вынуждены были мириться с закостенелыми причудами старших. Удивляло, как эти выходцы из мезозоя умудрялись сосуществовать с внешним миром. Если даже свора охотничьих псов была в большем почёте и заботе, нежели собственные дети. Радость, когда с детства вместо няньки к тебе приставлена целая стая собак, разбивается, стоит главе семьи начать путать тебя с четвероногим другом. Вот ты слышишь, что он зовёт тебя по имени из другого конца дома. Но стоит тебе появиться в проёме, как сталкиваешься с его тяжёлым взглядом из-под бровей. Звали не тебя, а собаку. А что тут поделать, когда тебе дали имя как кличку охотничьего пса. Досадно это признавать, но так со всеми детьми в нашей большой семье. Ты считаешься её частью формально, но чтобы тебя приняли за человека, нужно демонстрировать свою зрелость. Непоколебимость в действии на полигоне, на выездах, на заготовках. Тот случай, когда ремесло предков в современных реалиях не принимает облик одомашненного “увлечения”, а продолжает быть Даром. Это сила и угроза. С рождения ты впитываешь запах пороха, горящих еловых ветвей, машинного масла, звериных испражнений и сладкого дыхания смерти.       Сейчас, когда безымянный маленький силуэт держит руки близ огня, пестрящая звуками и ощущениями, картинка в голове вызывает только нервный смешок. Дыхание сбивается, встаёт поперёк между устоявшимся ритмом сердцебиения. Тело сглатывает скопившуюся слюну и с ещё большей внимательностью продолжает следить за горением костра. В сгорбленной фигуре, даже будучи облачённой в безразмерную походную экипировку, можно отличить женские черты.       - Холодно, блять… - вслух проскулил хриплый голос из-под приподнятого воротника куртки. Выжми она из себя ещё немного сил на голосовые связки, и нескрываемая претензия пронеслась бы между столпотворением стволов, взметнулась бы вверх, к самым верхушкам многовековых сосен, которые своими пушистыми лапами скрывали её существо от всего окружающего света. Превратившись в один комок беспокойных мыслей, сложно, но можно быть уверенным, что подобный бубнёж останется между источником звука и землёй. Уже не говоря о том, что он никому не будет интересен. Бунт остаётся в мгновении. Ещё немного и от него не осталось и следа. От него разлетаются редкие искры. Мерцают на фоне тьмы и бесследно исчезают. Нужно ли быть рождённым во плоти, уметь потакать прихотям или просто быть нужным в своём безмолвии. В это мгновение никому нет дела. И вряд ли будет в следующие тысячи таких же мгновений.       Едва ли солнце опустилось за горизонт, как стужа бесстыдно начала скрестись своими когтями в суть всего живого или хотя бы просто дышащего этим холодом, касающегося его губами в невесомом поцелуе. Через горло, через слезящиеся от едкого дыма глаза, через свежую рану.       Будь она всего на несколько дней моложе, то не оказалась бы в такой глуши. Последним тёплым местом в закромах памяти остался уютный паб на окраине города. Всё предполагало пришествие очередного пустого выходного дня. Никаких планов опосля, знакомые друг другу лица оставили разговоры в стенах заведения. Плохо освещённая улица, глухие закоулки, абсолютно безлюдные тротуары, мрачнеющие витрины закрытых магазинов, возвращение в одиночку, лёгкое головокружение от выпитого в неопределённых количествах алкоголя, на часах уже давно за полночь. Даже в звуке тока линий электропередач возможно уловить помехи. В позвякивании ударяющихся о стекло ночных насекомых. Настолько нереальной может быть городская тишина. Относительно недалеко до университета. Чтобы расслабиться с друзьями – самое то, обычный досуг, чтобы нетрезвым умом воспринять сказанное в штыки, разругаться и вовремя уйти. Чтобы выйти наружу без единой мысли о возвращении. И чтобы никто не побежал за ней вслед. Чтобы по своему обыкновению остаться одной. Ни один