Конфабуляция

      Джонатан ушёл. Собрал вещи, оставил форму и ушёл. Перед глазами до сих пор стояла низкорослая фигура Мег с выпяченной губой и грустным выражением лица. Она, как и другие ребята из коллектива дружно повторяли друг за другом одну и ту же фразу: «Мы будем скучать». — Да что вы, в самом деле. Я же не умираю. Кто сказал, что я не буду навещать вас? — добродушно улыбнулся Джон, сжимая в ладони лямку сумки. — Это правда. Куда ты от нас денешься, шкет. — рассмеялась девушка, вспомнив кличку. Она пальцем поманила парня, прося его наклониться, а потом резко растрепала чужие волосы. Её смех подхватили и остальные. Грустно. Такую тёплую атмосферу покидать не хочется. Сразу накатывают недавние воспоминания, как они с Меган сидели около выхода и курили, обсуждая страшенный галстук администратора; как все работники дружно собрались выпить, в честь появления новенького, а Джонатан упорно защищал свой стакан, чтобы туда не налили чего высокоградусного; как все, кто только мог игнорировали его имя, придумывая различные прозвища.       Ощущение пустоты после этого момента окружало Блейка везде. На занятиях оно пряталось за спинами преподавателей, кралось сквозь ряды и тяжело опускалось на плечи. Дома к нему прибавлялось ещё одиночество, утаённое в шкафах, блокнотах и запасных струнах. Чего только стоили те вечера, когда в комнате было холодно и тихо. Здесь по прежнему было пусто, у Джона так и не дошли руки сделать из окружения что-то подходящее для жизни.       Ему было достаточно стула, на который он по привычке залезал, подкладывая под себя ногу; настольной лампы и тишины. Это и было его миром, сформированным на листах бумаги. Красивые истории с печальным концом всегда были особой страстью. Людей всегда больше цепляет печаль, потому что люди не счастливы в радости. Они испытывают яркие эмоции лишь тогда, когда плачут, кричат от бессилия, стонут от боли. Притягивает то, с чем ты сам можешь себя ассоциировать. Например изгои. Люди без статуса среди своих же, люди без поддержки и любви извне. Джонатану нравилось писать о том, что прожил он сам. В каждой строке текста сквозило одиночеством, а радостные мотивы выходили совсем измученными. Как красиво они ложились на музыку в его голове. В попытках воспроизвести всё на реальность он, конечно же, проваливался. Раз за разом. Тогда на помощь приходили вещества. Лёгкий и безобидный наркотик каннабис. В народе именуемый марихуаной.       В Америке достать эту дрянь было просто. Достаточно было знать у кого спросить и куда пойти. Тонны этой дряни привозились из-за границы по морским путям и были очень популярны среди поколения Z. Поколения детей, до которых не было дела. Её продавали, как обезболивающее средство, её предлагали на улицах и в подворотнях за гроши. Джон хранил эти запасы в ящике рабочего стола. Не совсем безопасно, но ему и не от кого скрываться. Когда с творчеством было совсем туго, то он брал один из прозрачных кармашков с сыпучим счастьем. И крутил косяк. Всё настолько просто, что даже с трясущимися руками он научился делать это быстро. Потом поднести косяк ко рту, зажать губами, поджечь и затянуться. Шесть минут и наступал тот самый экстаз, о котором так вещают заядлые курильщики. По телу разливается томная нега. В первые минуты тянет спать. Конечности расслабляются настолько, что Джон чуть не выпускает из пальцев самокрутку. Это был слишком долгий и нервный перерыв. Можно же ему хоть пару секунд побыть счастливым? Пусть даже и под подобной эйфорией. Джонатан закрывает глаза. Всё обостряется: в нос пробивается сладковатый запах гари, цвета становятся невыносимо яркими, но даже это приносит удовлетворение, в углах комнаты, где по вечерам темнота прячется от света лампы, являются такие же цветные круги, похожие на нимбы. Настроение разительно отличается от той всепоглощающей пустоты, что была днём и на занятиях. Сердце лишь гулко бьётся внутри, порождая тяжесть в груди. Но в таком состоянии даже это не кажется чем-то плохим. Дым выходит сквозь приоткрытые пересохшие губы. Джон впервые за последние несколько недель так спокоен. Пропала дрожь в пальцах, отчего теперь ручка ложится в них гораздо охотнее.       