Ушастая проблема

      Подъём на гору дался ему тяжело. Под конец пути Гоэмон уже с трудом поднимал ноги и резко выдыхал сквозь стиснутые зубы, злясь на собственное тело за слабость. Последний изгиб тропы вывел его на ровную площадку, где и спрятался его дом. Гоэмон прислонился к ближайшему дереву и замер на пару секунд, тяжело дыша и прижав горящее лицо к шершавой коре, пахнущей смолой.       Последний раз он нормально спал… он уже не помнил, когда. Дней десять назад? Нет, точно больше. В этот раз Люпен придумал чересчур запутанный и насыщенный план и, словно специально, его успех во многом зависел именно от того, как точно Гоэмон будет ему следовать. Самурай даже подумал между делом, что это какая-то внеочередная проверка его способностей. Это был явный вызов его навыкам и способностям, поэтому он отнёсся к этому ограблению ещё более серьёзно, чем обычно. Времени на полноценный сон не было, он едва перехватывал час-другой и поддерживал остроту сознания медитациями, погружаясь в них в любую свободную минуту. Это помогало, но лишь на какое-то время — его тело страдало и хотело спать. Даже после ограбления, пока их банда ехала на верном Фиате, ему так и не удалось вздремнуть на заднем сидении: огромный мешок с награбленным добром на каждом повороте и на каждой кочке пытался его придавить, врезаясь в бок острыми краями.       Гоэмон подобрался, сжал челюсти, фокусируя внимание, и ещё раз внимательно осмотрелся. Лес жил своей жизнью и дышал полуденным покоем. Упрямые травинки, пробивающиеся сквозь слой хвои, слегка покачивались. Гоэмон не заметил ничего подозрительного и оттолкнулся от дерева. Солнечные зайчики скользнули по его плечам.       Гоэмон быстро пересёк полянку перед домом, сжав пальцы вокруг рукояти Зантецукена и даже задержав дыхание. Он разулся у порога, оставляя плетёные дзори на земле, и шагнул внутрь дома. Только лишь когда он закрыл сёдзи, отрезая себя от внешнего мира, Гоэмон, наконец, расслабился и широко зевнул, не в силах больше сдерживать себя. Усталость тут же с разгону навалилась на него, обнимая мягкими лапами за плечи. У Гоэмона слипались глаза и едва хватило сил на то, чтобы отодвинуть тонкую перегородку в свою комнату, по дороге развязывая пояс на хакама. Штаны упали на пол, а следом почти упал и он сам, вытягиваясь на татами прямо в пропахшем дымом и потом кимоно. Футон был сложен в углу, но даже эти полметра казались сейчас Гоэмону путешествием на другой конец земли.       Обычно он первым делом разжигал очаг, наносил воды из ручья и смывал с себя грязь после города и всех этих прыжков по карнизам, взрывов и беготни по подворотням. Сейчас же сил не было ни на что, поэтому хоть татами, хоть футон — разницы не было уже никакой.       Гоэмон сумел сохранять бодрость ещё пару мгновений, которых как раз хватило, чтобы положить драгоценный Зантецукен на подставку у стены. После чего усталость взяла своё, и самурай заснул ещё до того, как его голова тяжело опустилась на пол.       Ему было хорошо и спокойно. Он покачивался, лёжа на чём-то большом, тёплом и явно живом. Гоэмон откуда-то знал, что сейчас был очень маленьким, но по всем правилам сна считал это нормальным и даже правильным. Он прижался к существу под собой и почувствовал, как медленно и гулко бьётся под ним большое сердце. Огромные лапы перебирали его волосы и мягко гладили по спине, а рядом с ухом гудел бас. Он не мог разобрать слова, но голос эхом отдавался в груди этого существа и вибрацией проходил по телу Гоэмона. С ним разговаривали о чём-то, что-то ему рассказывали, но даже не понимая, он знал, что всё в порядке.       Когда-то Гоэмон посмотрел фильм «Мой сосед Тоторо», и этот сон напомнил ему одну из сцен оттуда: маленькая девочка лежит на животе у огромного лесного духа. Гоэмон знал откуда-то, что существо под ним тоже должно быть пушистым, но сколько бы он ни тёрся об него лицом и руками, натыкался только на мягкую ткань. Тогда он подумал, что если протянуть руки вверх, то можно дотянуться до морды этого создания. Он так и сделал и зарылся пальцами в густой и жёсткий мех, но ласковые лапы нежно отцепили его и отодвинули от себя, а грудная клетка под ним затряслась от тихого смеха.       Гоэмон почувствовал умиротворение. Наконец-то он был в абсолютной безопасности. Он расслабился, поддаваясь поглаживаниям, и прикрыл глаза, утыкаясь носом в это доброе существо, пахнущее осенними кострами и домашним уютом. А ещё почему-то железом и кофе. Гоэмон не успел удивиться этому, потому что заснул внутри своего же сна.