из собеседников не вышел за ней. Хорошее место, где наливают чуть ли не дворняге. Царство вседозволенности. Возможность посидеть допоздна, прийти домой и сразу забыться сном, чтобы после проваляться до полудня. Золотая середина между квартирой, учёбой и работой. Но так далеко от места, которое когда-то было принято называть “домом”. На расстоянии нескольких штатов от места, где она с криком появилась на света. С криком разорвала все связи. А сейчас и подавно. Помнится только тусклый свет фар, отбрасывающий вытягивающуюся тень шатающегося силуэта. Медленно рассекающий густую тишину автомобиль. Тонированные стёкла. Всё как в замедленной съёмке. Машина неестественно плавно сбавляет ход недалеко от бредущей. Она в состоянии уловить его боковым зрением, чтобы не упасть на проезжую часть. Чувствует этот единственный движущийся объект всем телом. Но, возможно, это просто кто-то только вернулся домой. В такой поздний час. С шорохом опускается стекло. Щёлкает замок багажного отделения. Урчанием отдаётся трение колёс, означающее выход из статичного состояния, жмётся к полу педаль газа и набирается скорость. И снова тишина. Спящая окраина продолжает гонять воздух по сосудам пустых улиц. На этот раз без пешеходов.       В тот момент она растворилась. Исчезла для друзей, с которыми выпивала в тот вечер, для коллег, для знакомых, для города, в котором она была чужой. Больше ничего и не нужно было. Однако…       -И последний вопрос: К кому бы вы хотели отправиться домой? – Ведущий просто застал врасплох. Как КУДА? В одном из тех трёх направлений, чьи голоса она слышала. Которые начали торговаться, но потом, почему-то, большую часть времени просто смотрели. Фигура, намеренно плохо освещённого, скандирующего, всё это время уверенно задавала вопрос за вопросом. Похоже ли это на непрерывные тычки палкой: “Ты девственница? Можешь выполнять приказы? А сколько ты стоишь на самом деле? Любишь активный отдых? Походы? ТЫ БОИШЬСЯ?”. Но девушка лишь больше терялась: тушевалась всем телом в постамент, нервно подёргивала ногой, беспорядочно бегала глазами от одного блеклого элемента однотонного окружения к другому. Сомнения перетекали из одного в другое, вплоть до того, что она начинала сомневаться, знает ли ответы на такие элементарные вопросы о себе самой. Последствие транквилизаторов, буйной до неудобства ночи, выпитого спиртного и элементарного непонимания. Удивительно, ведь будь она куда более многословной, или хотя бы просто голой, то в неё можно было хоть по какому-то поводу начать бросаться деньгами. Ни один из голосов не казался ей мало того что знакомым, так ещё и внушающим элементарное щенячье доверие. Это что, телешоу? Как такое забудешь. Этот аукцион.       Язык беспокойно заелозил в коробке челюстей. Терпение было потеряно и воспользовавшись последней возможностью заявить о себе выкрикнула:       - ДА ПОШЛИ ВЫ ВСЕ НАХУЙ!       - Ох ты Божечки… - спустя пару секунд в стороне уловим издевательски заигрывающий голос шоумена. В полумраке софитов едва уловимо возбуждённое касание большим пальцем по собственным губам. Ему даже не нужно говорить в микрофон, чтобы в замкнутом помещении эхо перекричало даже шум вентиляции. Весёлая фоновая музыка подобно заевшей пластинке держала атмосферу в непринуждённом состоянии азарта. Но находящейся в связанном состоянии девушке было совсем не весело. Кругом серые стены и три чернеющие дыры окошек. От них не отвернуться.       - 120! – возник острый голос из окошка, загоревшегося красным. Цветная лампочка при этом заявлении осветила силуэт. Похоже, он первый вышел из ступора, чтобы выхватить инициативу в свои руки. Или просто проникся идеей единомыслия, строптивого отношения к столь серьёзному, по причине запретности, мероприятию, что решил поддержать вкладом в это безумие. Однако, уверенности это не придавало от слова совсем.       - 130. – осаждает его повышение ставки от зелёного окна.       -Да ладно тебе, старик! – похоже, разгорячённый юношеский голос был не в восторге, что ему ставят палки в колёса. – Ты даже не разберёшься что с ней делать! 140!       И снова спор оказался в подвешенном состоянии. Они умудрялись пререкаться так, будто предмет их споров не просто был подобран с улицы, а являлся раритетом. Ясно было одно, речь идёт о самых настоящих деньгах, и причём немаленьких, что даже толком не упоминается ни валюта, ни точное количество нулей. Казалось, что за стенами этого вольера их словесная перепалка продолжается. Особенно, если они видели друг друга, приблизительно знают, с чем или кем имеют дело, распоряжаются своей свободой как могут. Если ещё не оставили своё место зрителя, плюнули на пустую трату.        Это всё потому и ради того, что ведущий дал ей характеристику как “здоровая, свежая и в полном расцвете сил”. Уморительно, если учесть, как часто та сама сетовала на скачки давления, проблемы со сном, частые мигрени, затяжную усталость. Громкий маркетинговый ход, для того, чтобы продать вчерашний хлеб или лежалый фрукт. Но чтобы давать такую характеристику, пока что живому, человеку, за непостижимым значением.       - 640.       Это даже приблизительно звучит на много больше, чем любое число ранее прозвучавшее.       - ЧТ-?! – ещё немного и из красного окошка повалил бы пар, стекло бы покрылась испариной, а стоящий за ним молодой человек готов был пойти с кулаками. За такие действия, должно быть он достоин возмущения. То, какого он о себе был мнения даже не нужно догадываться.       Мягкий голос из синего окошка между противоборствующими сторонами разразился неестественным хохотом. Похоже, что такое развитие событий удовлетворило и его. Третьему или скорее третьей стороне явно не было до объекта торгов никакого дела, но сам факт, что человек из красного окошка уйдёт с пустыми руками, откликнулся торжествующим злорадством. Даже по скованной прошлась прохлада облегчения от того, что она не “достанется” тому вспыльчивому типу.       - Я услышал 640! Кому-нибудь ещё есть что добавить? Хах… – ПРОДАНО! Моему сильному другу в зелёной стороне! Мы подготовим товар к транспортировке… - Слова становились всё тише и менее различимыми. Транспортировку? Куда? Что я сделала не так? Музыка, споры, простодушная хитрица ведущего, возмущения красного, гомон аплодисментов, лязг цепей. Что-то сильно укололо в районе лодыжки. Хотелось нагнуться, на сколько это было возможно, чтобы выяснить причину. Замкнутое помещение идёт кругом. Сил хватает только на то, чтобы перевести взгляд на пол, прежде чем потерять сознание       Первым ощущением, что пришло после длительного провала в себя, был холод, целующий ладони и даже лицо сквозь мешковину чёрного пакета. И именно низкая температура остаётся неизменным спутником по сию минуту. Дрожь вдоль позвоночника, подобная барабанной дроби, когда выбегаешь из дома со страшным скандалом. Не оборачиваешься на крики и брань. И уверена в том, что это самое правильное, что могло произойти. Это ощущение правоты, которое бьёт в голову ошалелым возбуждением и блаженно, подобно прибою, омывается прохладой улицы. В этот же момент, оказываешься в положении лёжа животом на рыхлой земле, по-прежнему обездвиженной и ослеплённой. Слышишь тяжёлую поступь. В своём направлении.       - Кто вы?! …Что вам нужно?!       - Похож уже пришла в себя, хех? – Грубый мужской голос выдаёт себя со стороны. Неподдельно заинтересованный малейшим признаком сознательности. Как наждачкой по позвоночнику проходится смешок. Нельзя сказать наверняка, но он стоит рядом в одиночку. И это может только показаться … Подошва больших ботинок, в которые почти что сопит участившийся ритм дыхания. Шаг за шагом вырисовывает круги у лежащего тела. Этого почти не слышно, но от каждого перемещения поверхность будто прогибается. На ней удивительно мягким образом лежится. На ней тело ломит, как от длительной качки. Даже через ткань пахнет прелостью и хвоей. - Костюмчики выдали тебя с именем. Харлоу, правильно?       “Это он говорит о моих документах? Может меня ещё можно найти?”. Она непроизвольно дёргает головой, кое-как выражая согласие с последним, что только осталось известного.       - В любом случае, мы его и оставим. Зови меня Мэйсоном, если разговорчивая. А сейчас буду снимать с тебя повязку. Поднимайся.        У неё только пару минут назад вернулась возможность распознавать. А вскочить по приказу и того хуже, кажется невыполнимой задачей, если не брать в расчет её жалкую червеподобную возню. Такое бывает только в фильмах. Да и не похоже это было на угрозу. Попробовать, конечно, стоило. Но что если собеседник не зря держал тело всё это время в связанном состоянии. В положении лёжа, тем более. Лучше не торопиться.       - Проблемы? – он совсем близко. Сказанное дошло до неё за секунду до того, как большая ладонь схватилась за заднюю часть одежды и так же резко оторвала корпус лежащей от приятной опоры. С чего девушка резко вздохнула от неожиданности. Мгновение и земля уже под ногами. Её быстро и неизменно поставили, как и требовалось. Значило ли это, что с любыми протестами будет покончено таким же образом. - Угу, так-то лучше.       И стоило ему стащить ткань … С непривычки солнечный свет оказывается кислой отравой для глаз. И без того шаткие конечности спотыкаясь ловили равновесие, одна рука искала опору подле себя, в то время как другая прикрыла глаза от столкновения с предстоящим неизвестным. Постоянная темнота заканчивается там, где открывается… лес. И единственный живой человек перед глазами. Сердце пропускает пару отчётливых ударов, подскакивает к горлу. Первый взгляд действительно даёт объяснение тому, как с лёгкостью можно поднять человека.       Этот мужчина…, Мэйсон, … создаёт ощущение полнейшей неприступности. Высокий рост под два метра, самое очевидное тому подтверждение. Хуже того, он был огромен сам по себе. Стоять на расстоянии от него было одним. Совершенно другим делом, касается возможности уйти от этого здоровяка, если тот придёт в движение. Это как лавина. Останется просто лечь и смириться с судьбой. Такое чувство, что одного движения руки хватит для него, чтобы пресечь любую, даже самую резкую, попытку сопротивления. Расстегнутая куртка с овчиной, поверх обычной клетчатой рубашки, сейчас считающиеся верхом старомодности, усиливали ощущение приближающихся заморозков втрое. Верхняя пуговица небрежно расстёгнута, будто это главное подтверждение убеждения – даже в таких местах как это можно чувствовать себя “комфортно”. Если, конечно, выделяющееся брюшко и выглядывающий густой волосяной покров на груди не служат в качестве обогревательной подушки.       - Мхмм. Поздноват мы в этом году.        Слова даются ему в тягость. С рубленым акцентом человека, привыкшего вести себя как можно незаметнее, как бы иронично это ни было. А тем более, сейчас, когда в момент первого столкновения, пока он пытался вывести разговор как инициатор, девушка назло предпочла замолчать совсем. Даже бегло, пока она пытается понять, где находится по ближайшему окружению, проскальзывает перед глазами как что-то грубое и неподвижное. На лице собеседника. Широком и внушительном, на котором брови даже в расслабленном состоянии образуют хмурый бугорок морщины между. На других же участках тёмно-русых волос и бороды проступает явная седина. На старика он был не похож. Скорее, всякого дерьма повидал. Многое можно сказать, построив на гадании, но глаза…Взгляд зелёных глаз держится точно на девушке, не спуская из виду и малейшего её действия. Ему, в отличие от прибывшей, не интересно окружение. Не нужно точно знать где, главное - зачем. По какому поводу. Ему интересна она. Гордость и довольство. Он всего ничего осмотрел её с ног до головы, после просто принялся воспринимать картину целиком. Некое хозяйское отношение.       - Твоя задача – выжить. - Взгляд стоящей напротив собрался воедино на нём окончательно после услышанной фразы. Это собственническое удовольствие от владения и, наконец, пользования. Причина едва уловимой улыбки в его голосе. - Горы это опасное место, понятно?       Вот так инструктаж по технике безопасности!       Нет, он явно чего-то недоговаривает. Недоговаривает отдельные слова, не то, что фразы. Знает больше, чем говорит. Но если судить только по манере речи - говор человека, который не привык к формальной речи, в противном случае он говорил бы ещё медленнее, почти прожевывая всё. Не привык церемониться. Разговоры без дела, без цели, не касающиеся, его утомляют. Вот таких людей она точно могла вспомнить на определённом опыте лет. Таким был её родной отец, человек постоянной охоты. Который гнался в своих словах за тем, что было интересно. В ином случае это даже не удостаивало титула его внимания.        “- Это неправильно! Мы не обязаны делать это постоянно. Это… как… дикость!       - ЭТО ЖИЗНЬ, ДУРА! Мы близки к такой привилегии, а ты ещё нос умудряешься воротить?”       Чуть поодаль брошен сто раз проклятый походный рюкзак. Этим же завершающимся днём его насильно надели ей на плечи большие мозолистые руки. “ – Тише, тише, держу”. Але-оп! И она уже стоит. С рюкзаком с припасами, продетым через плечо.       Перед тем как успело стемнеть, она в приступе паники неоднократно выворачивала его вместе с содержимым наружу.       - ЧТО ЭТО ЗНАЧИТ?! – Кричал женский голос где-то в глуши, когда неестественно розовый закат только-только впитывал глубокую чернильную синеву, чернел и становился дырявой ночной пеленой. Среди порогов валунов дребезжал мелкий ручей. Клокочущий поток, беспристрастно бегущий мимо, куда-то вглубь зарослей.       Такой возможности у Харлоу не было все те годы жизни в канве таких же занятых тугих, душащих стежков, переплетающихся в серой городской картинке. Фальшиво поехавший фальцет, то ли от боли в горле, то ли от льющихся бесконечным потоком слёз. Воздух колотит туда-сюда, в лёгкие и наружу поршневым двигателем. Слышится непреклонный треск ниток. После нескольких неудачных попыток закрывать и открывать заново заевший замок-молнию, грязные пальцы начали из оставшихся сил рвать швы. Не столько даже растерянность оказывает своё воздействие, сколько злоба распирает изнутри. С отзвуком выпавшего содержимого пришло и прояснение. На прозрачное дно опустился поблёскивающий лезвием карманный нож. В истерике пнув от себя надорванное подобие мешка девушка бессильно рухнула на колени. Но тут же завопила от боли в ноге. Как можно скорее закрыла рот руками, пока слёзы подобно редкому ключу, протекали сквозь её окаменевшие пальцы.       - А теперь…- мягкая улыбка, едва различимая за густой растительностью на лице, расширилась, расплылась. Издала свист в последнем слове бритвенным оскалом. Он достал что-то позади себя. Руки подняли в боевую готовность арбалет. Тяжеленный механизм, прицел которого был направлен в сторону собеседницы. – БЕГИ.       Стоило только издать лишний писк, как болт с треском очутился прямо за её спиной. Совсем близко. Чтобы с лёгкой погрешностью или лишним чихом попасть в плечо или прямо в голову. Щебет птиц обрывается беспорядочным гомоном и хлопками крыльев в вышине. Но для предполагаемой мишени этого не слышно. В ушах лишь пронзительный писк, будто в колокол ударили. Ноги подкашиваются. Как по команде девушка падает на рыхлую землю от хруста болта, вошедшего в ствол. Хотела было попятиться назад. Вынудив себя открыть зажмуренные от момента неожиданности глаза, первым же делом замечает новый болт. Уже надёжно лежащий на очереди. Хватает, чтобы ноги по своей воле пустились в движение. Мужчина поворачивается, не выпуская её из прицела. Последнее, что она успевает заметить – свет полуденного солнца, вышедший из ленивых облаков, и такой же воображаемый отблеск безумия.       “Должно быть, отец очень хочет меня увидеть. Кого я обманываю. Хочет сразу вернуть домой. Авось, думает, набегается. Нерадивая. И приползёт. Обратно. Это клиника. Выстраивать похищение человека. В другом штате. Целый спектакль. И всё ради чего? Чтобы снова преподать жизненно важный урок? Столько лет. Спустя…”. Вывалившись из лесной части на открытую местность. Поляна. Пёстрая, от изобилия разных трав, местность, где солнечный свет возвращает возможность различать цвета. Особенно после однообразного, тёмно-серого густолесья, которое рябит в глазах как голографическая картинка. Внушительная высота канадских гор, безусловно, зрелище. Белоснежные вершины скрыта где-то за облаками, марево туманов и ранние снежные тучи надёжно согревают её многовековые бока. Коротко и понятно говоря: вдали от цивилизации. Открывающиеся взору картины созерцания, благоговения и поиска душевного уединения. Но чтобы они становились ещё и испытанием.       После развоплощения, чарующий образ окажется самой обыкновенной могилой. Осознание жмёт на тормоза, и тревога переходит в одышку. Взявшие сложный разгон ноги пролетают ещё пару метров, прежде чем остановиться. Разнотравье спокойно колышется от образовавшегося ветерка. Было пройдено совсем немного, оно буквально пролетело перед глазами за считанные секунды. Харлоу не так далеко от единственного живого человека в этом месте, которого она со страху умудрилась оставить позади.       Однако, именно отсутствие каких-либо звуков погони стало первопричиной: девушка оборачивается всем телом в том направлении, откуда она только что выбежала. Где-то там за ней должен идти предполагаемый наёмник. “Хочет проверить, не растеряла ли я навыков. Та ещё семейка. Лучше способа, чем просить отцовского товарища по хобби бегать за мной сломя голову по лесной глуши не придумал? Которому даже доставляет удовольствие вживаться в личину психопата, устроившего охоту на случайную девушку средних лет. Купленную за деньги на аукционе? Бред какой-то. Да ещё и в такое время. Чем дальше, тем больше осень лютует, поэтому тут без вариантов, ничего долго не продлится. Это даже в городе чувствуется. Или старый теряет нюх. Сукины дети, все потеряли … не только нюх. Но и страх. Чушь. У него маразм, не иначе”.       - Зачем вам это?! – выжимает из себя оставшуюся гордость. Даже кончики ушей покалывает от того, насколько безрассудной кажется ей эта затея. Сейчас она не в том положении, чтобы ставить условия, но именно уверенность способна поставить противника в тупик. Это же очевидно. Привезённая диковинка громко набирает полную грудь воздуха, широко раздувая ноздри. Собирается сказать следующую фразу громче. Чётче и убедительнее. Она всё поняла. Стекающая со лба капля пота – единственное, что выдаёт растерянность. Всё произошло слишком резко, а она тут же бросилась наутёк как трусливая косуля. Что-то идёт не так. Даже птиц больше не слышно. Неужели он пошёл в противоположную сторону. Всё определённо делается ради того, чтобы сбить её с толку. Или только она так думает. Это должно быть недоразумением. Должно было быть им.       - Это мой отец вам заплатил? Мы можем разобраться со всем без этого – “пафоса”, деньги останутся при вас, только послу…- Не успела она договорить, как на мгновение всё перед глазами выходит из фокуса. Темнота среди белого дня. Тело делает непроизвольный тяжёлый шаг назад, как от столкновения. Давление со стороны леса выбило из равновесия. Руки машинально обхватывают место, которое по нарастающей приносит к мозгу целую волну боли, как от разорвавшегося снаряда. Зрение поддаётся и возвращается. Взгляд опускается вниз. Прямо из бедра торчит арбалетный болт.       