Текст приходит в голову сам собой, как будто кто-то невидимый пускает бегущую строку прямо в глаза. Вот так. Слово за словом, лист за листом. Пока эффект не пройдёт — это счастье бесконечно. Пока он может забыть о проблемах — он пишет о чужих страданиях. Пока что, всего на шесть часов, Джонатан не чувствует ничего, кроме желания смеяться и танцевать. Хочется включить Тейлор Свифт, чтобы окончательно почувствовать себя не в подкрадывающейся зиме, а в знойном лете. Потому что жарко становится также. Джон сидит над листами до поздней ночи. На часах уже давно за четыре. Ему всё ещё нужно вставать на учёбу. Но он заметить этого не успевает, потому что, когда пьеса кажется наполовину законченной, он засыпает прямо за столом, подложив под щëку локоть. Всё равно совсем скоро вставать. Ползти до кровати уже нет смысла.       И во сне ему чудится счастье. И Эмра в красивом наряде на сцене. На главной роли. Софиты делают её образ замыленным и глухим среди окружения. Выделяется только её ярко-красное платье и чёрные волосы в изящном пучке. А потом картинка в голове сменяется, являя собой точно такую же картину в руках молодого художника, чьи руки в яркой красной краске портят картину до неузнаваемости.

***

      Хелен просыпается от будильника, зовущего на учёбу. Опять. Снова возвращаться в эти стены. Настолько это всё надоело, что хотелось прогулять. Просто назло, без какой-либо причины. Погулять где-нибудь в пустых парках или на той же площади, где он в прошлый раз встретил музыканта.       Кстати о нём. Уже несколько дней Отиса мучила одна единственная мысль насчёт этого человека. И это вина. Вина, которую чувствовал он, а не его мать или отец. Умом-то и парнишка понимал, что это не его проблемы, но на сердце почему-то было тяжело и гадко. И он думал об этом, продолжая натягивать на тело футболку, накидывая на плечи жакет. Если бы тогда мама не повторила заказ, то может быть всё и обошлось, он бы пришёл в себя, Отис бы не слышал звона фарфора. Но ничего не обошлось. Интересно, можно ли как-то извиниться перед ним? Ни один из их семьи в тот день не сказал ему ни слова, словно они были совершенно не там, а где-то выше. Хелен бы с удовольствием нарисовал портрет того парня. Его внешность, как помнил юноша, обычная до неприличия, поэтому хотелось хоть как-то украсить её в своём стиле. Возможно он вновь будет на площади? Снова будет играть те тихие инструменталы песен, боясь открыть рот под текст, привлечь лишнее внимание. В голове созрел план, что он хочет делать после школы.       День обещал пройти спокойно. Даже в задании учебного заведения сегодня не оказалось ни Буна, ни остальной его компашки, что обещали преследовать Хелена, не давая ему житья.       Теперь каждое действие подвергалось строгому анализу. Недавно на сеансе мистер Хамли снова завёл речь о друзьях. О том, что каждый человек должен иметь хотя бы одного близкого друга, им может быть даже животное. — А если я разочаровался в дружбе? — спросил тогда юноша, ожидая, чтобы этот оптимистичный мужчина сдался. Его намерение что-то изменить раздражало. С какой стати они все лезут в душу? — Если так вышло, что у тебя до этого не было положительного опыта в дружеских отношениях, то это не значит, что нужно сдаваться. В мире множество людей, которые будут ценить тебя и принимать. Неужели ты не хочешь пообщаться с кем-нибудь, поделиться с ним интересами, мыслями? — ручка замирает над листом блокнота. Хелен некоторое время молчит. Он не рассказывал психотерапевту о случае в кафе. Это почему-то казалось личным. — Я недавно встретил одного парня. Сначала на площади. Он играл на гитаре и люди кидали ему деньги. Мне он показался занятным, но я не решился с ним познакомиться. — про то, что тот его сам спугнул упоминать не стоило, —А потом мы с родителями решили пойти в кафе. Я вам рассказывал об этом, верно? — Да. Для того, чтобы пообщаться в семейном кругу. — Хамли пялился в лист бумаги и был полностью погружён в чужой рассказ. — Да. Оказалось, что он работает там официантом. Ну... Так вышло, что его уволили в тот день. И... Отчасти это, наверное, наша вина. Если бы тогда мама не повторила заказ, то он бы не упал. Ему, кажется, тогда было плохо. — юноша замялся, рассуждая себе под нос. Хамли задумался и одним движением вычеркнул пункт из перечня о симптомах.