***

      — Абонент находится вне зоны доступа, — уверенно сообщил женский голос.       Дзигэн сбросил вызов и, уставившись в окно, вздохнул:       — И зачем ему телефон? Хоть вышки ставь на каждой горе. И вообще, что с тобой случилось? Что за приступ гиперопеки? Гоэмон уже большой мальчик, всё с ним нормально будет.       Люпен помолчал ещё немного, аккуратно входя в поворот. За окном Фиата мелькали рисовые поля и одинокие кособокие домики.       — Он мяукнул.       — Что?!       Дзигэн округлил глаза и подпрыгнул, разворачиваясь на пассажирском месте. Ему потребовалось немного времени и один перекрёсток, чтобы выдавить из себя следующую фразу:       — Когда это было?       — На последней заправке. Он только задремал, а ты по колесу ногой стукнул. Вот он и подскочил, мяукая. Я думал, что поседею прямо там, — Люпен потёр глаза. — Что-то это уже совсем не весело.       — Боже, зачем ты его вообще отпустил тогда? Почему сейчас так долго ждал?       — Затем, что мы уже договорились, кто куда поедет. «Извини, Гоэмон, но ты едешь с нами — нам срочно нужна твоя помощь. В чём? Ещё не придумал». Это было бы очень подозрительно.       — Ты всегда так говоришь — он бы и не заметил подвоха.       Люпен только неопределённо пожал плечами и наклонился над рулём. Он сосредоточенно молчал, обгоняя грузовик, и только после манёвра пробормотал: «Да и что бы мы могли сделать?».       Дзигэн расслышал его слова и зло фыркнул:       — Действительно, что нам ещё делать, когда записная книжка у Фудзико.       У Люпена не было ни сил, ни желания спорить дальше. Оставшуюся часть пути они провели в тишине, да и за время подъёма на гору перебросились только парой фраз «Это точно здесь?» и «Должно быть».       — Как тихо... — Люпен сам не заметил, что заговорил шёпотом, словно боялся потревожить покой этого места.       Под пушистыми и корявыми кипарисами притаился крошечный домик в традиционном стиле, настолько естественный здесь, будто он вырос вместе с деревьями. Даже дзори Гоэмона, притулившиеся у порога, казались частью пейзажа.       Сёдзи были плотно закрыты, и компаньоны на цыпочках обошли дом вокруг. Сразу за ним на посыпанном мелким песком пятачке стояла низкая деревянная табуретка в окружении пузатых горшков и лежал перевёрнутый ушат. По просмоленному дереву ещё стекали капли воды, а песок был заметно мокрым — кто-то совсем недавно мылся здесь. Люпен шагнул было дальше, к широкой заводи горного ручья, как почувствовал, что Дзигэн дёргает его за рукав. Он обернулся и увидел то, на что хотел обратить внимание стрелок: сёдзи с этой стороны дома были открыты.       Дзигэн в два шага тихо скользнул к ним, заглянул внутрь и вдруг схватился одной рукой за дверной косяк, а второй — за сердце. Люпен молнией подскочил к нему и тоже посмотрел внутрь дома.       На татами кучей валялась одежда Гоэмона: светлое хакама вытянулось почти во всю длину, сверху пышной грудой возвышалось лиловое кимоно, а из-под него игриво торчал белый хвостик фундоси. И поверх всего, как в гнезде, сидело пушистое зеленоглазое нечто, усердно намывающее лапой трёхмастную мордашку.       — Г-гоэмон? — Люпена внезапно перестал слушаться язык.       Зелёные глаза уставились на него в ответ с плохо скрываемым презрением.

