дарлинг

Море шумит очень тихо. В ушах, на ладонях, под подошвой, над облаками. Вместе с ним ветер в листьях, колеса по асфальту, переломанные мысли, гудки над ухом. Когда Мингю звонит Джуну вечером или ночью, Вэн всегда отвечает. Потому что Мингю звонит по ночам редко. Сначала в трубке долго висит тишина. На проводе висит Мингю. По костям стучат перебитые пальцы-стекла (знакомую мелодию из чужих наушников). Перебивается. Джун хочет спросить: ты пьян, поэтому не отвечаешь? ты заснул, пока набирал мой номер? ты помнишь о том, что позвонил мне? — Мингю? — напоминает о себе Вэн. — Меня чуть не сбила машина. У Джуна перехватывает дыхание — виниловая пластинка из любимой кофейни Ким ломается: Мингю-человекбеда, как так получилось, ты в порядке, я сейчас вызову такси, где ты, я сейчас приеду, я отвезу тебя домой. — Тише, — просит Мингю. Вэн через экран телефона чувствует как Ким жмуриться (от головной боли, гудков в телефоне — перебои связи — и сигналов автомобилей) — Я почти дома. Сейчас приду и лягу спать. А завтра мы в университете поговорим. Окей? — Мингю, тебя чуть не сбила машина, Мингю… — Джун, — перебивает Ким, — завтра. — Как так получилось? — почти шепотом спрашивает Вэн, в шепоте слышится взрыв галактики, на небе появится новая звезда через миллиарды лет. Он бы хотел спросить как у Мингю получается оставаться таким спокойным даже в шоковом состоянии, как терпит головную боль, надеется, что он сам не решится пойти под машину (без чужих рук). Он понимает, что когда Ким придет домой его будет трясти. Что яблочный чай закончится сегодня ночью вместе с таблетками от головной боли — Вону толкнул меня на дорогу. — Кто? Что трещащие по ту сторону электричество — это прерывистое дыхание Мингю. — Я сейчас приеду, — говорит Джун. Во рту ванильная горечь царапает зубы. — Не надо. Мингю молчит, но не сбрасывает. — Мне кажется я видел кровь, — говорит он, и не дожидаясь что скажет Вэн, продолжает, — на запястьях Вону. Теперь сбрасывает. Джун не успевает спросить где он. Мингю часто делает странные вещи, и некоторые из них не понимает даже Вэн. Он приезжает к нему ближе к ночи (боже, пробки, жить в большом городе так проблемно). Успевает забрать у Ким из рук три лишние таблетки, напоить чаем, вовремя забрать из трясущихся рук кружку, чтобы не разбилась; уложить на диван в гостиной, стянуть мокрую рубашку, умыть лицо холодной водой — Мингю легче не стало. Слышит благодарное: Джун, ты мое спасение. Вэн кажется, что квартира как-то изменилась: пахнет мазью, пряной горечью, люди здесь кажутся безликими (Мингю не включает свет — ничего не видно). Чувствуется что-то застывшееся и неживое — ощущается странно. Мингю надолго закрывает глаза, падает лбом на плечо Джуна. Что-то говорит про журавлей. Рукава короткие — сорваны, зубы скрипят от идеальности. Транслируется запись: кто-то падает в ржавые листья, сбитые. — Виски болят, — жалуется Ким. Вэн понимает: рядом с Мингю стало холоднее. Джун прислоняется к левому губами, пальцами массирует, слышит как закипает чайник с шумом подземного метро: — Пройдет. — Я похож на Аполлона на полотне Пеллегрини? — спрашивает Ким. — Да. — А Вону на кого? — Вону? — ненадолго задумывается, — Иуда. Мингю кивает (скорее себе). Пытается вспомнить или Библию, или предательское изобразительное искусство, или проклинает Джуна за его слова — иногда надо сдерживать свой язык, пока его не откусили. — Хочу спать. — Угу, — кивает Вэн, — ложись. Джун взбивает подушки, держит Мингю за затылок (Ким резкий, если просто упадет, голова еще сильнее болеть будет), гладит по волосам — так спокойнее. Натягивает одеяло до подбородка. — У тебя есть что-нибудь для бессонницы? — спрашивает Джун. — Налей себе зеленый чай и добавь туда мед. — Я так быстрее усну. — Джун, ты сегодня в любом случае не уснешь. Вэн с ним согласен. Мингю редко болеет, но каждый раз тяжело переносит. Джун жвачка, однажды он прилип к Ким на первом курсе, так и остался пятном на теле — поэтому не спит по ночам, когда Мингю болеет. Поэтому Джун застревает у Мингю на всю ночь. — Вону вытащил меня обратно. Чужие руки оказываются заботливее своих. Время застывает на его коже стеклянным метеоритом, вырытым из-под земли. Под землей окопы, и Мингю прячется в них почти всегда, когда остается один. Под землей ядро и стратосфера, царство Аида и Тартар (их соединяет океан размером с реку, он — цунами). — Подай второй плед, пожалуйста, он на полу, кажется, его Вону скинул. — Почему он толкнул тебя? — Джун подбирает плед с пола, накрывает Мингю. — Я хотел его поцеловать. — Дурак. — Дурак, — соглашается Ким. Джун шепотом напевает песню про что-то щемящее в груди. Мингю во сне обнимает пустоту. \\ В квартире Мингю больше нет космоса. Сейчас в ней помещается только туман: рваный, давящий, застилающий голову кошмарами. Мингю снятся руки Вону в синяках под бинтами. Ему снится Вону, толкающий его на проезжую часть. Ему снится машина, которая сбивает его, превращая в кровавое море. Снятся руки Джуна, не такие красивые, как у Чон, но такие же заботливые. Ему снится как Вону падает на дорогу вместе с ним, в бурлящую пену — наверное, так и родилась Афродита. У Вону в его снах разодранные руки и кофейные глаза за бликами фонарей на очках. Разодранные зрачки, разбитые очки, Ким хватается за его руку, но только расцарапывает ее. Мингю просыпается по серым утрам рано, смотрит в зеркало, чтобы забыть кошмары (или вспомнить как выглядит его целое лицо). И ничего не получается. Рука поцарапана не только во сне. В этом есть что-то гнетущее и завораживающее. Кошмары липкие и вязкие, как болото, Мингю пытается проснуться, и каждый раз у него не получается. Тело парализует так же, как на дороге в тот вечер. Если бы не Вону, он бы оказался под