«Отсутствие чувства вины»

— Хелен, в этом нет вашей вины. Он должно быть взрослый человек, если уже свободно работает. Он должен был понимать, что при плохом самочувствии лучше взять больничный. Но он заинтересовал тебя, так ведь? — он приподнял брови, смотря на то, как Отис задумался и уставился на столешницу. — Да. Так и есть. Я бы хотел с ним пообщаться. — Ну вот! — улыбнулся врач, закрыв блокнот, — Может он снова будет играть на площади? Попробуй с ним познакомиться. Возможно это станет началом прекрасной дружбы! — парнишка в ответ лишь фыркнул на эту приторную радость. Святая наивность. Как можно завести дружбу так легко? Нельзя же так сразу распознать в человеке того, кто может стать другом. Да и может ему это вовсе и не нужно. Зачастую у таких людей много друзей и свои компании.       Но Хелен уже определился, решил, что это того стоит. Невозможно постоянно сидеть и жаловаться.

***

      Парк был сегодня наполовину пуст. Странно, вроде и погода хорошая, и холода нет, а люди разбежались по домам. Хелен шёл в надежде, что всё будет действительно так, как он планировал. На его голову что-то мягко приземлилось и Отис снял с волос лист. Откуда он вообще? Деревья давно облетели. Да, в Америке не такая холодная зима, как в той же Канаде, но на деревьях нет ни одного листа. Вот и упал последний намёк на жизнь внутри окружающих этот парк растений.       Издалека до слуха доносилась приятная мелодия перелива струн. Было похоже на колыбельную для природы. С души будто груз свалился. На самой площади тоже народу было мало. Как будто вместе с наступлением зимы мир потихоньку закрывался, прятался в себя от других.       Хелен огляделся и сразу же заметил, что всё так. Этот парень сидел на том же месте, в той же позе, с тем же чехлом. А люди всё бросали деньги, подкрепляя для других стереотип, что творческие люди — бедные люди. Вот только мелодия была другая. Новая. Не похожая на чужие треки или песни. Искренняя. Наверное какой-то малоизвестный исполнитель. Парнишка сел на скамью поодаль фонтана, чтобы лучше и незаметнее наблюдать. Музыкант снова не поёт. Только перебирает струны в собственном ритме, чуть прикрыв глаза. Приятно. В этой песне нет резких моментов, она не обрывается, как популярные треки гранж-групп. Спокойно обволакивает и кажется такой родной. Это гораздо приятнее слушать после тяжёлого дня.       Из сумки юноша достаёт альбом и карандаш с ластиком. Он исполнит задуманное во что бы то ни стало. Взгляд на объект и снова на листок. Сначала схематично разложить фигуру на понятную геометрию. Куб, ещё один, линии ориентиры. Отлично. Теперь детали. Тонкая шея, впалые щëки, худые руки и сложенные ноги. Такое количество украшений Хелен не привык рисовать. Уж гораздо больше ему нравился минимализм. Штрихи ровно перекрывались линиями, ловя ритм песен и подчиняя какой-то волнующей власти того спокойствия, в котором сейчас прибывал Отис. Неизвестно успокаивала его мелодия или сам процесс рисования, но Хелен выкладывался, чтобы эскиз вышел похожим на реальность. Он снова поднял взгляд на свою живую натуру и удивлённо приподнял брови. Тот словно был в каком-то трансе. Прикрытые глаза, расслабленные плечи. Вот, кто действительно кайфовал от того, что делает. Интересно, сам Хелен выглядит так же, когда рисует?       