***

      Гоэмон чувствовал себя больным и уставшим. Он то просыпался, то засыпал и не всегда мог понять, проснулся ли он в реальности или это всё ещё был сон внутри сна. В какое-то из пробуждений он дополз-таки до футона, раскатал его на полу и распластался сверху.       Хмурый рассвет просачивался сквозь рисовую бумагу в сёдзи, вытравливая все цвета в комнате. Гоэмон перекатился набок, приоткрыл глаза и потянулся, вытягивая руки и ноги перед собой. Отдохнувшие мышцы отозвались сладкой дрожью. Сразу у его ладони лежало сверкающее конфетти — последнее напоминание о прошедшем ограблении. Видимо, оно прицепилось к его кимоно, когда он, взлетев в безумном прыжке, разрубил огромный шар под потолком казино, и вырвавшаяся наружу золотая метель скрыла отход банды. Одинокий блестящий прямоугольник казался сейчас единственной яркой деталью во всей комнате. Он буквально приковал к себе внимание Гоэмона. Самурай как зачарованный слегка ткнул блестяшку пальцем. Та легко отлетела в сторону. Всё так же бездумно Гоэмон потянулся к ней и снова подтолкнул её. Золотая плёнка легко порхала от малейшего прикосновения, как живая убегая от него. Не успевшие проснуться мысли были сметены в сторону поглотившим его азартом охоты. Он должен был схватить неуловимую золотистую искру, поймать её. Он видел только её.       От слишком резкого движения конфетти отлетело далеко, прямо под стену. Гоэмон хищным рывком дёрнулся следом, выбрасывая вперёд руки с пальцами, согнутыми как когти. Увлёкшись, он не заметил, что кимоно плотно обвилось вокруг ног, стреножив его. Только годы тренировок и рефлексы воина спасли его и не дали пропахать лицом татами. Гоэмон изумлённо выдохнул и тряхнул головой, приходя в себя. Он воровато глянул через плечо, проверяя, что никто не видел этого позора.       Он был один, но это не помешало ему раздражённо нахмуриться, злясь на самого себя. Гоэмон сел, распутывая кимоно, и чуть скривился — ему не мешало бы помыться, а то его скоро от подножия горы учуять можно будет. Он ещё пару мгновений тупо посмотрел в стену, собираясь с мыслями, и встал на ноги.       Хакама так и лежало посреди комнаты, где упало с него. К нему в компанию отправились фундоси и кимоно. Гоэмон потянулся, чувствуя облегчение уже от того, что избавился от грязной одежды.       Он вынес низкую табуретку на площадку для омовений, которую он устроил за домом, сел, подтащил к себе поближе большой ушат с водой и на какое-то время залюбовался видом. Солнце едва выглянуло из-за горизонта, и горизонтальные тени разрезали лес на части, выгоняя из него последние клочья тумана и ночной свежести. Юркий горный ручей звенел чуть выше, на скалах, но здесь его русло делало широкий изгиб, ещё больше расширенное и углублённое Гоэмоном, отчего течение замедляло свой бег. Лениво покачивающаяся вода в рассветных лучах казалась густой и золотистой, как зрелое саке.       От воспоминаний о саке Гоэмона передёрнуло, и он начал остервенело растираться душистой мазью для омовений. Он щедро зачёрпывал её из пузатых горшочков и втирал в белоснежную кожу, одновременно с этим успокаивая дыхание и разум. Уже полгода прошло с той ночи, когда они с Люпеном просто безбожно напились, а Гоэмону до сих пор было стыдно. И за слабость своего тела и воли, и отдельно из-за того, что он проснулся, уткнувшись в пышную грудь Фудзико. Ему после этого даже пару раз снились странные сны, где его тискали и прижимали к чему-то большому и упругому. А ещё купали. После них ему приходилось медитировать особенно усердно, возвращая покой в свою душу.       Из другого горшка Гоэмон зачерпнул крупные отруби и растёрся ими, собирая остатки мази. Кожа покраснела, и Гоэмону стало жарко уже не только от стыда. Не теряя времени зря, он потянулся к ушату. Холодная вода бодрила, унося с собой и пузырящиеся остатки мази и отрубей, и лишние мысли и сомнения. Гоэмон вылил на голову последние капли и тряхнул мокрыми волосами. Только тогда он понял, что больше не один на этой площадке.       — Здравствуй, Ясу.       Та, как всегда, промолчала. Она вообще не любила разговоры — даже когда сама поднималась из деревни, чтобы проведать его и убедиться, что он жив и здоров. Так и сейчас: она подошла, аккуратно ступая между уходящими в песок лужицами, и холодно глянула на длинный синяк у него на бедре. Гоэмон чуть вздрогнул от неожиданного прикосновения, но поспешил заверить её:       — Не волнуйся, это не страшно. Заживёт.       