машиной. Если бы не Вону, он бы вовсе на дороге не оказался. Джун по ночам остается с Мингю, но утром его уже нет — он ощущается летним утром с росой на коже и дождем. Или проросшей пшеницей сквозь череп — наверное, в Китае все такие. Вспоминает как прошлой ночью Вэн рассказывал про свой родной город, и что хотел бы, чтобы Ким увидел его — то ли город, то ли Джуна в городе. Мингю чувствует головную дилемму. \\ Мингю знакомит (просто так) Минхао (Джун любезно разрешает украсть у него Сю, и прогулять им обоим пары) с Сынгваном — светлые пряди отросли, лезут в глаза, Бу часто их откидывает, пытается заправить за уши, но длины не хватает. Сынгвану идет и длина волос, и новые привычные движения. Мингю кажется, что они понравятся друг другу. Что-то типа: деятель искусства и само искусство встретились. И они должны понимать себя и человека напротив на молекулярном уровне. Социальный эксперимент: кто кого быстрее сожрет — Сынгван Минхао красками и холстами или Минхао Сынгвана своей скульптурностью и непривычной для осени оттеночностью (синий мог бы быть морем или морозом на окнах). Был бы Бу поэтом, написал бы стихотворение портретом Сю. Сынгван говорит, что Минхао написан по ноктюрну. «Я бы нарисовал вместо глаз пуговицы (– Знаешь почему? — спрашивает Сынгван, наклоняя к себе Мингю-арктическую-глыбу. — Почему? — Потому что он красивый. и струящийся ветер волос»). Их дуэт ощущается малиновыми пирожными с лимоном. У Сынгвана волосы — сгущенное молоко в кофейных глазницах. — Какой твой любимый кофе? — спрашивает Ким. — Латте с корицей. и сушеным апельсином. Минхао вывернутый наружу полностью отражается в потрескавшихся зрачках Сынгвана — Мингю это видит даже не приглядываясь. Между ними (Мингю и Минхао, Мингю и Сынгваном, наверное, Минхао и Сынгваном) всегда есть что-то просадочное, провальное, некупленный билет в один конец, разбитые рельсы, краски, чертежи, очерки. От картин Сынгвана несло прошитым бензином, гарью, перегаром — таким же в линиях ладоней Бу вырисовывался Минхао. Смывающийся синий в волосах на белый — пятновыводитель после кровавых катастроф: пожаров, взрывов, автомобильных аварий. (только Мингю не вписывается, он соленый, как мертвый.) В ушах трещит: Минхао спрашивает, похож ли Мингю на Аполлона на полотне Пеллегрини и Сынгван с ним соглашается. говорит, что полотно сейчас словно бы разорванное. \\ Похож ли Вону на Иуду, и почему именно Мингю — да? \\ Джун застревает у него на выходных. Пытается много разговаривать, включает фильмы, чтобы играли на фоне и занимали мозг (один попадает слишком в болезненную тему; машина разбивается в хлам. Мингю вздрагивает). Так шумно, что становится больно — флюоресценция глазных яблок, рыбьих костей, беллетристика окружающих. — Как глупо получилось, — говорит Мингю. — Я включу другой. — Оставь. Ким перехватывает руку Джуна с пультом, Вэн случайно нажимает на паузу (там трупы, пожар, чужие ошибки, вывернутая опустошенность). Мингю застревает взглядом в экране, — наверное, он бы выглядел почти так же. Джун вырубает телевизор. У Ким перед глазами все еще разбитая машина и трупы, накрытые белой тканью. — Мы с Минхао договорились зимой вместе вернуться домой. — выпаливает почти первое что приходит в голову, — В Китай. Почти сразу же жалеет о том, что открыл рот. Как-то почти странно с досадой замечает: ни о чем они на самом деле не договаривались. Думает, что надо поменять тему, и не знает на какую именно: начинает перечислять все предметы в комнате, не особо понимая их значение, но выстраивая в голове какой-то иной образ книг, телевизора, подушек. Мингю все еще не слушает, но кивает на звук его голоса. Он в своих кошмарах, видит в реальности свое отражение — она трескается. На комнаты: кухня, гостиная, ванная; до балкона не доходят. В голове пусто; до дребезжания, до противных гулов и шума дождя, до визга машин и крика водителя. Голова пустая, пока Мингю не выталкивают на дорогу, пока человек в черном пальто не пытается прижать его к себе, пока Вону не появляется перед закрытыми дверями, которые Мингю почти готов открыть. Ким закрывает уши ладонями, закрывает глаза до навязчивых звезд, которые больно колят веки. Становится совсем тошно. «Пусто. В голове пусто. Внутри пусто», — пытается себя убедить, царапая ногтями виски. Звезды под веками белые, голубые зеленые, рядом Джун (о чем-то разговаривает, осторожничает: возьми себе больничный. слышал про выставку? в галерее, рядом с музыкальной школой. может сходим? кстати, как тебе тот фильм, который я тебе советовал? Минхао он не понравился). Рядом Джун приходит в себя после всех оплошностей. Мингю представляет кошек на улице, которым нравится играть с опавшими листьями, клины улетающих птиц, пасмурное утро, кофе, дождь, машины… — Хочешь чай налью? — Давай, — соглашается Мингю, — только не яблочный. \\ Мингю появляется в университете через два дня (ему так кажется). Первые парты пустые. Ему кажется, что в городе резко похолодело, задождивело, задушилось — тесно в аудитории, тесно в грудной клетке. Голова раскалывается: он плохо спит, много думает, постоянно звонит Джуну и молчит. (как пересказать тебе все то, что у меня внутри?) как сказать тебе. После выходных на парах появляются Вону — у него руки забинтованные и трясутся. Чон пытается их спрятать под большими рукавами толстовки. Он снова сидит один. Мингю смотрит на него (и не может отвести глаза) и чувствует себя одиноко, будто представляет себя на месте Вону. Сегодня они оба без конспектов. Сегодня Вону приходит только на одну пару, прячется где-то на последней парте, не вынимает наушники. Выглядит слишком разбитым, как будто [он] действительно попал под машину. Мингю заставляет себя не смотреть на Чон, не обращать внимания, не думать. Получается