Рисунок был готов. Вот только волнение внутри не давало сделать и шага. Отис никогда не делал подарки, а уж тем более такие. А вдруг ему не понравится? Всё-таки рисует он посредственно. Вдруг разозлится, что его рисовали без его разрешения? Столько вариантов, столько возможных развитий. И Хелен понятия не имеет, что будет верным. Но деваться некуда. Раз решил, что сделает, то обязан сделать. Юноша встаёт и, глубоко вдохнув, уверенно шагает к музыканту.       Чëрт, чëрт, чëрт! Как же беспокойно. Почему так сложно контактировать с людьми? Парень замечает его только, когда юный художник подходит совсем близко. Сначала он забавно хмурится, что его отвлекли от самозабвения в струнах, но потом поднимает глаза на человека перед собой и поражëнно замолкает, кажется, на секунду даже хочет отвернуться, судя по тому, как он трясёт головой и на лицо опускаются пряди отросших волос. — Эм... Привет. Неожиданная встреча... — неуверенно начинает парень, то смотря в голубые глаза, то переводя взгляд на что-то другое. Голос звучит так тихо и спокойно, что Хелен удивляет, когда начинает говорить от сам. — Да. — интонация получается более резкой и отрывистой. Такой должны отдавать приказы, а не знакомиться с людьми, — Это тебе. — быстро произносит он, впихивая в чужие руки листок. Это так неловко, что кончики ушей невольно краснеют.       Музыкант берёт лист бумаги, который ему сунули под нос и слегка отводит руки, чтобы рассмотреть что это. А потом восхищённо вздыхает и, как замечает Отис, в глазах его проскальзывает восторг. Однако Хелен не хочет слышать слов. Это извинения, а не акт благосклонности, чтобы как-либо оценивать этот эскиз. Слов не хватает, чтобы описать, какой для него знак эти горящие глаза и закушенная от неловкости губа. — Это... Вроде как извинения. — собеседник дёргается и недоумëнно пялится на чужое лицо. — О чём ты? Извинения за что? — он выгибает бровь и, кажется, произвольно чуть выпячивает верхнюю губу. Такое у него строение лица... Необычное. — За то, что тогда произошло в кафе. Ведь моя семья отчасти виновата в том, что тебя уволили. — Хелен мнётся, кажется до него самого доходит, что Джон(он вспомнил это имя) даже не думает винить его. В подтверждение этому до слуха доносится скромные и сдерживаемые смех. Это почему-то задевает. — Боже, ты серьёзно? Всё в порядке. Я сам виноват, что так вышло. Но... Спасибо большое за рисунок. Это выглядит восхитительно. — Джонатан робко мнёт в пальцах уголок листа, с улыбкой разглядывая подарок. — Ага... Ну, я пойду. — тараторит парнишка, быстро доходя да скамьи, забирая сумку и стремясь уйти подальше. Градус волнения и стыда был явно превышен. — Эй! Погоди! — удивлённо воскликнул парень, замерев. Он с тоской наблюдал, как Хелен стремится уйти как можно быстрее. Несколько секунд думает, а потом складывает гитару в чехол, приминая кинутые купюры, лямку закидывает на плечо, а рисунок крепко, словно инстинктивно, прижимает к груди. И бежит вдогонку. Сердце бьётся как бешеное. Только подумать, он так переживал из-за того, что случилось, хоть даже не был виноват. — Стой, чëрт возьми! — Хелен ощущает руку на своём плече и вздрагивает, оглядываясь на человека. Джон пытается хмурится, выравнивая дыхание. Неужели юноша так далеко ушёл? — Ты что делаешь? —Пытаюсь догнать одну недотрогу. — хихикает Блейк, улыбаясь, как улыбался тогда. В первый день, когда Отис встретил его здесь. — Фу. Не