Ясу строго нахмурилась, не особо доверяя его оценке, но всё-таки качнула головой: «Что с тобой поделать?» — и ушла с ревизией в дом. Гоэмон посмотрел ей вслед, но тут же сосредоточенно сжал губы, поймав себя на том, что без причины и абсолютно глупо улыбался.       Мелкий песок, хвоя и камешки приятно покалывали ступни, пока он шёл к ручью. Он потратил целый месяц на то, чтобы не просто углубить здесь русло, но и превратить получившуюся заводь в купель, где можно было совершать омовения и медитировать. Ледяная вода плотно сжала его в своих объятиях. Гоэмон сделал пару глубоких вдохов, прикрыл глаза и медленно опустился на дно. Вода беззвучно сомкнулась у него над головой.       Он не знал, сколько просидел так, глядя из-под полуопущенных век на пронзающие толщу воды солнечные лучи. Когда лёгкие уже нестерпимо разрывало желание сделать хоть вдох, он увидел посторонние тени, промелькнувшие по камням на берегу. Его тело тут же перешло в состояние боевой готовности, кровь быстрее побежала по венам. Гоэмон собрался и единым плавным движением встал, почти не потревожив поверхность воды.       Увиденное заставило его насторожиться, хоть он и не понимал, что послужило причиной происходящего. Дзигэн, хрипя, держался за сердце и медленно сползал по стене. Смертельно бледный Люпен буквально упал на колени и протягивал руки внутрь дома:       — Г-гоэмон?       Тот длинным прыжком выскочил из воды и встал, озираясь по сторонам в поисках опасности:       — Что случилось?       От громкого всплеска и такого простого и естественного вопроса его компаньонам почему-то стало ещё хуже. Дзигэн окончательно сел на землю, и из-за шляпы, закрывшей лицо, не было понятно, в сознании ли он ещё. Люпен рывком развернулся и распластался по стене с другой стороны от входа, часто дыша и загнанно озираясь.       Гоэмон так и не заметил ничего странного, поэтому недовольно скривился. Если это очередная непонятная затея его компаньонов, то она ему уже не нравится. Он выпрямился и уже спокойно провёл руками по волосам, убирая их с лица и отжимая воду, но тут же вынужден был выставить ладони перед собой, чтобы удержать подальше ожившего Люпена.       — Гоэмоша, ты в порядке? Я так рад тебя видеть!       — Руки!       На пару мгновений командного окрика хватило, чтобы Люпен успокоился и оставил попытки обнять голого самурая. И вот он уже взял себя в руки и как ни в чём не бывало крутанулся на пятках, осмотрелся, заглянул под шляпу Дзигэна, убеждаясь, что и тот в порядке, всё это время болтая без остановки:       — Гоэмон, не злись. Мы просто решили проверить, как ты здесь. Всё-таки ограбление было такое, что даже ты, наверное, устал. И мне стало интересно, как отдыхает самурай, утащивший несколько миллиардов. На удивление скромно, знаешь ли. Но очень на тебя похоже: просто, но со вкусом и даже каким-то изяществом. Что в горшочках? Приятно пахнет. Какие-то эфирные масла? Может, Фудзико такое подарить? Ей понравится.       Гоэмон поднял лежавшее на пороге полотно и методично обтирался, не особо обращая внимание на болтовню Люпена. Дзигэн как-то тяжело вздохнул, посмотрел на него снизу вверх, но тут же отвернулся и надвинул шляпу ещё ниже. Гоэмон всё ещё не понимал, что с ними произошло, но и спрашивать особо не хотел. Если бы это было действительно важно, то они сами бы ему рассказали. А если нет, то его эти игры не особо волнуют.       Старенькая, но чистая юката приятно проскользила по телу. Гоэмон завязал пояс, поправил рукава и снова почувствовал умиротворение. Он даже вспомнил про правила приличия: хоть Люпен и Дзигэн были теми ещё непрошенными занозами, но всё-таки гостями.       — Могу предложить вам чай, но придётся подождать.       — Мы не торопимся.       Гоэмон разжёг очаг и оставил кипятиться на нём воду для чая, а сам неторопливо начал стирать одежду. Его товарищи вначале сидели бок о бок на пороге, как птички на жёрдочке, но он отогнал их от дома, когда они решили закурить. Ясу это тоже не одобряла и громко чихнула в их сторону. Вот и сейчас она сидела рядом с Гоэмоном и недовольно ворчала: «Они мне не нравятся».       — Они много кому не нравятся, но всё-таки они мои товарищи. Я им доверяю.       