... И я бы умер посреди Рая

      Не удивительно, что новый день встретил девушку издевательской гримасой. Безжалостным гомоном со всех сторон, бурными признаками жизни, что грелись в редких лучах лживого, и как будто пугающе последнего, солнца. Зима обещает нагрянуть нежданным гостем, что застынет силуэтом в дверях. Бледный круг, показавший своё нутро не сразу, лениво всплывает с часу на час, предполагая уменьшенный до безобразия время своего светового дозора. Ведь, действуя по фразе “Кто рано встаёт…” риск получить что-то без предупреждения возрастает. Особенно, когда рано, отнюдь не значит с восходом или с появлением преимущественного светила. Особо наблюдательные, или наученные вникать в такие мелочи, наверняка, заметят – в самую рань действительно клюёт.       Покопавшись в рюкзаке на своём первом привале, у ручья, она не осталась разочарованной: кроме ножа в нём лежали огниво, помятый лист бумаги, карандаш и хорошо запечатанный сухпаёк в виде смеси сухофруктов и орехов. Предусмотрительно, что уж добавить. Ах, как не хотелось бы выражать признательность за заботу тому, кто вообще придумал подобную затею. Но Харлоу явно пропустила усмешку, как мысленную благодарность. И хватит с того любезностей. “Можно и потерпеть”.       Куда ни глянь, везде найдётся источник звука. Прямо таки “сказочный” пейзаж. Заливаемая стенами света чаща, где каждая спора или пылинка поблёскивает в затяжном падении. Где серость берёт в захват раскалённую медь и редкое золото, как отражено на многих мраморных статуях времён античности. Кусок грубого камня становится мягким под рукой творца. Прирождённого мастера со своим видением любви. А отражающееся от лесных массивов свечение больше напоминает ранний снег, с неестественной бережностью укутывающий каждый листик. Дыхание леса в самых его макушках напоминает шум моря. Без воды, песка и трущихся друг о друга гладких камушков до уха доходит приливы и отливы этих лёгких. Если продолжать шагать по проторенной низменности, холодный воздух дерзко обдаёт щёки, будто идёшь по тоннелю. Один маленький человечек не преграда. Можно сказать точно, что холод здесь блуждает потоками. На открытой местности, где солнце прямо касается всего, что возвышается над низменностью луга, можно уловить невесомое тепло. Здесь оно без проблем даёт если не всё, то хотя бы то, что осталось. Среди деревьев же, как за стенами, можно ускользнуть от сквозняка.       Ветви заинтересованно тянутся к нижним ярусам, складываются едиными куполами и арками сводов для неба. Колонии плюща в плещущемся кораблекрушении покидают привычное “приземлённое” существование, взбираясь зеленеющими ковровыми участками по стволам. Даже густо сплетённые узоры паутины в ветвях клёна если не будоражат, то искусностью исполнения и удивительной практичностью привлекают внимание. Особенно эта закономерность прослеживается в игре точно такой же паутины освещённых и теневых участков. Призрачный узор на всём, куда ни глянь. Всё вокруг очень робко отдаёт свежестью ушедшего лета. Стыдливо доносящиеся к носу древесные нотки. Соль сходящей насыпи твёрдых пород и собственный пот. Тяжёлое дыхание каждого шага на вкус как ореховая труха. Запах жизни в самом её эпицентре.       Мягкость контрастного мгновения под шуршание небрежной до безобразия походки. Тонкие переплетения молодых ростков посреди общего столпотворения оказываются с беспричинной злостью разрозненными или примятыми ногами. Спешка колотит в голову с точно таким же остервенением. От чего спутанные волосы короткой стрижки прилипают к вспотевшему лбу.       Слишком много звуков в черепной коробке, что превращаются в сон человека в горячке. Множатся трели и рокоты. Перед глазами расплываются круги, мерцают звёздочки. Девушка лишний раз потирает переносицу, зевая во весь рот. И дальше сквозь заросли и кустарники. Очередной раз, чуть не падая лицом в терновник от выпирающего наружу корня. Они здесь как дождевые черви-гиганты. Как артерии этого необъятного организма.       