называй меня так. Это мерзко. — Ладно-ладно. — вскидывает он руки в примирительном жесте, — Как тебя зовут? — в карих глазах проскакивает огонёк, который заставляет парнишку напрячься. Сколько подобных чертей с застенчивыми движениями существует... — Хелен. — А... — Джонатан заметно тушуется и неловко потирает шею ладонью. Видимо его тоже удивило женское имя, — Не стоит спрашивать, да? — тактично задаёт вопрос он, открыто рассматривая Отиса с лёгкой улыбкой на губах. — Именно. — Хелен же в этой зрительной баталии проигрывать не собирается. Он также рассматривает своего собеседника, но в более профессиональном ключе. Рукава зелёной клетчатой рубашки небрежно закатаны, джинсы порваны, как будто их погрызли собаки. Да и в целом, довольно неформальный кадр.       Они на секунду встречаются глаза в глаза и так, просмотрев друг на друга, одновременно отводят взгляд. — А ты? Как тебя зовут? — тихо говорит Хелен, замечая, что чужие руки усыпаны кожаными браслетами и различного рода безделушками. Они привлекают очень много его внимания. — Джонатан, но можно просто Джон. Да и в целом, если хочешь, то креативничай в прозвищах. Я не против. — тараторит Джон, сжимая в ладонях лямку чехла, — Я хотел с тобой пообщаться ещё с той встречи на площади, но ты так быстро сбежал. Извини, мне наверное не стоило так развязно с тобой разговаривать. Я просто был поглощён вниманием публики... И мне нужно было как-то расслабиться... — Хелен удивился, что этот человек так много говорит, оправдывается. Даже где-то заметно нервничает и дёргается. Странный. Но добродушный. — Всё в порядке. Тогда это было неожиданно. Сценический образ? — юноша разворачивается и идёт дальше своей дорогой. Почему-то уверенность в том, что Джон пойдёт за ним поселилась рядом с неловкостью в их общении. — Эм... Нет. Я просто... Я не знаю. Оно как-то само. А ты? Ты художник? Рисуешь ты, конечно, очень круто. — радостно, но тихо проносится мимо уха неуверенный хрипловатый, словно сорванный, голос. — Ага. Рисую. Прекрати хвалить то, в чëм не разбираешься. — спокойно продолжает Хелен, замечая, что рядом с ним Джонатан смутился и замолчал. Видимо задело. И плевать. Пусть следит за языком. — Да. Ты прав, извини. — парень внезапно останавливается и думает о чём-то, ковыряя асфальт мыском кед, — А... У тебя есть фейсбук? — внезапно выдаёт он, поднимая голову от земли и смотря с такой щенячьей надеждой, что Хелену хочется отойти подальше. Туда, где радиус действия этой хрени не распространяется. Он слегка заметно морщится и тяжело вздыхает, снова открывая блокнот и быстро записывая туда что-то. Потом вырывает неровный кусок листа с адресом электронной почты и своих социальных сетей, отдавая его Джону на вытянутую руку. — Надеюсь, ты не навязчивый собеседник. — юный художник вымученно закатывает глаза, когда Джонатан улыбается так скромно, но счастливо до невозможности. Святая наивность. Радуется даже такой мелочи, — Ладно. Пока. — Отис снова уходит, но на этот раз не слышит за собой шагов. Его раздражало, что из них двоих именно он вёл себя адекватнее и взрослее. Зря он на это подписался. Точно ведь будет написывать целыми днями.Но отчего-то внутри разливалось приятное тепло и тянущее чувство ожидания. Хелен боялся признаться себе, что бесконечного ряда сообщений и незамолкающих уведомлений хотелось. До дрожи в пальцах хотелось.