плохо. Не получается. Электрическое-магнитическое: Вону уходит из аудитории почти сразу после окончания лекции. Джун хватает Ким за рукав — выглядит как спасение утопающего, но Вэн все это время был вне аудитории, вне трагедии, которая разрывала Мингю голову и накатывала волнами по зубам — чтоб больнее. — Мы в этой аудитории остаемся, — напоминает. Мингю почти пробивает от осознания. Не совсем понимает, не может сформулировать, но чувствует, что ему не по себе. Непривычно снова быть вдвоем. Втроем: Минхао где-то не здесь, но где-то рядом, теряется касаниями в волосах Джуна, взглядами на его плечах, образами в мыслях. — Забыл в расписании посмотреть, — говорит Мингю. — Я знал. \\ Время застывает. Мингю начинает путаться в числах, в днях недели – что-то бесконечное, долгое, липкое тянется из него, как Вселенная. Он ложится на пол рядом с диваном, словно на морское дно. Так не видно окон, из которых машет рукой, сигналит внешний мир, не видно зеркал, в них – падений. Мингю продавливает пол и думает: я в поломанной гравитации, невесомости, прострации; вот бы квартира была черной дырой, вот бы меня расщепило; вот бы увидеть вместо себя Вону, вот бы увидеться. Мингю зарывается в кровать. кажется, что чего-то не хватает: фантомность застывает между лопаток. Он сжимает между пальцев наклейки в виде сердец, заставляя биться свое, как разряд, искусственное дыхание, вторая жизнь. Зубы скрипят, зубы крошатся, по окнам барабанит дождь. Все вокруг словно складывается в трагедии по Софоклу: электрическое время стекает в искусственные стоки, фрески осыпаются, пьесы не сохраняются – может быть в одной из них написали про него, про Аполлона, про Адама? Мингю обвивает себе шею, оставляя пальцы на затылке и выламывая локти – чувствует себя полуживым. В горле застывают рыбьи кости, во рту щипит от соли, море заливается в грудную клетку. Засыпая, Ким думает о Вону. \\ В его любимой кофейне ему советуют мыслить абстрактно. Ему снова улыбаются, делают скидку, как постоянному клиенту, желают хорошего дня, дарят наклейки. В чужих солнечных лицах сквозит что-то грустное, пасмурное (не облачное). Лица напротив – размытые. Нечеткие. Отсутствующие. Иногда он видит Вону в незнакомых людях: в тех, кто заказывает карамельный латте, в тех, кто любит горчицу, в тех, кто ломает проводные наушники, в тех, кто носит черное пальто, в тех, кто ну, в общем, во всех. Голова постоянно забита не тем, чем нужно; не тем, кем нужно. Начало декабря загорается на окне гирляндой и шторой, где-то в Сеуле, в музее изобразительных искусств сгорают несколько картин прошлого столетия – об этом он узнает от Сынгвана. И еще узнает, что Хансоль возвращается на каникулы из Америки – про него Ким слышит впервые. Джун говорит, что это друг детства Бу. Дождь сменяется снегом, под пальто прячется мороз, кусает до крови; как моль, проедает свитер. В начале декабря Мингю теряется среди конспектов и лекций. Готовится к сессии, созванивается с Джуном, вместе учат билеты, разбирают почерк Мингю, Вэн диктует пропущенные лекции, прячут под подушкой тетради, слушают песни на итальянском – на всякий случай. Джун даже предлагает обратиться к богу учебы. – Такой есть? – Я с ним не знаком. – Наверняка знаком. Иногда не спят по ночам. Иногда Минхао им обоим пишет поддерживающие сообщения, что-то типа: вы молодцы. вы выучили два билета из тридцати. не сидите допоздна. можете прийти ко мне, я приготовлю вам чай. Джун поясняет: он любит и знает, как правильно проводить чайные церемонии. мне еще не проводил. я пока что не был у минхао в гостях. он у меня тоже. кстати, приходи ко мне. Экзамены сдают, по мнению отца Мингю, плохо. Ким кажется, что сойдет. Мысли постоянно не там и не о том: Джун не затыкается о Минхао, славно. Мингю затыкает уши – ничего не слышно. Внутри продолжало горчить: у Джуна пересдача, он не сможет приехать к нему в гости или вернуться домой, отец расстроен, Вону не видно, черт. Кошмары снятся, но в них нет Чон, нет вообще никого. Пустые города, пустые дороги: одиноко. Мингю набирает Джуна. – Уже собираешь вещи? – доносится искаженный голос. – Купил билеты на завтрашнее утро. Днем уже буду дома. – Ага, я завтра днем буду доучивать билеты, – жалуется Вэн, – И послезавтра. Потом пересдача. Бен Енсоп ужасный преподаватель. – Тебе просто предмет не нравится. – И это тоже. Мингю неаккуратно складывает в сумку вещи, думает о том, когда вернется обратно, как будет поздравлять Джуна с наконец-то закрытой сессией, что обязательно ему в честь этого купит торт и соджу, когда они встретятся, о том, что дома ему делать нечего: показать, что он жив, закрыться в своей комнате, раствориться в ней, посмотреть артхаусное кино, потеряться в прострации после. Проще, наверное, просто не уезжать отсюда. // Мингю встречает вакуумная тишина дома. Белый ковер снегом искрится на солнце, занавески переливаются сахарной глазурью, стены чистые: ни одной картины, ни одного украшения, ни серого пятна. Все вокруг белое, вырвиглазное, фальшиво спокойное, неживое – как больничная палата. – А я жив. Замечает в гостиной небольшую перестановку, мебель и вещи стоят в идеальном порядке, даже подушки на диване не свалены в кучу. Обстановка кажется еще более правильной, чем полгода назад. Кажется идеальнее, чем когда-либо, наверное, у родителей какие-то проблемы. (Мингю?) Ким прячется в своей комнате от порядка и сумасшествия. Стены здесь пестрят плакатами, разбросанными по полкам статуэтками с героями из аниме, стол в хаосе исполняет серенады. Берет из шкафа чистое постельное белье, неаккуратно заправляет кровать. Его комната, как подростковый бунт, протест, революция, в ней прячутся таяние ледников, возвращение птиц, набухшие почки и цветы из-под снега. Она ощущается