... И я бы умер посреди Рая

      Молниеносно проскакивает ощущение. Пробивает насквозь. Со щелчком слетает предохранитель. Незримая чека осталась в ладони. Потому что, оказывается, она не мертва. Сердце ещё не разорвалось, а только спасительно набрало оборотов. Переваренные за секунды эмоций, процессы, варианты. Ей не уйти далеко.       Первые пару шагов бесполезного отступления она хромает, будто учится ходить с нуля, ломано сгибая колени. Как если бы страх запросто отнял у неё это знание.       Продолжать идти вперёд. Прикованная к той стороне, откуда вылетел снаряд. С каждым последующим движением, её без передышек взводит на рывки крика. Выдыхает из себя последние капли агонии. Или пытается отпугнуть своим жалким существом.       Заикающийся голос перестаёт восприниматься как её собственный. Чуть ли не заваливаясь на землю, вырывая, проминая под собой густую траву с почвой всеми конечностями, перепуганная добыча спешит вернуться в лесную гряду, что кольцом обнимала луг. Не глядя себе под ноги, а таращась через плечо. Она пронзительно кряхтит и кашляет, не отрывая глаз. Даже несмотря на то, что слёзы мыльной пеленой застилают обзор. Быстрее. Её колотит и подбрасывает с последующим головокружением. Прочь с открытой территории. Где она оказалась как на ладони. И попалась.       Обилие слабо различимых очертаний и цветастых мазков становятся угрожающе серыми и блеклыми. Они выскальзывают из поля зрения вместе с падением в очередную рыхлую рытвину. Девушка полагается на невиданный последний шанс. Почти ползком, сгребая под себя грязь и гниль, глотая густую и солёную от слёз пыль, сдирая с ладоней кожу, цепляется за торчащие корни, застревает в них одеждой. Забирается в единственное попавшееся укрытие.       Ствол сваленного и медленно умирающего дерева. Оно настолько огромно, что даже со стороны воспринимается как часть земляных порогов. Брошенное и окруженное своими собратьями, чьи ветви мирно колышутся в пожизненной панихиде. Сереющая кора больше напоминает узоры пепелища. Природное загромождение, появившееся в угоду времени. Только бы успеть сбить преследователя с пути. ”На что я вообще могу надеяться, если больше ничего нет”. Иначе этот вариант укрытия будет столь же бесполезным. Это грозит оказаться самым большим и очевидным провалом. И самым последним в её жизни.       Беглянка забирается в узкое выгрызенное или выломанное пространство: углубление в вымытой дождями земле, что покорно все эти годы стекала под огромное безжизненное бревно, и прогнивающая насквозь внутренность самого ствола. Своего рода окоп. Она ударяется макушкой головы об остатки ствола, но эта боль во много раз меньше. Лишь лёгкое неудобство – машинально кладёт ладонь на макушку, пригибается ниже и забирается внутрь. Возня второпях заканчивается, когда обессиленная Харлоу прижимается спиной вместе с рюкзаком к округлой “стенке”. Многовековое мясо этого великана очень кстати проели жуки, тут могло быть чьё-то дупло, подобие укромной норы. Тесное пространство вынуждает сидеть в согнутом состоянии. Харлоу прижимает здоровую ногу ближе к корпусу. Полностью окружённая. Едва потеплевший воздух гортани соприкасается и усиливает запах скопившейся сырости. Она умоляет себя как можно скорее перестать задыхаться. Одышка душит, иголками проникая в боку. Едва заметный ком тошноты подбирается к горлу. Замолчать, слиться со спокойствием этого мирно спящего предка. Затаившаяся буквально утыкается в колено, чуть ли не вгрызаясь в него зубами. Зарыться глубоко под землю, уйти вниз всем телом, свернувшись в калачик, присыпая макушку рыхлой и обмякшей шелухой почвы, что под ногами. Чтобы больше даже не видеть белого света. Какими бы завораживающими и опьяняющими ни были его виды. У неё это получалось когда-то даже при условии, что все члены семьи находятся в одной комнате, в зоне досягаемости, только руку протяни, где переплетается семейное корневище. Где должно быть тепло и спокойно. Где протекает жизнь.       