Дзигэн подавился дымом и закашлялся. Люпен был поспокойнее и просто пристально смотрел на Гоэмона, энергично стуча друга по спине.       — Гоэмон, я и не знал, что у тебя есть кошка. Помню, ты говорил, что это слишком большая ответственность.       — Ясу не моя кошка. Она гуляет сама по себе.       — И иногда гуляет рядом с тобой?       Гоэмон кивнул и начал отжимать кимоно.       Люпену не сиделось на месте. Он хотел было подойти поближе, но Ясу недвусмысленно ощерилась, и он вынужден был отступить.       — И давно она к тебе приходит?       Гоэмон задумался: Ясу настолько естественно вписалась в его жизнь, что он не представлял, что её могло и не быть. Он посмотрел на неё, пытаясь вспомнить.       — Наверное, около полугода. Может, чуть меньше. — Гоэмон вспомнил событие в прошлом, к которому можно было привязаться, и чуть покраснел. — Помнишь тот случай со статуэтками, когда мы немного перепили? После него я искал подходящее место для медитации и вспомнил про это убежище.       Он ещё раз кивнул, показывая, что тогда-то всё и произошло.       Тогда он всё ещё мучался от затянувшейся слабости, тошноты и преследовавшего его повсюду вкуса сырого тунца. Скитаясь от убежища к убежищу, он оказался в вымирающей деревне на севере Хонсю.       Он шёл по её кривым улочкам и бездумно отвечал вежливыми кивками на редкие приветствия от местных стариков, настолько погрузившись в раздумья, что не сразу заметил хвост. Хвост следовал за ним, размеренно покачиваясь из стороны в сторону над пушистым трёхмастным тельцем.       Гоэмон вначале решил, что кошка пройдёт с ним до конца очередной улицы и вернётся домой. Потом — что она отвяжется от него, когда они дойдут до конца деревни. После — что он сможет от неё убежать. Не тут-то было — трёхцветная бестия нашла его убежище. Гоэмон оценил такую настойчивость и не стал прогонять её, а поделился с ней едой и приласкал.       Кошка буквально источала спокойствие и величественность, поэтому Гоэмон недолго думая так и назвал её — Ясу, спокойная. Она прислушалась к новому имени, чуть отвернувшись, тряхнула ушами и согласилась.       С тех пор каждый раз, когда Гоэмон возвращался в это убежище, Ясу приходила к нему, чинно ложилась точно посередине дома и смотрела, как он занимается своими делами, периодически засыпая или начиная мыть бока и лапки. Едва он садился медитировать, как кошка тут же материализовывалась рядом, но не лезла на руки, а аккуратно сворачивалась тёплым клубком рядом с бедром. А стоило ему лечь спать, как Ясу уже сидела рядом с подушкой — она считала своим долгом вымыть ему уши, словно он был её котёнком. Но ей это быстро надоедало, когда она доходила до волос и начинала путаться в них, и тогда она пушистым венцом укладывалась вокруг его головы, согревая и охраняя.       Были от этого соседства и неудобства. Ясу совершенно не давала Гоэмону медитировать под водопадами, как он всегда делал, чтобы обрести кристальную чистоту сознания. В паре километров от хижины горный поток превращался на острых скалах в искрящийся каскад, перетекающий из одной каменной чаши в другую. В одной из них самурай давно уже обустроил себе подходящее место, положив посреди воды плоский камень. Но стоило ему снять одежду и сделать хотя бы шаг под падающий с камней ледяной поток, как Ясу прибегала на берег и начинала кричать и метаться в панике, не зная, как удержать его от этой глупости. Один раз он не сдался и всё-таки попытался продолжить медитацию несмотря на этот шум. Крики прекратились и вместо них раздался громкий всплеск: кошка сама прыгнула в воду, чтобы спасти непутёвого самурая, который по её мнению собрался убиться таким странным способом. Гоэмон вернулся обратно в хижину, замотав мокрую Ясу в свою одежду, и заверил её, что больше так делать не будет. Она поворчала для вида какое-то время, но сделала вид, что поверила ему.       Именно с появлением в его жизни Ясу Гоэмону стали сниться те странные сны, где маленького его держит на руках какое-то большое существо, словно он сам стал котом. Он так и называл эти сны «кошачьими», здраво рассудив, что эти игры сознания как-то связаны с самой Ясу, и заботливое существо его мозг создаёт из спящей рядом кошки.       