как метаморфоза чумы, как парадокс внутренних противоречий, демиурговое время и плацебо. Пахнет виноградной газировкой, которую постоянно проливал, сырным раменом, краской для волос (синей, Джун сказал: тебе идет). Дома Мингю почти не существует. Он запирается в своем живом уголке, переписывается с Джуном, читает, много думает. Иногда спускается на кухню. Неприятно сталкивается с отцом. – Ты сегодня поздно проснулся. – Мы с Джуном учили билеты. – Я смотрел табели посещаемости и успеваемости на сайте. Мингю застывает. Кружка отца с кофе тяжело опускается на стол со звенящим, тревожным звуком. Ким ненавидел такие разговоры: напряженные, темно-зеленые по цвету (он не любит его, как и запах горького кофе, строгие костюмы и кристально-белую гостиную); когда не знает, что сказать, даже если есть, что ответить; когда его придавливает к полу и словами сжимают горло. – Постарайся больше не прогуливать пары, – просит отец. Постарайся сдавать экзамены на высокие отметки. Постарайся больше не разочаровывать меня. Раньше Мингю бы это задело. Сейчас – нет. От каждого разговора с отцом становится неприятно, он постоянно возвращается на несколько лет назад, когда ему было стыдно за не очень хорошую успеваемость, пропущенные дополнительные занятия по английскому и тренировки, уходил гулять, не сделав домашнее задание Ким возвращается в комнату, открывает нараспашку окна, впускает внутрь снег и мороз. Включает музыку на полную громкость; хотелось бы, чтобы оглох весь дом. Ослеп, потерял память, обезумел. И Мингю вместе с ним. \\ В комнату врывается зимнее, еле светлое утро, мутное, спрятанное под снежной пеленой; все светится, как светлячки и гирлянды, снег или море на солнце. Мингю закрывает уши и глаза, глубже зарываясь в теплый плед. Летняя заря разливается внутри него. Ладони по утрам постоянно липкие – вязкие после ночной темноты и кошмарных (в смысле, неплохих, в смысле даже, наверное, хороших) снов (не кошмаров). Между пальцев застревают жемчужины, слышно за окном, как шумит море, потолок пробивают медузы и рыбы. Ким прислушивается – рядом звучит лес (из мебели, шкатулок, изнутри, под ладонями, полом, книгами). Сердце колышется – колосья в поле. Мингю сейчас ощущается, как волнительный первый шаг, окончание тяжёлого периода, как переезд в другой город, нахождение нового любимого исполнителя или писателя, просмотр фильма, о котором потом думаешь годами, черничный несгоревший пирог, случайно найденные среди коробок старые диски; как чудо, как катарсис, как результат постоянной рефлексии. Мингю просыпается с осознанием того, что он простил Вону. \\ Кто-то в аудитории открывает окно и с улицы доносится на пластинках запах кофе. Вспоминается Вону. Который прячется за спиной Мингю у стены в серую толстовку и бинты. Арктическая прозрачность через кости пронизывается. Ким оборачивается, чтобы снова посмотреть на него. Сейчас у него нет ничего от Вону в рубашках и серьезностью. Мингю кажется, что Чон просто хочет куда-нибудь забиться: в угол, в тупике коридора, вжаться в стул или сиденье в метро; спрятаться от света фонарей, в безлюдной улице, на краю света — у него это хорошо получается. Проигрыватель немного шумит и скрипит, пластинка западает. Но Вону все еще ощущается через одежду чем-то хватким — так он вытаскивал Мингю обратно на тротуар, — как врезающаяся в кожу молния на кофте, если слишком резко расстегнуть, как акульи зубы, пробивающие до крови, как Мингю, складывающий ладони на лопатки Вону; тогда хотелось быть под одеждой, узнать, что чувствует Чон, о чем думает, как у него внутри: кровь, кости, мышцы, легкие (есть ли там бабочки? были ли?) Его не было видно больше недели. Сначала думается, что это к лучшему. Мингю меньше вспоминает тот вечер, почти не помнит машины, почти хорошо спит, даже высыпается. Конечно, иногда посреди ночи какой-то водитель все равно сбивает его насмерть. Мингю не признается себе, что Вону ему не хватает. — Скоро шею свернешь, — замечает Джун. — Так и умереть можно. И на кого ты тогда собираешься меня оставить? Я один в этом мире не выживу. — Минхао? — Мне нужен такой же дурак, как я. То есть — ты. Джун разворачивает стул Мингю к углу, в котором исчезает Вону: так удобнее смотреть. Ким сначала теряется, потом немного злиться. Успокаивается, застывает, сжимая пальцами сиденье стула: это то, чего он хочет? Смотреть на Вону, снова хотеть поговорить с ним? Сблизиться? Постараться вернуть все как было или создать что-то новое — как захочет Вону, если захочет. Ким простил его, но простил ли себя Чон? — А как же Иуда? — Если неслучившаяся авария не смогла заставить тебя разлюбить Вону, то как могу это сделать я? Вону. Иуда. Вону. Переключает музыку на телефоне, поправляет наушники, царапает ручкой тетрадь (или парту), ковыряет губы — раньше у него такой привычки не было (хотя откуда ему знать). Волосы растрепаны и немного блестят, через бинты на руках пробиваются вены и кости — красные, фиолетовые, синие, как небо во время теряющегося заката. Тающие айсберги, разбитые глаза, бьющиеся органы под свитером. Мингю магнитом тянет. В болото, водоворот, на погибель. У ситуаций нет сердца, но у Ким есть — ему постоянно дарят наклейки в кофейне. Хочется подойти и спросить у него: как ты? я не злюсь на тебя. а ты на меня? простил? хочешь кофе? будем снова любить дружить? давайсновапожалуйста. Защемило. Мысль приходит быстро и неожиданно. Чтобы от нее не отказаться, Мингю старается не до конца понять, что он сейчас сделает, какой в этом смысл и какие последствия. Он достает из кармана несколько наклеек (тех самых, из кофейни), две отдает Джуну — одна для Минхао. Две хочется отдать вместо пластырей (Мингю не уверен, что их снова получится найти в коридоре). Одно кладет