Родословная всегда воспринималась как могучее древо, уходящее корнями глубоко в землю. А в кругу семьи Харлоу и подавно, где если это дерево, то для прочности все всегда связаны общностью одного вида. “Иначе как дерево, позиционирующее себя как дуб сможет быть ещё и ясенем. И ещё берёзой. И ещё каким-нибудь деревом. Это неслыханно”. Твёрдо стоящее, вселяющее ужас и уважение во всякого проходящего мимо. Ветви его буйные и непокорные, устраивающие точно такую же древесную порку стремительному сопротивлению, как и при пересечении лесной территории. Однако, достаточно крепкие и самодостаточные, что на них легко можно забросить петлю и повесить человека. Например, с параметрами уже знакомой нам. Выбирай какая приглянётся. Свобода выбора, как-никак. Но сейчас…        Отчётливо раздаётся хруст. Хруст ломающихся под весом отмерших сучков и веток. Нескрываемое приближение. Снаружи надвигается ожидаемое. Становится только дурнее, лицо покрытое тенью зеленеет, а только потом бледнеет. Солёные дорожки следов блестят на измазанных щеках. Она заворожено смотрит на единственное отверстие, через которое сама и забралась. Голова идёт кругом от одной только мысли. Достаточно просто заглянуть. Её схватят за вытянутую в горизонтальном положении калечную ногу. И вытащат несмотря ни на что. Как морковку. Хотя,… просто пристрелят прямым попаданием болта в голову, когда ей УЖЕ некуда деться. Шаги становятся только отчётливее, подле дерева проплывает широкая и бесконечно долгая теневая полоса. Харлоу могла поклясться, что слышит его дыхание. И… усмешку.       После чего преследователь просто уходит. Оставалось сидеть ровно до тех пор, пока окончательно не убедилась в этом. Погоня была, но ушла достаточно далеко, теперь дозволено испустить выдох. В тот момент, когда он остановилась на лугу, это можно было счесть за отказ от продиктованной программы. Нельзя долго стоять на одном месте впредь. Это одно из условий.       “А теперь…”. Расслабиться в скорчившемся положении толком было невозможно. Такое положение спасло её. Но не это смущало больше. Взгляд падает на торчащий из ноги арбалетный болт. Пока девушка бежала, сопротивляясь любому раздражителю, адреналин перекрывал всю боль. Но стоило просто присесть. О, с каким трудом ей дастся дальнейшая дорога. Одно предчувствие витало в голове.       Руки боязливо ощупывают древко. Оно чуть надломилось, всеми её попытками преодоления препятствий. Затем штанина. Липкая и покрытая мелкими комьями земли и каменной трухой. Пальцы подёргиваются при единственной мысли о том, что это происходит сейчас именно с ней. Почему нельзя просто оставить всё как есть и умереть от заражения крови? Ей приходится сопротивляться внутреннему голосу, чтобы аккуратно надорвать края пробитой штанины. Нужно быть достаточно сумасшедшим, чтобы оказывать первую помощь в таких условиях. Но дело в том, что сама мысль о сохранении жизни должна идти впереди. Ей достаточно просто вспомнить. Сначала поддевать ткань ногтями. Девушка тихо шипит от боли, будто сдирает с себя собственную кожу. Такое чувство, будто нога и штанина за такой небольшой промежуток времени стали одним целым, кровь начала запекаться, бралась слоями, угрожающе тянулась и оставалась на пальцах. Долго здесь оставаться нельзя. Девушка закусывает губы в искривлённой гримасе и принимается раздвинуть края раны. Одного только взгляда должно быть достаточно, чтобы понять, можно ли выдирать короткое подобие стрелы из тела. Но проверить стоило. Особенно, если то не задело кость. Достаточно просто убедиться, что стрела вошла не так глубоко, нужно только поспособствовать выходу из вне, раздвинув пальцами свою рану. Если приблизительно подумать о расстоянии, то… действительно, скорость снаряда значительно сошла на нет, прежде чем достичь цели. На лбу постепенно образовывалась испарина. Первые капли, скатывающиеся по носу нещадно падали всё ближе и ближе к тому кровавому месиву, над которым она согнулась. Тут определённо пригодилась бы лишняя пара рук. Как всегда было на тренировках. Всегда было двое. Тот, кому оказывают помощь и тот, кто вызвался её оказать. Этот раздел в мастерстве бытия скаутом всегда казался бесполезным. Почему нельзя просто позвонить врачу и дождаться приезда скорой? Где такая опасность подстережёт тебя в городе? Разве под рукой в таких ситуациях нет аптечки? Где должны быть родные и близкие человека, чтобы кто-то посторонний оказывал эту самую помощь? Кто-то из них должен знать, как это делается. А меня минует…       Она зажмуривается одним глазом от затяжного напряжения. У заточенного наконечника должно быть достаточно места, чтобы хотя бы попытаться. Если и не ножом по маслу, то хоть как-то его нужно извлечь. И вот, поддерживая более целостную часть как опору, она вынимает стрелу. Страшно было от того, что наконечник был даже несколько зазубрен в противоположную сторону. Но как же ей повезло. Оставалось лишь зажать рану так сильно, как только позволяют руки. Чтобы хоть ненадолго приостановить кровь.       