Широко раскрытые глаза таращатся, голову мотает во все стороны – в поисках источника выстрела. Шоковое состояние отступает так же нещадно, как и нахлынуло до того. Раненая не выдерживает и разражается истеричным воплем. Больше подобный плачу умирающего животного, он проходится по округе. Нечеловеческий крик продолжается даже в тот момент, когда девушка спотыкается. Захлёбывается им, икает от преизбытка. От каждого движения мясо пульсирует, обволакивая кровоточащее острие, плюющийся кровавый ключ. Где-то далеко за стволами можно было уловить признак движения. Расстояние достаточно большое, чтобы предпринять попытку скрыться. Разглядеть широкий силуэт вдалеке сложно, но возможно. Тёплый отблеск металлического механизма. Или это нескрываемые ряды острых зубов, самодовольная ухмылка.       Без огня любое действие будет даваться с особым трудом. Тело пощипывало от мельчайших движений. Кажется, что кровь замерзает прямо в жилах. Каждый вздох даётся болезненно. С трудом проталкивается внутрь. Ещё немного и от давления можно будет умываться собственной холодной кровью, выходящей через нос. Ночью спать становится ещё рискованнее. Какими бы угрозами ни исходило иссыхающее горло, но возможность уснуть и не проснуться – это слишком, даже для человека в её положении. Не сказать, что щедро предоставленная одежда сильно спасала от лютых перепадов температуры. Однако, теперь продувается не только синеющая кожа, но пробитая болтом внутренность. Будто через эту дыру выходит вся её жизнь. Создавалось такое ощущение, что порванная и впитавшая в себя кровь штанина стала неподъемным грузом. Ногу приходится буквально волочить, особенно если не сбавлять темп. Дрожащие руки так и тянутся к импровизированной перевязке. Расчесать бы эту дыру до новой крови, найти бы эти залежи. Потому что тёплая жидкость может согреть руки…Это плохая идея, от которой стоит воздержаться. Зубная эмаль растирается в едва ощутимую на языке труху, челюсти колотятся друг от друга от холода, а нервы пытаются сомкнуть как можно крепче, чтобы не умереть от боли. Даже не понять где грань лучшего из зол: холод, который действует как анестезия или тепло, которое так желанно для жизни. Не говоря уже про тщетные попытки подремать. Сколько бы девушка ни сидела начеку, страх только разрастался. Присутствие чего-то постороннего чувствуется каждым волоском. Оно множится, улавливается каждой клеточкой, от того всё внутри начинает дрожать с большей силой. От того она оглядывается, крутит головой по сторонам с точностью в минуты. Лишь бы не снова.       Всему есть воля случая. Когда пуля пробивает ткани навылет, когда только задевает и даёт возможность добыче скрыться в листве, когда дробит кости так, что потом приходится чертыхаться и выбирать осколки из мяса, когда ошибаешься в расчетах и попадаешь не в того, когда природа оказывается самым страшным соперником. Всякое возможно. И ничего нельзя списывать со счетов.       От собственных мыслей треску языков пламени вторит дерзкий щелчок языком по нёбу. Это было близко. Но она целилась совсем не туда. Далеко не туда.       Иногда кажется, “будь я на чуточку быстрее, собраннее, умнее, сильнее…”то всё было бы совсем иначе.       Это была её сознательная попытка подстрелить близкого человека. Метафорически, но всё же родственника, в конце концов. И чем это ей обернулось. Какими бы ни были воспитательные методы, у каждого они свои, но именно они сделали из Харлоу ту, кем она является на данный момент времени. Она изначально делала всё, чтобы поспособствовать этому. Это не приговор. Это всего лишь цена, которую предстоит заплатить.