перед Вону. \\ Вону как буря по голове: ураган, шаровая молния; грозовое предупреждение — этим он был с самого начала. Джун восхищен. Мингю думает о том, что от спонтанных идей пора постепенно отказываться. — Я дурак, Джун. — Ну, есть в тебе что-то придурошное. Мингю зарывается головой в ладони: почему его никто не остановил, почему он сам себя не остановил, почему — Не убивайся, ты не совершил мировую трагедию, — говорит ему Джун оставляя свою руку на плече Ким — расползается тепло солнечными лучами. Июньскими, — ты просто показал Вону, что… простил его? Что он тебе до сих пор нравится, что он не должен делать то, что делаешь себя ты, правда, Мингю, прекрати, это довольно глупо. — Странно себя чувствую. Мингю выпрямляется, под пиджак успевает залететь ветер и мнимая уверенность в себе. Думается, что раз Вону не разбил ему лицо, то все не так плохо. — Он не взял наклейку. Оставил на парте, — говорит Ким, — мне расценивать это, как конец? Джун не отвечает. У Мингю ощущение, что он снова торопится, что сейчас его снова кинет под машину — на этот раз удачно. Почему-то сейчас снова (еще сильнее) хочется закрыться от всего мира, стать айсбергом или Титаником, чтобы разбиться об него. Неожиданно понимает, что, кажется, он действительно не до конца отпустил руку Вону и неслучившуюся аварию — словно снова в том вечере, в неприятном дне из мешающих людей, ненужных слов и действий, потерянного доверия, тактильной близости, это все как распустившийся цветок мажет по сердцу. Неприятно и ощутимо больно. Мингю действительно надо притормозить. Снова осознает себя дураком. — Ты же еще не отдал другие две Джошуа и Джонхану, — напоминает Джун, разрывая полотно тишины, — у тебя есть еще две попытки. — Есть еще порванное. — Его оставь на крайний случай. \\ Мингю все реже снятся машины, дороги, мокрый от дождя асфальт. Потом совсем исчезают из его сновидений. Теперь осознает каким был дураком: как было глупо пытаться поцеловать Вону (с которым они недавно сблизились, который только начал ему доверять. Мингю в том момент не думал, что Вону отличается, что ему не понравится, что оттолкнет не только руками от себя). Будь он на месте Чон, поступил бы так же и не пытался вытащить из-под машины. Мингю почти не звонит Джуну по ночам, чтобы помолчать. Звонит Вэн — тоже чтобы помолчать или чтобы что-то сказать про дурацкую влюбленность (признается Мингю, но не себе). И постоянно слышно «Минхао», Джун даже молчит о нем слишком громко и шумно. У него из закипающего чайника, классической музыки, шуршания одежды и теплоты пледа складывается имя Сю. Мингю слышит, как его зовет Вону во время ливня, фейерверков и сирен (наверное, кто-то разбился на машине). Мингю продолжает заходить в свою любимую кофейню. Ему улыбаются, варят латте, заливают карамельным сиропом, кладут наклейки в виде сердец в подарок (один раз положили порванную половину; по ошибке, конечно). Один раз снова заказал тыквенный, надеясь на удачу — не сработало. Вону тогда не пришел в университет. Порой противно смотреть на себя в зеркало; вспоминать всю сложившуюся ситуацию — они такие виноватые. Зеркало иногда отражает его лицо, иногда — приснившиеся кошмары. Иногда — Вону. Промокшего от дождя, в черном пальто, в наушниках, с туманом в глазах. В грудной клетке становится неожиданно тесно; тошно — в комнате душно и темно, мрак разлагается по углам вместе с Мингю: он открывает окна и подставляет лицо дождю. Разорвать бы себе грудную клетку. И больше никогда не думать о Вону. \\ Сынгван неожиданно много начинает говорить про Минхао: они напоминают создателя и музу. Из них складывается что-то поэтичное, маслянистое, полусердечное-неживое, совсем нечеловеческое на полотне и на пластинках. Сынгван говорит про Хансоля, крайне мало, крайне вскользь, завуалированно и недопонято — Сынгван о нем чаще молчит. Бу в принципе в основном только про искусство, поэтому про Минхао, кофейни, скульптуры ("Сю Минхао словно изваян из слоновой кости, слеплен из жидкого золота, у него черты лица, как "Сотворение Адама", как "Большая волна в Канагаве". Сю Минхао кионитовый, утопический, космологический"). Минхао размазывает красками на холсте. Картины с Сю прячутся в квартире Джуна. В них есть что-то электрофорезное, метафизическое, Сынгван в них теряется. Оставляет внутри, как послание, чужие плечи со шрамами. Осень холодает. Мингю растекается по скамейке, Джун запахивает ему куртку: замерзнешь, заболеешь, скоро зачеты и экзамены, я за тебя сдавать не буду. Ким рассказывает, как ему снятся машины, и молчит о том, что все они его сбивают. Не осознает то, что водитель всегда один и тот же — Мингю. Перед Джуном и в принципе перед всеми удобно делать вид, что он в полном порядке, улыбаться, шутить, существовать — быть Мингю. Просто быть. Мингю никогда не был примерным учеником, сыном, другом, парнем. Мингю нескольких раз встревал в школьные драки, несколько раз был отстранен от занятий, несколько раз пересдавал экзамены в университете, постоянно расстраивал отца, после его слов постоянно казалось, что такой Мингю, каким он всегда являлся, не может понравиться никому. Казалось, что он может только надоедать и разочаровывать. Поэмы о таких, как Мингю, не пишут. "ты хороший друг" – постоянно говорит Вэн, – "у тебя отлично получается надоедать, но меня все устраивает". С пробитыми легкими дышать тяжело. Мингю в своих руках крутит винты, раскручивает – так можно разобрать себя по частям. Джун задевает его плечом – Ким отвлекается, застывает взглядом на напряженном Вэн, слушая как Сынгван музыкой заливается о Минхао: "черты лица – серебро, руки – жемчужины, море – волосы, русалочья осанка". Джун почти неосознанно выплевывает ему просьбу заткнуться. Сынгван замирает (вместе с ним мир вокруг), растерянно смотрит перед собой, на Мингю, как спасение утопающего. Ким не помогает. – Прости, – просит Бу. И больше не говорит ни слова. \\