После полученного ранения, мозг будто покинул черепную коробку, по ощущениям его выбили напрочь и оставили лишь инстинкт самосохранения. Несмотря на то, что с неё уже давно сняли повязку, оставалась всё такой же слепой до всего, что только творилось вокруг. И конечно, немудрено, оставляла следы. Однако, похоже не она одна бродила по этому лесу с закрытыми глазами. Иначе как объяснить эту сумасшедшую шутку, с которой она, к сожалению, не в силах посмеяться.       Выбравшись наружу, было отмечено направление, пальцем в небо, но – назад, в ту сторону, где она уже успела пробежать. Чтобы наверняка не столкнуться с её личным охотником. Даже если он и пошёл дальше в лес, сложно доверять этой пародии на стратегию до конца. Но если воспринимать пройденное, за своеобразную нить, то по ней можно даже строить маршруты. Если рассматривать эту возможность как для человека с базовыми навыками лесных походов, уже по солнцу можно сказать не только время, но и направление движение. Важность того, чтобы была опора, чтобы было за что придерживаться, возникла даже вне метафоры. Какое-то время пути девушка идёт неуверенно, оставляя за собой красный след, словно через каждый ковыляющий шаг сама девушка то и дело натыкалась на красные ягоды где-то в пожухлой траве. Внимательно осматривает землю на что-нибудь, что оказалось бы полезным в её скромной миграции.       Потеряться в лесу без возможности выхода в цивилизацию это задача не из лёгких. Сейчас куда ни плюнь, нога человека уже ступала. Тем не менее, никаких опознавательных знаков антропогенного фактора пока не встречалось. Не похоже, чтобы это было даже приблизительно заповедной зоной. Никаких названий, столбцов, предупреждений. Настолько глухо, что любой выбивающийся звук оповещает как сигнализация. Очень много следов своего пребывания можно оставить, если бесцельно блуждать по такой большой территории как брошенная дворняга. Тогда, вероятнее всего, выбрести хотя бы на обочину дороги. Её же каким-то образом сюда добросили.       Протащив себя прежними зигзагами, она, неожиданным для себя образом, выходит на лёгкие всплески воды, к крохотной реке. Ступает в её успокаивающее журчание, что туманом расползается в округе, уже вооружившись подобием костыля. Большая палка помогает сместить тяжесть с ноги. А сам поиск немного разжал хватку нервов. Звук монотонно заливал весь тот пожар, что расползался по чертогам сознания.       При свете дня всё обманчиво ощущается, самым что ни на есть настоящим, походом. Как с картинок ситуационных заданий на курсах выживания или с выездных занятиях отряда “Отважные Барсуки”. Если уже и думать напрямую, то, не замалчивая, сразу и про охотничьи съезды. Они-то будоражили своим сходством больше всего. Затяжные и непредсказуемые. Ради чего во всех детях семьи Литик взращивалась постоянная готовность к чему-то неведомо тяжёлому. Поначалу может восприниматься так, что семья попросту не может себе чего-то позволить: моменты убытка бывают у многих, если не у всех. Неизбежные моменты просчёта семейного бюджета, когда последние деньги по непонятной причине вкладываются в маленькие радости больших и умных взрослых. Но деньги на патроны находятся всегда. Деньги на обмундирование. Бак загородного транспорта всегда полон, а на днях привезут новый холодильник для мяса, который нужно помогать затаскивать внутрь. То же самое касалось подготовительных курсов, членства в скаутском отряде. Поощрением становились слова внимательных вожатых и прибавившаяся к гобелену нашивка. Как-то её кузен, тощий мальчуган, в возрасте тринадцати лет подбил свою первую косулю. Это было настолько радостное событие, что родной отец Харлоу в награду за смелость отдал ему свой любимый нож. И, вскруженный всеобщим принятием, юный Стэфан самолично даже разделал добычу.       Для родителей знание не весило ровным счётом ничего. Если думаешь, что это готовность, - на следующем выезде демонстрируешь полученные навыки.        