Девушка оглядывается по сторонам, не сбавляя шага, пока это вообще возможно. Среди общей суматохи сложно разложить по местам каждую деталь. Но на секунду ей кажется, что в нескольких метрах от неё, между деревьями, промелькнуло что-то тонкое и хрупкое. Относительно маленькое.       Обычно подобное, полуживое, состояние легко перекрывалось символичной чашкой кофе, который уже даже не бодрит организм. Утренний ритуал, который логично ложится под руку сонному человеку. Своеобразный аппарат жизнеобеспечения для того, чтобы не разочароваться в уровне благополучия. Для галочки. Но вспоминается, преимущественно, лишь то тепло, что обжигает ладони и язык по небрежности или в спешке. Только внезапное урчание желудка подливает масла в огонь. Кислота покалывает внутри. Она не ела ничего со дня похищения. Кто бы мог подумать, что транквилизаторы и стресс так разгонят процесс пищеварения. От чего хватка вокруг палки-костыля сжимается сильнее. Желудок скручивает в узел. А корпус от резкого шага сгибает пополам. Эта возня вокруг, хруст песчинок времени под ногами, отчётливая качка. И ничто не отметит наверняка, какой из составляющих действительно таит за пазухой угрозу.       Это кажется странным даже самой Харлоу. Но она будто пятой точкой чувствует физическое присутствие кого-то или чего-то совсем близко. Это нечто мелькает в её подсознании, даже не всегда приходит в виде мысли о похитившем её мужчине. Что-то стороннее и очень малоподвижное, даже неповоротливое. Каким даже преследователя язык точно не поворачивался назвать.       Утро толчёт жернова её мысли клокочущим звуком целого табуна, что спускается вниз с гор. Что при каждом резком повороте головы шея грозит свернуться в узел, как у тряпичной куклы. А тяжёлое довершие просто перевесит и оторвётся. Любые движения, несмотря на сноровку, даются с переменным успехом. Какой бы хорошей ни была физическая подготовка, перенесённое ранение в ноге ноет, подобно дряхлой сосне. Чуть заносит из стороны в сторону. Отмершие ветви повисают где-то на высоте, цепляются, но в ветреную погоду не упускают возможности свалиться с характерным треском вниз. От чего подножие больше напоминает строительные работы. Осень избавляется от всего лишнего, чтобы воздвигнуть новое.       Боковое зрение улавливает неподвижный силуэт, стоящий где-то между стволов. Он не так далеко, чтобы можно было отчётливо разобрать. Не прячется от слова совсем, что уже не вяжется со сложившимся негласным правилом. Харлоу это настораживает и даже водит в несвойственный ступор. Это совершенно не тот случай и вовсе не исключение, чтобы медлить. Виски колотит метрономом от пульсирующей головной боли. Она нерешительно поворачивает голову в том направлении, выглядывает со своей проторенной тропы. И каменеет. Не в силах даже взглотнуть. Между деревьев в той стороне повис человек. Голова вдета в блестящую на свету, как та же паутина, нить проволоки. Тонкая и прочная виселица спокойно выдерживает вес, сдавливая шею так сильно и надёжно, что любые попытки вызволиться были бы тщетны. Тонкая леска прорезала гортань. Удушье или потеря крови – не имеет значения. Висит, не касаясь земли. Похоже, что одна смерть наступила раньше дальнейшей жуткой расправы.       Посиневшее и обескровленное тем, что ему вскрыли брюхо. Освежёванное человеческое тело. Высвобожденные внутренности покачиваются вместе с трупом на сильном ветру, что блуждал в стенах этого лабиринта. Это даже… Этого быть не может. Этот человек: то была девушка средних лет. С ребячески короткими обгрызенными волосами. Которые сейчас прикрывали вспухшее лицо. Выпяченные вперёд синие губы. А дальше крепкое, некогда грубое и устойчивое вытесанное, обмягшее телосложение в этом положении как мешок с камнями, сверху одежда…Причина. Его ещё можно опознать. И та, что не может оторвать взгляд, знает этого человека. Это Харлоу. Харлоу Литик. Студентка, сотрудница, коллега, подруга, сестра, знакомая, дочь Дэйва и Мари Литик и теперь …       Подобно реакции отражения, она беспомощно мотает головой. Пытается стряхнуть с себя эту несостыковку. Это не может быть правдой. Так же, как и не может одновременно существовать двух идентичных людей. Она здесь. Она сейчас. Грязные руки не слушаются. Дёргающиеся пальцы с особой опаской ощупывают остальной корпус тела, хватается за сердце. Дышать становится тяжелее. Ком подступил к горлу так не вовремя. Она трудом отводит взгляд и старается сделать первые шаги, в направлении прочь с этого места. Но обращается вновь.       