мы – музыка, мы – гробовая тишина.

У разрушенных дверей в параллельную Вселенную ютится чужое сердце (оно еле бьется, наверное, от холода). В этой Вселенной вместо звезд – лезвия. Ходить больно, поэтому Вону ложится на них всем телом. Спина остаётся в порезах и шрамах, по ним можно составить астрономический атлас. Чон перед ним обнаженными проводами. Прячет лицо под капюшоном, перебинтованные руки в – карманах промокшей насквозь толстовки. Вону такой потерянный мальчик среди звезд. Напоминает бродячего кота (которого все забывают покормить). – Возвращайся домой, Вону, – просит Ким. И Вону никуда не уходит. – Не могу, – качает пришитой к шее головой. Мингю тяжело выдыхает. – Ты промок. Капли стекают с лица на продрогший пол – на него сегодня разлили масло. По новостям утром передавали штормовое предупреждение. Дождь со снегом. Ливень и снегопад. Заводной механизм. Стучит, скрипит, ломается. Напоминает часы в музыкальной шкатулке фортепиано. Почему-то у квартиры были цепкие руки, но держали они некрепко: Чон не проходит дальше порога, не поднимает голову, ничего не говорит. Мингю молчит вместе с ним; его почти не кидает в тот вечер – Вону почти не кидает его под машину. Ким оставляет дверь открытой, чтобы в любой момент можно было уйти, не ломая замок раскрашенными руками. Перламутровые пересечения не касаются друг друга. В пробелах между ними оказывается пустота – она кусает за щеки и остается внутри алмазной крошкой; разъедает все внутри. – Зачем ты здесь? – слова Мингю молотком по голове, не отрезвляет. Кровавую корку можно отрезать от стен и покрывать вместо кожи. Вону – открытая рана Мингю, смайлик с вырезанным в улыбке ртом, сахарная пудра в кофейном пудинге, цунами на коже. У молчания безобразно открыт рот, постоянно. Оно словно рыба. Мингю словно море – волны разбиваются о глыбы арктики. Вону распускает себя по нитке, словно плохо связанный свитер. Морозный цветистый колотый лед переливается в отражениях других Вселенных. Внутри все злится, волнуется, тянется к Чон. Мингю тянется к его ладоням и останавливается. (надо было остановиться тогда, когда он решил сесть с ним за одну парту). И цепляется пальцами за рукав – боится задеть, боится прикоснуться, боится сделать больно. Ругает себя за свою реакцию и поведение. Уже сам не понимает свои поступки, слова, и что ему делать. Наверное, то же что и всегда. – Давай помогу? Мингю протягивает к нему руки, за край пальто тянет глубже в квартиру. Помогает раздеться и вытереть волосы. Не сдерживается – проводит рукой по ним. Вону от неожиданности вздрагивает, Ким тут же отнимает руку. Замечает разбитый висок, красные следы на шее, глубокие царапины, тянущиеся по позвоночнику под толстовку. Мингю проверяет запястья – целые. Подносит ближе к глазам, сжимает сильнее скорее пальцы, боится, что все это иллюзия, абберация, искажение-переплетение других реальностей. Боится, что сейчас все рассыпется, как если бы разбили песочные часы. Ведет за собой (за руку) в тесную ванную – явно не для двоих, еле помещаются. Здесь они вместе впервые. Ударяются локтями, пересекаются взглядами, связываются бинтами и мазью. Вону долго молчит, не произносит ни звука, когда Мингю обрабатывает разодранные руки, не сопротивляется, когда Ким лезет под толстовку – спина еле целая, под правой лопаткой растекается синее море, от него – кровавые реки. "Что с тобой произошло?" Происходит. Когда Мингю касается затылка и потом красной линии на шее, Вону дергается. Не от боли, а от ожидания чего-то кошмарного и трагического. – Я ужасно поступил. – Касания работают триггером, Чон начинает говорить. – Тогда. Сейчас. С тобой. А ты все еще продолжаешь волноваться обо мне и заботиться. – Я не могу иначе. Кости Вону – как арфа. Ким проводит по ним безумно аккуратно, боится навредить еще больше, хотя вряд ли бы смог. У Чон блестят глаза – от морей (красных) внутри них. Мингю видит себя в отражении, как небо видит себя в океане. Небо пасмурное и штормовое. Океан – тихий. Ему сейчас в голову приходит очень глупая мысль, но он застывает на ней: им повезло. Не может понять, как именно, но точно повезло. Мингю садится на пол рядом с Вону. Старается больше не касаться. – Я запутался, Вону. Сильно. Я злился на тебя, на себя, потом простил нас обоих. Мне было ужасно жалко смотреть на тебя, как ты ходил совсем убитый. И после того, как положил тебе наклейку, понял, что снова тороплюсь – у тебя другой темп, сильно отличающийся от моего. И... я снова начал бояться, что мне в кошмарах приснится, как меня сбивает машина, как я умираю, как ты всегда оказываешься рядом. Я не понимаю, что к тебе чувствовать. Как к тебе относиться сейчас. Но хочу продолжать испытывать к тебе все то, что испытывал, до того как мы... оказались на разных краях одной и той же ситуации. – И что ты ко мне чувствовал? – Ты знаешь, – говорит Мингю, но все равно отвечает на вопрос, – ты мне нравился. И сейчас нравишься. Вону прикрывает глаза. Позволяет себе еле заметную улыбку. – Я не заслуживаю тебя, – он накрывает ладонь Мингю своей. Так в детстве особенно холодной ночью родители накрывают детей вторым пледом. По всему Ким тут же разливается тепло. – Спасибо тебе. И... я забрал сердце. Наклейку. Она у меня в кармане. Забрал сердце. Мингю? – Сохранил? – Да. – Спасибо. – Тебе спасибо. За все. Вону снова надолго замолкает. Мингю убирает аптечку, снова садится рядом. И ждет. Не сводит глаз с перебинтованных рук Чон, постоянно возвращается в то воспоминание, когда они вытолкнули его на дорогу. Когда притянули обратно. Мингю почти не верится, что это было около месяца