Это было отдушиной для бесконечной страсти, бескрайнего порыва к устоявшемуся выражению “разделяй и властвуй”, что отмечалось даже на собственном потомстве. Когда ты прыгаешь с обрыва вниз, зная, что рядом с тобой близкие люди. И все они на твоей стороне, вне зависимости от ранга и возраста. Больной человек или просто пьяный на радостях, а он всегда сможет безошибочно выйти из спорной ситуации целым. Помочь, в крайнем случае. Это была постоянная борьба между человеческим племенем и тяжелыми обстоятельствами. Подвластные строгим и справедливым правилам, что втирались на подкорку. Члены семьи, закалённые до такой степени, что первопричина навыку в, широких кругах, спихивалась на генетику. На ярком свету от искренних в своём естестве и упоённых единством между собой и с природой. Даже ещё живой дед мог проходить такими небезопасными тропами, что все удивлялись, почему его злейшим врагом оставался повышенный сахар. Отдушина, переполненная через край откровенной руганью, сложностями, буйством и гордостью. Это было общим достоянием, не говоря уже о реальных осязаемых трофеях.       Так было девятнадцать лет к ряду, прежде чем желание идти своим собственным путём перебросило и понесло по течению. Они были строги, но за последующие годы самостоятельности маленькие радости жизни быстро нагонялись. Они были единоличны и обособлены в своих понятиях, потому и легко принимались за суровых, и даже жестоких людей. Но все эти особенности воспитания не омрачают общего отношения к семье. Это больше не её проблема, малая часть биографии, которая уже давно оставлена позади… Шелест кристально прозрачного водоёма камерно распределяется вдоль поверхности, щекотливо проползает у самых голенищ и растворяется где-то в зарослях. Когда каждый звук подобен звону мельчайших колокольчиков замерзающих в воздухе капель воды. Потоки же посильнее ударяются о большие камни, медленно, но верно, покрывая моховую подушку тонкой кромкой льда, слой за слоем. Кончик женского носа непроизвольно попытался запрятаться в приподнятый ворот куртки. Здесь прохлада концентрировалась и сохранялась в воде. На фоне волнующегося белоснежного потока из брызг и солнечного света она внезапно чувствует себя самым грязным пятном. Выдыхаемый из тонкого изгиба иссохших губ пар тоже сам по себе влага. Даже он отдаёт серостью, непонятной краснотой.       Нужно хоть раз оценить то, что уже дано – что лежит внутри рюкзака. Если это, конечно, не очередная уловка. Точно лишь то, что внутри всё-таки ощутимо оттягивало содержимое.       “Сейчас в городе должно быть душно” – постаралась успокоить себя Харлоу, едва подбирая слова к своему положению. – “Совсем было бы нечем дышать. Я бы проснулась… Хах, я, должно быть, даже не доползла бы до кровати. Какое совпадение, так и произошло … Где-нибудь в коридоре развалилась и захрапела…”.       А что бы её вообще ждало? Странно, что на ум ничего не приходит. Интересно, объявили ли в розыск? Харлоу длительно моргает, закрывая глаза чуть на подольше, и резко открывает их снова. Она ещё помнит, что в шумном холодильнике лежит её заранее приготовленный и сложенный в пластиковую коробку ужин. Больше в нём ничего нет. А, скорее всего, есть недопитое пиво на боковой полке, которое по вкусу напоминает охлаждённую мочу. Она хотела наутро сходить в магазин за продуктами. Вечером посмотреть скучнейший фильм про невероятнейшие события. Перед тем как встретится в друзьями в пабе и закрыть за собой дверь она оставила дома кошмарный бардак, что чёрт ногу сломит. Будет очень стыдно, что блюстителям закона придётся спотыкаться в этом бедламе. Дома выключат интернет за неуплату, на почту начнут присылать счета. Похоже, телефон и документы были изъяты, их сожгли или утилизировали иным образом. Очень жаль все те фотографии и смешные картинки в галерее. В ближайшее время она не появится на работе. Но почему-то уверена, что коллеги первые несколько дней будут покрывать её отходняк. Или самопровозглашённый выходной. И даже в университете будут лишь капать пропуски. Всё потому что она стоит в чаще леса. По-прежнему одна.       Без единой души рядом. Где-то на уровне метафизики, она была и не была здесь: в этом времени, в этом моменте, в этом месте, в этой безвыходной ситуации. Чем она всё это заслужила? Кто решил. Что именно она. Должна. И будет. Страдать?