В той петле висела молоденькая самка оленя.       Смешанные чувства вспыхивают в груди живой девушки. Покалывает тончайшая удовлетворенность. Она распаляется и источает едкий дым с шипением сигнальной ракеты. Сладостный запах зачинающегося разложения. Доползает с сыростью утра и будто горючее сталкивается с её искрящей умственной деятельностью. Губы сжимаются до тонкой линии. Дрожащие мышцы лица сдерживаются в кучу. Зрелище не менее будоражащее неподготовленный ум. Но по какой-то причине второй взгляд дарит освобождение в виде эмоционального выброса.       Можно описывать увиденное бесконечное число раз. Но в общих чертах, с каждым ничего не меняется. Совсем ничего. Казалось бы, дорога требовательно поглощает всю ту жалкую пригоршню сил, что осталась со вчерашнего дня. Расплёскивается крупными каплями и испаряется на раскалённых камнях. Но результатов по-прежнему нет. Будто на ярмарочной карусели. Весёлое торжество огней и музыки, однако, далеко на своей сказочной лошадке с карамельной гривой она так и не ускакала. Тогда как она шла без оглядки. И делала это слишком долго как для человека, взявшего ориентир. Но ощущая затылком. Призрачный взгляд следопыта, который не упустит возможности. Слишком, даже для охотника, берущего на измор. Кого она вообще пытается обмануть? И получается ли? Единственное, что скребётся в подкорку – мысль, - о том, что назад пути уже нет. Это уже дело чести, дело воспитания. Дурная манера не входить в один брод дважды. Не возвращаться назад, даже если что-то забыл. Если идти, то только вперёд. Разворот до добра не доведёт – если обернётся, то риск словить стрелу в лоб будет просто грандиозный. “Оставлять засечки тоже не вариант. А дальше?”. Но это не меняет действительность. Она заблудилась. Или блуждает в трёх соснах. В замирает в том месте, где риск как никогда щекочет нервы. Секунды накладываются друг на друга. С каждым ударом сердца паника распространяется по кровеносной системе. По шее всё ощутимее проступает свежая едкая влага.       Ещё одна попытка.       Всё тот же булыжник. Или это уже другой. Очень похож на тот, что она видела с час назад.       “…больше не могу…”       Ноги больше не выдерживают. Раненная конечность подгибается первой, сбивает с ритма. Вторая спотыкается следом. Руки выставлены вперёд. Бросают опору, чтобы не дать себе ещё больше ушибиться или не напасть на что-нибудь острое. Веки в момент падения будто смыкаются следом. Склеиваются воедино. Она опрокидывается и кубарем падает прямиком в пустоту.       Харлоу каким-то чудом выбирается из этих бесконечных зарослей. Прямо к оставленной жизнью топи. В испарения болота. И вода в нём незнакомая. Спокойна. Бездвижно окунает в свою купель весь хмурый небосвод. Без единого изъяна в виде прорех звёзд или луны. Однако видимая отчётливо, будто излучает свечение сама по себе. Мёртвенная. На ней даже нет насекомых. Не урчит или издаёт громкого гортанного кваканья ни одна живность. Подобно огромному зеркалу среди непроницаемых стен зарослей. Гладь не колышется, она отлита из металла, как острие ножа. Слепо смотрит на пришедшую распахнутыми глазами покойника. Но это всё та же вода, да?       - Тебя не должно здесь быть. Ты чужая. – раздаётся чей-то спокойный полутон. Не похожее на звук, который могут издать человеческие связки. Приглушенный всепоглощающей толщей посторонний голос не похож ни на что ранее слышимое. И снова как небывало прячется в окружающем безмолвии. Старательно избегает, и больше ни на звук не касается её ума.       