Естественно, он никому никогда не рассказывал об этих сновидениях и не собирался делать это в будущем. Не надо было быть провидцем, чтобы предсказать, как его подельники начнут соревноваться в остроумии, предполагая, чего ему в жизни не хватает, если снится такое.       Когда чай был готов, Гоэмон чинно разлил его по высоким пиалам и передал их сидящим напротив Люпену и Дзигэну. Они все уже успели переместиться в дом. Ясу зашла внутрь вместе с ними и всем своим видом показывала, кто тут настоящая хозяйка, не давая гостям занять больше места, чем она им разрешила.       Люпен, увидев такое проявление ревности, засмеялся, цитируя кого-то:       — «Будь у меня такой кот, я бы и не женился». Никогда бы не подумал, что старые зарубежные мультфильмы окажутся к месту.       — Люпен, не говори ерунды, — тут же одёрнул его Гоэмон, педантично поправляя чайник на подставке. Ясу окончательно убедилась, что новые гости не собираются его обижать, и улеглась, прижавшись боком к пострадавшему бедру. Гоэмон почесал ей за ухом. — Это просто кошка, которая приходит сюда потому, что ей так нравится.       Дзигэн задумчиво отпил чай и пристально посмотрел на Ясу.       — Правда, Люпен, какая жена? У тебя всё одно на уме. Посмотри — это же заботливая мама. Гоэмон, — он поднял взгляд на самурая, ухмыляясь, — может, она ещё тебя подкармливает или охотиться учит? Или следит, чтобы ты держался подальше от неприятностей?       Гоэмон хотел было просто отмахнуться, но вспомнил, как ещё пару месяцев назад пытался объяснить Ясу, что он не будет есть придушенного скворца. Даже если она сама его поймала и ему принесла. Даже если он не до конца умер, и лапка ещё дёргается.       Ясу вообще регулярно приносила задушенных зверьков и птиц, и не просто складывала их на пороге, а пыталась отдать самураю лично. Иногда кошка клала добычу рядом с ним на футон и будила, предлагая позавтракать, пока мясо ещё свежее. Гоэмону стоило больших трудов пресекать все эти попытки в корне и отлавливать её на подходе к дому. К счастью, в итоге ей это то ли надоело, то ли она решила, что Гоэмон уже достаточно взрослый, чтобы добывать пропитание самостоятельно.       Ещё и та история с водопадами всплыла в памяти. Гоэмон покачнул головой, отгоняя это воспоминание и не соглашаясь:       — Кошки приносят добычу ещё и тем, кому хотят показать свою полезность. Может, она считает, что это ещё один её дом, и не хочет, чтобы её отсюда выгоняли.       Он наклонился к Ясу: «Я тебе всегда рад», — но тут же осёкся, видя, как оба его компаньона опять насторожились. Гоэмон не выдержал:       — Что произошло? Я уверен, что вы приехали сюда не просто из-за того, что волновались из-за меня. Раньше вас это не заботило. Я вижу, как вы нервничаете от каждого моего слова. И вы до сих пор не объяснили, что произошло тогда у порога.       Дзигэн беспомощно посмотрел на Люпена, но тот только пожал плечами, разводя руки в стороны:       — Придётся ему рассказать.       — Ты серьёзно?!       — А что ещё нам делать остаётся? — Люпен хлопнул Дзигэна по колену, заставляя замолчать, и чуть наклонился к Гоэмону: — Мне приснился сон, будто ты стал котёнком и потерялся в городе. Да-да, знаю, глупый и бредовый сон. Я тоже так думал. Потому и рассказал Дзигэну, чтобы он тоже посмеялся. А потом оказалось, что и ему приснился точно такой же. Представляешь? Точно такой же, да ещё и в то же время.       Гоэмон бросил взгляд на Дзигэна, но тот снова спрятался под шляпой, а по торчащей бороде не было понятно, о чём он думает. Самурай опять сосредоточил внимание на Люпене, продолжавшем рассказ.       — Глупость. Абсолютнейшая! Но, знаешь, мне слишком уж беспокойно было. Котёнок был таким беззащитным и маленьким, что я, чем больше об этом думал, тем больше сам себя убеждал в том, что с тобой что-то случилось. Вот мы и решили проверить. Заглянули в дом и увидели кучу твоей одежды, в которой сидит кошка. Знаешь, как жутко было? Будто кошмар стал реальностью.       Гоэмон хотел было вмешаться в рассказ Люпена и напомнить, что тот обычно ко всем вопросам подходил рационально, даже к самым необычным и неестественным. А такое отношение к снам больше подходило самому самураю, с его традиционными взглядами на мир. С другой стороны, вдруг Люпен что-то переосмыслил. Так когда-нибудь и до синтоизма дозреет. Гоэмон беззвучно усмехнулся.       — Зря волновались, со мной всё в порядке.