***

      Всплеск приводит её в чувства. Она через силу нагибается к ядовито манящей ряби воды, чтобы течение не унесло лёгкий карманный нож. И предостережение не оказалось напрасным. Вода действительно ледяная, будто добровольно опускает руки в кислоту. Прежде стоит закатить рукава. И ни в коем случае не лезть в поток, будучи одетой. Грязные ладони оставляют полосы в прозрачном источнике. Они быстро выхватывают маленькое лезвие. Капля пробегает до самого локтя , волнуя до мурашек. В отражении метала видно её собственный измученный взгляд. Не стряхивая влагу с ладоней, а лишь растирая её по коже в согревающем движении, размазывая остатки грязи, руки готовятся к очередному заходу. Нужно обмыть свою рану. Влага зачёрпывается в пригоршню, боязливыми колебаниями расплёскивая половину. Это необходимо перетерпеть. Быть как можно бережнее с собой даже в такой ситуации. “Я себе уж точно не враг. И не хочу им становиться. Мне и одного достаточно. Даже если я его себе не выбирала, но могла бы быть и по внимательнее…Дур…Дурочка”.       Пострадавшая бормочет себе под нос отрывки фраз. Пока вода торопливо угукает любому её слову. Так же она могла разговаривать с собой, пока мыла посуду, оставшуюся со вчерашнего дня. Или пока гладила униформу. Одиночество кажется приговором лишь до тех пор, пока ты не вступаешь с ним в равный диалог, и Харлоу знала об этом как никто другой. У него есть свой язык, своя мимика, культурное наследие и даже научное обоснование. Потому недооценивать его просто нет смысла. Ночное время суток подкрадывается так же незаметно рано, забирая в свой бездонный мешок всё, то тепло, что успело растечься по поверхности невесомым прикосновением.       Это первая ночь на природе за десять с лишним лет. Подобный шанс принято смаковать, продумывать первыми неделями после возникновения задумки, предопределять из далёких реалий городской жизни, смотреть на природу через аквариумное стекло скоропостижного ухода, обратно в рутину. Вылазка на природу, под которой всегда подразумевается преодоление проторенных троп. Явление на уровне оксюморона. Дорога всегда безопаснее, всегда более предсказуемая.       Ставить временное укрытие бесполезно. Даже так – недальновидно. Громом среди ясного неба пока и не пахнет… Что ещё? Немудрено, что это может оказаться очередной проверкой на внимательность и на реакцию. Но силы улетучиваются просто мгновенно. Бежать сломя голову тоже не лучший из проверенных вариантов. С момента последнего столкновения было пройдено достаточно, чтобы скрыться из радиуса, на несколько часов вперёд так точно. Всё. Этого должно хватить хотя бы для передышки. Нескольким часам отдыха самое время и место. А конкретно несколько часов настоящего, весового сна в привычном его понимании.       Но, к огромной досаде, это было что-то такое вымышленное: у неё не получалось закрыть глаза дольше чем на минуты. Под веками всё не глушится мотор. И она ждёт. Долго лежит, сомкнув пальцы на груди. Секунды, минуты, овцы… Пальцы тянутся ко рту. Девушка едва отдаёт себе отчёт в том, что делает. Следующим будет счёт вдохов и выдохов. Пока надгрызёт очередной ноготь, откусывает окончательно и блаженно проглатывает, как никотин для человека в завязке. Голова гудит. Её одной слишком мало, чтобы принимать какие-то решения. Как на зло не получается остановить этот движущийся поезд. Всё предрешено заранее, что вообще можно сделать? Что можно сделать прямо сейчас?       