Имеет ли это какое-то значение сейчас, когда впереди разворачивается такое явление. Ею водит соблазн. Опустившись на колени у самой толщи, девушка без задней мысли протягивает руку. Это больше сходит на игру воображения. Вода не может быть настолько похожа на ртуть. Это потому что рано стемнело? Но у Харлоу никогда не было проблем со зрением. Всё же вне досягаемости расплывается, не поддаётся. Чем больше пытается, чем больше думаешь – тем более обречённо отдают болью глазницы. Болит лицо целиком. Как за крючки держат. Не отвернуться от этого ветхого храма.       Она касается вязкой жидкости кончиками пальцев. И тут же одёргивает себя. Вода, на удивление, не такая холодная, как ожидалось. Стоячий водоём уже должен быть покрыт льдом. На подушечках не осталось даже трясины, никакого растительного налёта. Только неприятное ощущение липкости. И девушка окунает руку ещё раз. В последний момент задумывается о том, почему стало так спокойно. Это похоже на искомый покой. Рюкзак больше не утяжеляет спину, нога почти не болит.       - Зверь доберётся и до тебя. Он идёт… Именно за тобой. Несомненно. Внемли же моим словам, добыча – снова раздаётся откуда-то… снизу. Каждое слово слышится так разборчиво, будто исходит из её же мыслей.       Но её ничего не держит. Никто не идёт по пятам и не подгоняет. Нет никаких признаков приближения. Она тянется ближе и с тихим всплеском окунается корпусом вперёд, в воду. Жидкость колышется вокруг постороннего тела. Но вместо того, чтобы выбраться на берег, девушка бессильно бьётся во внезапно образовавшейся глубине. До дна не достать ногами. Одежда впитывает влагу и топит. Тепло и мерзко хлюпает в потугах. Но Харлоу не издаёт ни звука. Она умеет плавать, знает как держаться на воде, но любая попытка взять себя под контроль даётся тщетно. Будто она снова пьяна дурманом этого торфяного ладана. Ей ничего не мешает просто смириться. Впускает в своё горло вместе с последним вдохом чёрную воду. Булькают пузырьки выходящего кислорода. Её тянет вниз. И она погружается в болото с головой.       - Ты не одна…       И она тут же беспокойно вздрагивает. Единственная мысль. Она проходит по позвоночнику разрядом электрошока и выбрасывает из кошмара… в не менее кошмарную явь, где окоченевшие руки с особой жаждой впиваются пальцами в этот берег. Глаза распахиваются в осознании последней секунды. Вспоминая об этой связи, прокатывает по заледеневшим стенкам скованной гортани привкус железа. Будто всё это время держала во рту кляп. Её потряхивает, как отмирающий лист на сильном ветру. Носимая предопределённой судьбой. “- Да ты ж у нас добыча! Всегда, получается, ей была?! Значит давай! Отстаивай до конца, как положено. Я не потерплю лжи”. Подобравшийся к обездвиженному телу мороз уже подумывал забрать её. Но что-то протестующее заставляет девушку дышать, хватать заиндевевшим ртом настоящий воздух, с новыми усилиями отплёвывать от себя прилипшие иголки и листья.       Судя по тому, что можно увидеть из положения лёжа – сменившееся освещение. Время своего хода не замедляло. Можно лежать сколько угодно и где угодно, только вот время переступит и пойдёт дальше. Никто так и не потрудился среагировать на её пробуждение. Но это не значит, что на осторожность можно наплевать с концами. Потому первые попытки перемещения происходят настолько медленно, насколько это возможно. Конечности не связаны, это ощутимо сразу. Чтобы тихо оценить обстановку, по возможности, образ “безжизненного тела” лучше сразу не сбрасывать. Стоило чуть приподняться, как на покров падает тёмная капля из носа. На чистом фоне безупречно остаётся сургучовая печать крови. Харлоу протягивает руку к первоисточнику – то, что от давления из её носа полилась кровь, сильно удивило и даже порадовало. Одним движением она подтирает тонкую струю тыльной стороной ладони и прерывисто сёрбает.       