***

      Люпен ловко перескакивал с камня на камень, спускаясь вниз.       — Что скажешь?       — Что хочу напиться до потери сознания.       — Ты этого постоянно хочешь. А про это? — Люпен неопределённо махнул рукой за спину.       — Жутковато, что он с кошкой разговаривает. Но тут уже непонятно: это после того случая или он от одиночества так с ума сходит.       — Вот и я решил не особо волноваться. Ты же со своим револьвером разговариваешь, но я тебя до сих пор психиатрам не сдал.       — Не разговариваю я с ним!       Люпен только закатил глаза, всем своим видом показывая: «Кого ты пытаешься обмануть?». Дзигэн молча вышагивал следом, дымя сигаретой.       Они остались у Гоэмона на ночь и убедили, что ему не обязательно спать на улице — в домике хватит места на троих. Их банда бывала и в куда более стеснённых условиях. Они забились в одну комнату и буквально взяли Гоэмона в клещи, лёжа по обе стороны от него. Ясу ворчала, негодовала и даже кидалась на ноги, но Гоэмон поговорил с кошкой, и та улеглась вначале рядом с его головой, а потом в течение ночи перемещалась вокруг него, не подпуская никого.       Дзигэн не стал рассказывать, как посреди ночи проснулся нос к носу с Ясу. Она оценивающе рассматривала его сверкающими глазами. Дзигэн не задумываясь поднял руку и аккуратно почесал ей между ушами, как делал это с Гоэ-чан. Ясу вначале напряглась и недовольно встряхнулась, но уже вскоре привыкла, расслабилась и даже тихо замурчала.       Когда он проснулся в следующий раз, Ясу прижималась к голове Гоэмона, подвернув под себя лапки. Дзигэн не смог удержаться и воровато протянул к ней руку, чтобы погладить ещё раз. Ясу открыла глаза, но не стала отстраняться, а только чуть повернула голову, удобнее подставляя её под чешущие пальцы. Шерсть у неё была такая же мягкая, как и у Гоэ-чан, и Дзигэн так увлёкся, что случайно промахнулся мимо кошки и почесал самого Гоэмона. И стрелок, и Ясу встревоженно дёрнулись, когда в ответ раздалось басовитое «мурк». Кошка тут же захлопотала вокруг своего «котёнка», укладываясь поближе и пару раз лизнув в лоб, чтобы он успокоился. А Дзигэн замер, глядя в ночной сумрак под потолком, и прислушивался к ровному дыханию что крепко спящего, уставшего после долгой дороги за рулём Люпена, что снова затихшего Гоэмона. Про это он рассказывать тоже не собирался.       Как в прошлый раз Люпен был уверен, что всё закончится хорошо, так и он в этот раз. Он хорошо помнил слова Фудзико о том, что Гоэмон всегда слишком серьёзный и напряжённый, а будучи котом хоть понял, как отдыхать и расслабляться.       Дзигэн докурил очередную сигарету и спрятал бычок в карманную пепельницу — если Гоэмон найдёт хоть один окурок в своём лесу, то точно ему бороду отрубит. Они уже почти дошли до деревни у основания горы, а он всё думал — может, это и правда не так уж плохо, что иногда во сне Гоэмон считает себя котёнком и мурлыкает. Порой даже непреклонному самураю нужно быть беззаботным.