Это глубинное молчание: сочащаяся чёрным мёдом, липкое и вязкое, обволакивающее тело коконом. Постоянно приходится ворочаться, почёсывать конечности, даже просто вставать, чтобы осмотреться по сторонам. Слишком громкое и ощутимое. Неестественная тишина, которой проигрывает даже ручей и потрескивание костра. Оба источника звука оказываются как накрытые сверху стеклянной банкой. Пламя не гаснет, но всё остальное, за пределами его свечения, будто ходит по кругу невидимым хищником. Когда Харлоу была ещё совсем маленькая, то самым тёмным местом в доме было подвальное помещение. В жаркие летние ночи там любили спать длинноногие псы, чьи светящиеся в темноте глаза пугали не только впечатлительную девочку, но и любого обитателя дома, решившего сходить по нужде. Туда боялись ходить даже при свете дня. Всё из-за неестественной тишины, похожей на опустевший бункер. И что туда, большую часть жизни, без минутной надобности никто не ходил. От чего в маленькой голове сложилось так, что это самое печальное и самое таинственное место в одно и то же время. Со временем понимается, что в нём нет совершенно никаких предпосылок для боязни, он не живой. Но как же в нём было страшно представлять … последние минуты чьей либо жизни. Это самое худшее место для того, чтобы остаться. Но именно это помещение стало последним из посещённых.       Даже если что-то будет подстерегать её за углом… за деревом прямо сейчас. Вот сейчас. Любую такую же короткую и неминуемую секунду. Что вообще можно предпринять, кроме бегства. Она держит длинную палку ближе к телу. Несколько раз пыталась представить, как это будет. Пыталась вставать и ложиться снова. Чем скоорденированее будут движения, тем больше шанс уйти. С тринадцатой попытки получилось встать и схватить рюкзак одновременно, слаженным переходом. И снова ложится обратно, пытаясь подстеречь скорее сон, нежели возможный визит преследователя. “А что если умереть во сне – самый лучший из возможных вариантов”. Самое тягостное послевкусие от ожидания наступает с первыми освещёнными верхушками деревьев. Свет постепенно расползается по ним воском свечей, заставляя тьму забраться обратно в норы. Эта охота не принесла ничего, кроме несбывшихся кошмаров. Напоследок рыча и скаля зубы. То же самое сделала и девушка. Насколько горько и мерзко наблюдать это. Насколько прискорбным и необратимым является первый признак наступления нового дня.       Она вяло поднимается, полагаясь всем весом на длинную палку. Бессонная ночь путает ноги, усиливает её рывки вдвое, а то и втрое. Движения, как и мысли, дерганные и рваные. Но именно эта проведённая ночь могла быть хоть немного ей полезна. Может именно благодаря бдительности она добралась до нужного берега следующего дня.       Первым, что пришло в голову, к сожалению, оказалось руководство, которое когда-то висело на стене вожатского домика. Этот красочный плакат так отчётливо впечатался девушке в голову, что в критическую секунду, его просто выплюнула часть активной памяти. Это была инструкция при столкновении с медведем. И как же, чёрт возьми, это оказалось правдой. Однако в настоящем случае медведь во многом хитрее и расчётливее обычного бурого обитателя леса. Тактик всегда было две, в зависимости от поведения животного: притвориться мёртвым или постараться оказать сопротивление. А потому вывод остаётся сам по себе, в заголовке, выделенным в кружок красной пастой. Хаотичные действия по ситуации сокращаются до двух вариантов. Это будет того стоить.       Это будет стоить целую человеческую жизнь. И лучше бы начать действовать прямо сейчас. Подняв рюкзак и начав всё с рассветом.