Очевидно, что красный цвет теперь размазан по сосредоточенной до комичности физиономии. Короткое отключение, вызванное в потугах организма элементарно выжить, не сильно облегчает усталость. Лишь делает её состояние ещё более помятым. Саму Харлоу – более растерянной. Это нещадно уменьшает шансы. Обрекает умереть на потеху кому-то. Рискуя быть даже не найденной.       То был всего лишь сон… Всё на том же месте. А позади…Всё ещё никого. Воспоминания о том, как она вообще оказалась по ту сторону ощущения всплывают одно за другим.       Ощутимые заморозки расползаются повсеместно лишь с наступлением темноты. А день уже вот-вот можно считать подошедшим к концу. Солнце садится рано, а с подобными инцидентами, около … часов трёх…ушли псу под хвост. Это самый что ни на есть настоящий грабёж! Но есть ли у неё другой выбор? Что-то так не кажется. Иллюзорно или нет, но ощущение слежки и непрекращающейся погони – именно то, что удерживает все её ощущения в узде. Они с каждой минутой, проведённой под открытым небом, разъедают годами сложившийся иммунитет безразличия. Ведь люди даже не сосны. “Нет, они не препятствие для меня. Я всегда прохожу мимо. Это работает совсем иначе. Всегда расступаются или отходят в сторону, у каждого своё направление, свои цели, свои амбиции. Или можно стать частью этого большого общества, только если стать удобрением, хаха. Это бурный поток, никак не лес, совсем нет. Столько сходств – всё на что то да похоже. Хотя, если принять их за животных. Дикие звери и охотники. Люди и мясо на убой. Н-нет, быть такого не может”.       Тщательно смешав и притоптав остатки своего пребывания вместе с грязью, было решено двигаться строго на север, пока возможность видеть не сократится до минимума, а дальше только с костром и обзором на расстояние вытянутой руки. Разминая на ходу конечности, чтобы разогнать кровоток. А там точно будет видно – можно будет сделать полноценный привал. Чтобы снова убедиться в том, что ночной дозор ведётся не напрасно. Над этим ещё предстоит поразмыслить. Сейчас ситуация кажется односложной, откровенно говоря безвыходной. Тупиковым ситуациям не положено тупиковых решений. Это кажется самой абсурдной затеей ровно до тех пор, пока постоянные препятствия не выводят нечто более непривычное.“Не уж то глаза дурят опять? Это что, то, о чём я думаю?”.       Но не покидая гущи, на этот раз, ставшей укрытием, она тут же ныряет на землю животом. Из-под самого основания густого кустарника, где она затаилась, виднеется выплывшая широкой походкой знакомая подошва больших ботинок. Шаг за шагом, неторопливо, к ступеням маленькой хижины. Как давно она не подбиралась к своей угрозе настолько близко. Даже таким образом – почти ползком. Судьба сводит не просто так. Это определённо шанс. Смотрит во все глаза, что один даже начинает дёргаться. Держит на поводу и даже не думает выпускать из виду. Как будто у него были варианты. Диким лесным котом, что притаился где-то в зарослях. Будь вместо бледной кожи шерсть, то она бы встала дыбом на загривке. Даже угрожающий на вид пейзаж из сновидения, возникший в её измученной голове на почве истощения, кажется более реальным. Зрачки сужаются до крошечных точек, а глаза почти не моргают, едва ли не начинают слезиться от пыли и промелькивающих мелких насекомых, ощутимо наполняются кровью. Девушка едва ли не рычит ему в след. Снаружи становится всё темнее. Покрывает затаившуюся, как и любые другие силуэты, замыслившие свою расправу. Мужчина утомлённо потягивается, стоя к наблюдающей спиной. Каковы сейчас шансы на то, что если она подбежит и всадит ему нож прямо в спину. Как с зубочисткой на медведя. А что если не оставлять ручку торчать без дела – потянуть вниз что есть мочи, вскрыть его как плюшевую игрушку, вытрепать, высвободить.       “Вот же ж… гнида крупногабаритная!” Но вскипающая, как в чайнике вода, злость резко оседает. Стоило ей с хрустом сломать ветку в руках. Она не видит почти ничего, чтобы в достаточной мере осознать. Становится неудобно, хоть глаз выколи.       Всё прекратилось. Похоже, что оба слушают. Не пропускают никаких новых шорохов. Ясно одно - он не сходит с места. Не повернётся корпусом без надобности. Выжидает. Что ли, почувствовал.       