назад. Что Вону сейчас сидит рядом, беспокойно кусает губы и проводит пальцами по бинтам. Он неожиданно запускает руки в волосы, прижимает голову к коленям. Сейчас Вону напоминает не переживших лето цикад, сломанные часы, Снова выпрямляется. – Как неправильно, – произносит он, – я пришел, чтобы извиниться, а в итоге и слова выдавить из себя не могу. – Ты можешь сделать это позже. – Я и так долго откладывал. – Но я все равно уже простил тебя. Мингю заклеивает цветным пластырем царапину на щеке Вону (она почти зажила, но ему просто хотелось коснуться его лица). Поднимается, тянет Чон за руки. На себя, в комнату, хочется прижать его к сердцу. – Ты промок, – повторяется. Достает из шкафа любимый свитер, протягивает Вону. – Надо было сразу это сделать. Я немного растерялся. Могу помочь? – снова повторяется. Чон хмурится, отстраняется. Что-то между ними взрывается (не фейерверки и не мыльные пузыри), рассыпаются искры и блестки дождем и снегом. Это была галактическая близость людей, которые сейчас были одновременно слишком далеко друг от друга и впервые настолько близко. Это было мертвое море с отчаявшимися криками (о помощи). Это было доверие между ними, которое ощущается касанием крыльев бабочек. – Я аккуратно, – обещает Ким. Он бы мог поклясться, что всегда будет осторожен с другими людьми, что готов скрепить это обещание на мизинцах, сделать его клятвой, даже на крови. Мингю делает шаг ближе. Еще один. Вону не отходит, и это воспринимается, как согласие. Протягивает руки к лицу, снимает очки, как же хочется касаться. Поддевает край кофты, касаясь костяшками живота, тянет наверх, словно броню сдирает, за которой Вону всегда прячется. Прослеживает взглядом каждую царапину на теле Чон. – Не больно? – Нет. – Хорошо. Вону поднимает руки, Мингю бы хотелось, чтобы этот жест означал поражение. Он осторожно стягивает с плеч рукава, держит виски, как будто это поможет, пока полностью снимает кофту. Вону еле дышит. Застывший, растаявший. Еще немного и точно согреется. Мингю проверяет вывернутое нутро: в нем скрипят спички, шумит снег под ногами, бьется сердце. Совсем невзначай проводит по чужому животу, огибая синяки. Главное, что Чон не сопротивляется. Разноцветная гирлянда заливается песнями из сломанных наушников Вону, невысказанными словами и признаниями (Мингю ее не выключает, чтобы веселее было. С улицы, наверное, классно смотрится). Мингю готов сломать фаланги пальцев, лишь бы ладонями проходиться по бесцветным ребрам, худым рукам и переломанными лопатками Ким помогает перебинтованным рукам залезть в рукава, проводит по ним, как скульптор по статуе, над которой долго работал – нежно и аккуратно. Мингю не искусствовед, но Вону – самое больное произведение; катарсис. – Я уже не имею права это говорить, – Чон очень громко (шепотом) прерывает тишину. Ким от неожиданности замирает, снова касаясь лопаток, думает о том, как неприлично долго касается чужого тела. – Я был рад, когда ты со мной заговорил. Мингю не уверен, что кровавые откровения Вону надолго, но замедляется, опуская теплую ткань, надолго задерживается на ребрах, внимательно слушает и следит, как фиолетовая кожа окрашивается в красный, потом в зеленый, в желтый, оранжевый, в карий, потому что Ким не может отвести взгляд. – Мне нравится проводить с тобой время. Мне нравишься ты. Но я не был готов к тому, что ты меня поцелуешь. – В следующий раз я тебя предупрежу. – Если следующий раз будет. Мингю улыбается краем губ: такие они оба странные. Поправляет свой свитер, протягивает Вону сухие штаны, говорит, что расстелит ему кровать. – Я не могу остаться у тебя. – Ты не можешь возвращаться домой так поздно. И больше не слушает возражений Чон. Толкает его в ванную, потом в расправленную кровать. Сам падает на теплый плед на полу. Не очень удобно, но Ким готов терпеть сколько угодно. Вону, наверное, тоже неудобно перед Мингю. И они оба не могут или не хотят делать с этим что-то. – Могу гирлянду выключить? – приглушенно спрашивает Вону, – В глаза бьет. – Конечно, – сонно отвечает Мингю. Комната тут же погружается в пожирающую темноту. Осязаемую, как взгляды Чон, которые он оставляет на Мингю: на брусничных щеках, хрустальных ключицах, цветочных ресницах. Ким уже был ближе к морю, чем к Вону, но все равно чувствовал прилипший к вискам затуманенный взор. Проступавшее сквозь ночные тучи утро тоже было спрятано под флерным дымом от вечно курящего города. Люди еще не успели проснуться, поэтому только шуршали одеждой. Мингю немного ежится от холода. Чувствует прикосновение к лицу: со лба убирают отросшие пряди, по щеке проводят фалангами перебинтованных пальцев. Натягивают плед до подбородка. Заботливо. – Джун говорил не игнорировать свои чувства. Джун был прав. Мингю поворачивается на другой бок, тянет руку в сторону голоса и ловит пустоту. \\ Университет жалится разговорами, жалобами и сплетнями. Пахнет кофе и прошитыми чернилами: все на конспектах. Мингю смотрел, как неудавшийся журналист-первокурсник, которого называли Бэк Сону, пытается спасти то ли свой латте, то ли тетрадь, пока не заметил вышедшего из аудитории Вону. Шаги у него быстрые и большие. Надо будет написать Джуну, который уже сбежал к Минхао, и поймать Чон, который сбегает из университета. Трагедию Бэк Сону так и не получается досмотреть. Он не совсем расстроен, но понимает, что действительно искренне начал волноваться за этого первокурсника. – Я могу тебя проводить? Мингю разрывает своей неловкостью коридор. (Откуда она взялась?) Сжимает в руках ремень сумки, не открывает взгляд от слепившего его Вону. Обувь прилипает к полу – непривычное ощущение. Он не снял свитер Мингю. Сердце от этого почему-то заходится тахикардией. Под глазами расплывались озерные синяки, кажется, вчера