Клац. Слышится тихий сдвиг механической струны. Простительный отзвук для животного, чтобы встрепенуться. Предупредительный сигнал. Если ты достаточно быстрый и ловкий, то ты точно сможешь увильнуть от смерти и в этот раз.       На фоне отдаляющегося птичьего гомона, предвестия очередной холодной, как склеп, ночи. Которой кто-то может не преодолеть. Оба держат себя в хватке. Дыхания почти не слышны. Будто людей здесь и нет.       С оглушительным стуком ствол позади прячущейся принимает удар снаряда на себя.       И снова ничего. После вмешательства мужчина уже был повёрнут в сторону леса. Дважды скрипят деревянные половицы. И потом только доносится глухой стук закрывшейся двери.       Всего лишь со всей дури бросил в дерево камень. Метко и остро, как если бы рукой метнули дротик. И наверняка приготовил арбалет, чтобы пригвоздить затаившегося наблюдателя, если тот с испугу покажет себя. Но реакции на внезапный шум не последовало. Показалось. Или просто предрассудок о том, что люди, как и звери, подвластны инстинктам, не всегда работает безотказно. Особенно, когда человек знает, что делает. И о чём говорит. А возможно, у него уже попросту не было сил, чтобы бежать. Он хочет убить её, этим сказано многое.       Харлоу лежит на том же месте в ожидании. Не один час. И не два. Столько, сколько потребуется, для того, чтобы убедиться. В каком направлении он пойдёт дальше. На земле остаётся оконный след освещённой изнутри хижины. Внутри ходит силуэт. Это выходит за рамки её понимания. Он просто взял и скрылся внутри. Она ждёт ещё. Покусывает губы, сдирая с них отслаивающуюся кожу.       Это не укладывалось в голове. Выходит, что всю прошлую ночь, она просидела зря. Не смыкала глаз, пока кто-то спокойно мог нежиться в тепле. В оптимальных и даже приемлемых условиях. Внутри клокочет едкая злоба. Чувство несправедливости, доведённое до предела суровыми условиями. Она всё время просто оправдывала повешенное клеймо. Оправдывала вложенную сумму денег. Оправдывала и оправдывалась. От этого потока грызущих изнутри рассуждений пальцы чуть ли не рвали спутанные волосы на голосе. Редкие капли оставшихся слезинок незаметно скатываются по её щекам       Природное вмешательство, по большей своей части, смягчает трение постоянного молчания. От чего может видеться лес? Причём он не покидает её мыслей даже во сне. Окружает снаружи и навязчиво заполняет внутри. Зелёный цвет, по своей психологической трактовке, направлен на успокоение. Им можно наслаждаться. Опрометчиво заявить, будучи ребёнком “Мой любимый цвет – зелёный! Поэтому я хочу, чтобы диван в моей комнате тоже был зелёным!”. Этот цвет, общепризнанно, производит на глаза успокаивающий эффект. В нём можно скрыться. И этого должно быть достаточно. Природные панорамные отличия в деталях не дают сетчатке глаза уставать. В то же время создают новые нейронные связи в мозге. Это наименее утомительный процесс – созерцание. Но по полноте и полезности можно приравнять к сложной партии в шахматы. Чтобы заметить хоть что-то, нужно целиком и полностью раствориться. Стать самим восприятием. Шум внутри и шум снаружи значительно различаются по своей частоте. Даже несмотря на то, что близость к природе считается возвращением к истокам. Это всегда казалось Харлоу безумной шуткой. Что любить всех животных без исключения и ненавидеть выезды на природу с родными это нормальное состояние. Свет действительно не сходится клином на единственной взаимосвязи. В те моменты, когда от неё остаётся лишь слух, иные чувства ставятся под большое сомнение. Они будто выключается на время. Долго можно не видеть перед собой ни пяди, не воспринимать боль или усталость, не думать ни о чём более, чем о распознаваемом звуке. Сведение других реакций на минимум во благо чему-то одному. Яблоко от яблони не далеко упало. Но даже когда это меньше всего можно ожидать, сходство всплывает само по себе. Мысли наматываются одна за другой как кассетная плёнка. Постоянный молчаливый крик, который невозможно заглушить никакими насильственными методами. Голод, холод и усталость накладывают свой отпечаток в первую очередь на главный штаб.       Мыслительный процесс становится, как никогда, труден, морально и физически. Но парадокс и каторжный труд лежит в том, что он не должен становиться себе врагом. Именно он способен пробить тревогу. Иначе существование превращается в кошмар наяву. И причиной этому может послужить не столько действительная близость к источнику угрозы. А именно что состояние износа после десятков часов, проведённых в уединении.       Она стала ещё тщательнее скрывать следы. Как и ранее делала – тушила костры с особым вниманием и трепетом. Но даже с костром ощущались стремительные перепады температуры. Не нужно быть метеозависимым или зачатым и рождённым на лоне природы, чтобы ощутить покалывание в носу с приходом заморозков. В такие моменты тянет сдать позиции и уйти обратно на южную сторону. Однако, первую бессонную ночь уже ничто не переплюнет. Сон в одежде на покрове из отмершей растительности. Даже сон подле огня несёт опасность, ведь потоки гари способствуют образованию конденсата, испарений влаги иными словами. Да, теплее станет. Но не на долго. Потому сон снаружи под открытым небом уже можно считать пропащим делом. Едва-едва уставшее и недвижимое тело начинает охладевать, то следующим его в свои объятья подхватит парализующий сон. Где главное не сдаться, вовремя нащупать грань с реальностью. Иначе велик риск задержаться в мире грёз навсегда. С такими условиями было решено часто и регулярно делать небольшие перерывы.       Старшая дочь семьи Литик никогда не страдала перфекционизмом, наоборот, привыкла к хаосу. Принимала его как отдельную черту характера. Небрежность и непостоянность были равносильны естественности её собственной природы. Однако, чтобы оставить вне чащи после себя хоть что-то, кроме оставшихся дома фотографий, приходилось будить дисциплину. Любимая и единственная фотография в убогой потёртой рамке, стоящая на столе в спальне. Чтобы в любой момент сорваться с места, бросить её поверх всех вещей, умещающихся в один чемодан, и уйти прочь. К новым местам. К новым возможностям. К новым берегам. Эта вещь была единственной, что противоречило понятию девушки о собственной мобильности. Определённый принцип, по которому всё самое важное должно заключаться если не в ней самой, то хотя бы в небольшое вместилище, а иначе это уже не самое важное в жизни. Но в отличии от новых фотографий на электронном носителе, в социальных сетях, на стенах отчего дома в родном городе, что-то всякий раз приковывало её к этой распечатанной и пожелтевшей крупице. Сколько бы она ни уверяла себя в том, что край света покоряется только свободным от материальных благ, всегда помнила об этом снимке.       После того, как Харлоу обнаружила закономерность, дело осталось за малым. Она старалась подчинятся только максимально конкретизированному расписанию. Контроль над временем стал чем-то вроде спасительного счёта в круговом ходе парного танца. Без секундомера или обычных часов подобные иллюзионистские манипуляции представить трудно, и это понять тоже можно. В ход пошли даже карандаш и бумага. На измятом клочке укладывалась часть изученной и исхоженной местности. Неумелая, но практичная карта местности, где во главе угла схематически отмечалась эта клятая бревенчатая хибара, поверх случайно продавленной грифелем тупого карандаша дырки. В верхнем левом углу, уподобляясь правилу, отмечались стороны света. Тут были короткие пути: лесная опушка, самое высокое дерево, ручей, поляна. Больше всего удивило потрясающее все законы воображения совпадение, что болото из сна существовало в действительности, именно что здесь. Оно тоже легло на карту. Дежа-вю, которому бесполезно было искать оправдания. Но у любого водоёма должен быть источник. Похоже, что оно возникло задолго – древнее даже леса вокруг. Как понятие того, “Что появилось раньше: курица или яйцо? – Что появилось раньше: жизнь или смерть?”. Талые снега или последствия ледникового периода. Частые осадки или вмешательство человека. В жизни оно, очевидно, выглядело менее притягательно, нежели в голове. Червоточащая торфом язва на общей мхово-зеленеющей подушке. Вода всё ещё спокойная. В ясную погоду у самого берега даже мелькали участки видимого дна. Костяные останки, уходящие в своём бесчисленном количестве в тёмную и далёкую глубь. Посидев там подольше, даже можно было начать слышать презрительные шепотки. В тот же момент, дело касалось избегания формирования собственных привычек.       Ближе к четвёртому дню с момента попадания на собственную пытку, во всю мощь разрождалось полнолуние. Со дня на день, грозясь подсветить перемещающийся по лесу силуэт светом одного большого прожектора. Даже, несмотря на то, что процесс преследования заранее купленного трофея приостанавливался на ночное время суток, кто знает. Немудрено, прекратить страдания слоняющейся прямо из дверного проёма хижины. Единственного форпоста, подвластного человеческим рукам среди царства природы. Надежда была на то, что темнота вовремя примет её как свою. Раствориться в этой темноте. Скрыться с глаз того, кто посягнётся на это укрытие. Зверь всё никак не нападал.       В один из таких дней маршрут Харлоу пересекал местность знакомой реки. Прежнее журчание, несменяемые виды. Ровно до того момента, пока опорная трость-палка не разлетается в щепки, будто от разрыва мины. Девушка машинально отбрасывает в сторону оставшийся в ладони обломок, чуть было, не загнав заноз, и отскакивает назад. Медвежий капкан. Гроза и легенда всей истории охоты. Надёжно запрятанный в листве. Острые зубья мёртвой хваткой впиваются холодным металлом во всё, что туда попадёт. Разгрызая плоть и кожу, стоит только слегка потревожить центральную часть пускового механизма. Дуги раскрошили предложенную им по чистой случайности ветку. Что, безусловно, к лучшему. Иначе за испробованную в действии роскошь пришлось бы расплачиваться. Опоры больше нет, но это предотвратило целую череду катастроф.       “Как же хочется дать тебе, тварь, понюхать…”       Огрубевшие от растираемых в кровь мозолей и потемневшие руки тянутся к цепи, оставляя грязный след на отливающий глянцем металл. Гипнотическое бряцанье звеньев ласкает слух не хуже пения птиц. От чего девушка даже облизывает губы. Тяжеленное орудие пыток. Детина прошлых столетий, который заставляет помучиться всякого, кто попадётся. Сейчас большинство ассоциаций по защите природы ведут дебаты о том, чтобы запретить это устройство даже как средство для предотвращения нападения хищников на человека. Даже в их естественной среде обитания.       Девушка несколькими попытками поднимает этот обезвреженный агрегат. С особым усилием и рвением старается сдвинуться с места без падения при каждом следующем шаге. Грыжу можно пережить и при других обстоятельствах. Крупные составляющие этого монстра упоительно перевешивают обжигающе болящие мышцы.       Чем дальше она продвигается, тем привлекательней становится ноша, до покалывания в бёдрах. С каждым трудным шагом, она будто месит грязь, прорывая полосы, подтягивая себя же саму. Прицел был поставлен.       “…каково это…”       Девушка уверенно бредёт в направлении хижины. Скоро обязательно наступит ночь. Выбора не будет ни у кого из ныне дышащих на этих бескрайних гектарах отдалённой райской земли. Останавливается, чтобы в последний раз выровняться, встряхнуться и быть уверенной, что выдержит силу отдачи.       “…жить в страхе”.       Если и будет возможность ещё раз насладиться этим венцом природного превосходства. То точно без лишних сожалений.       Закатное солнце щедро покрывает янтарём, играет бликами драгоценных камней на ухоженном охотничьем приспособлении в напряжённых женских руках. Скользит по волосам несвойственным рыжим отливом мёда. А глубина тёмных от утомления впадин глаз наливаются горячей кровью.       “Светлая память. Аминь”.