они выглядели меньше. Сейчас выглядит так, словно его ударили. Пару раз. – Можешь, – отвечает Вону. – Если хочешь. Мингю как ребенок, которому разрешили пойти со взрослыми по их взрослым делам. Почему-то из них двоих за вчерашний вечер смущался больше Ким. Как будто Чон все время пытался к нему прикоснуться, как будто он спал в чужой квартире, как будто вчера он что-то забыл и принес это сегодня в покраснениях. Вону выглядит экстремально спокойным. – Ты рано ушел, – говорит Мингю, догоняя Чон. – Который час был? Пять? – Почти шесть. Я так и не смог заснуть у тебя. – Домой возвращался? – Нет. Сидел здесь, на ступенях. – Замерз? – Меня Джонхан развлекал. И согревал. Внутри органы немного перевернулись. И встали на место: ему вчера признались в симпатии. Мингю застывает, чтобы впервые осознать. Вчера он так глубоко был в своих мыслях, что почти пропустил признание. А сейчас задыхается. – И как он? – В порядке. Они с Джошуа приклеили наклейки на чехол на телефоне Сынчоля. – Оригинально. За спинами остаются пустые окна университета и трагедии. На улице снег путается в волосах, летает в воздухе, как бабочки. Было интересно, что думает Вону о вчерашнем вечере. Чем занимался все остальные вечера, после сдачи экзаменов? Они не общались примерно месяц, словно целую жизнь. Кажется, вчера впринципе впервые заговорили. – Метро, – говорит Ким, когда они заворачивают в его сторону, – куда поедем? – Ко мне на работу. Хочу уволиться. – Из-за твоих ран? – Из-за плохого обращения. Но ты прав. Мингю пытается поймать руку Вону, и почти сразу же сдается – не хочется надоедать, или снова оказался на проезжей части без пешеходных переходов и светофоров. Вчера он и так слишком много себе позволил, вряд ли Чон разрешит что-то такое еще раз. Мороз забирается в гроб из пальто. Вону пытается глубже зарыться в теплую ткань, прячет руки в рукавах. Винтажная спина сутулится. Как будто он хочет спрятаться от всего мира. Вону зарывается в себе, под землю, под прошлогодние листья, в которые так и не спрыгнул, когда была возможность. Останавливается, оборачивается, ждет, когда Мингю догонит. – Тебе нравится зима? – неожиданно даже для себя спрашивает Ким. – Не особо. Не люблю холод. – Заметно. Слышно, как у тебя зубы стучат. Замечает, как Чон напрягает челюсти. Пахнет костром, дым почти осязаемо жжет глаза. В горле начинает першить, во рту все чешется – от невысказанности. Что-то действительно горит: сердце. Хочется обсудить всю на свете, но сейчас Мингю больше всего волнуют двери в параллельные Вселенные, бинты, полотна Пеллегрини – А вчерашняя зима? Вону надолго замолкает. Мингю начинает казаться, что он не расслышал или просто не собирается отвечать. Наверное, это было бы правильнее, и Ким уверен в этом до тех пор, пока Чон не находит что сказать: – Вчерашняя зима была теплой. Океан внутри волнуется, опять из-за Вону. Небо быстро пустеет и темнеет– снег больше не падает. Мингю тянется к волосам и плечам Чон, чтобы стряхнуть с них снег. Хочется скорее весну, чтобы Вону быстрее согрелся. Или в квартиру, на диван, под плед (Ким не успел утром заправить кровать). Хочется обнять его – так тоже будет теплее. Дождь начинает капать слишком неожиданно – Мингю успевает только капюшон накинуть и спрятать голову Вону под своими руками. Замечает, что бинты на его ладонях промокают мгновенно, и распускаются, как цветы. Толпа моросящих людей волной накрывает их, затягивает да собой в метрополитен. Вону цепляется за куртку Мингю, немного теряется, но не теряет Ким. Их прибивает к стенам – Чон не сопротивляется, словно не особо торопиться. Дожидается, когда людей станет меньше. Когда станет немного тише (в метро не станет; оксюморон). Вону накрывает его уши ладонями: – Слышишь? Море. Мингю прислушивается: слышно что угодно, кроме шума волн. Ему бы хотелось ответить: да, море. Но тогда бы он солгал. С Вону хочется быть всегда искренним. – Слышу шум поездов, – честно отвечает Мингю, – очень громко. Вону берет в свои руки ладони Мингю и ими накрывает его уши. Чувствуется трепетность, как крылья. У ангелов, наверное, перья такие же мягкие, как касания Чон. У Вону руки в саркофаге из промокших бинтов. Мингю хочет отвести его в ванную, поменять их на новые. В ванной на полу взбитый снег. Квартира далеко. Надо будет снова пригласить его в гости. Или сказать, что он может приходить, когда хочет. Или подарить ключи – опять спешит, как люди в метро или дождь; как сломанные часы, как птицы, улетающие на юг, как смертельные болезни. Жаль, что весна не спешит так же. Вону оказывается непривычно или неприлично для себя самого близко. У Мингю внутри вмещается вся тесность мира. У Чон дрожат пальцы – дождь по коже. Пытается гладить волосы Мингю И в этом сочилась искренность и хрипел голос Вону. – Прости меня. Внутренняя система барахлит. – Ты уже извинялся. И я тебя уже простил. Много раз. Они сейчас напоминают пробу пера. Это ощущается как что-то между рождением Венеры и сожжением Нотр-Дама. Как взрыв старой Вселенной и сочинением первой части Concerto in G Minor. Как простреленные головы, взорвавшихся органы от хлопушки, перегрызанные сигаретный кости и бумажные журавли. Вону и Мингю – трагикомедия. С хорошим концом. \\ Мингю греется в кафе. Обстановка выглядит, как в низкобюджетных дорамах: пустые стены, пластиковые стулья, дешевый кофе. Липкие столы и разваливающиеся стаканчики. Пустое. Только бариста не сводит с него недовольного и хмурого взгляда. Мингю старался не думать об этом, но когда Вону спустя час все еще не вернулся, приходилось думать обо всем на свете сразу. Ким допивает кофе, выходит на улицу: дождь успокоился, его снова заменил снег, который почти не ощущается. Когда Вону заталкивал его в кафе, Мингю забыл посмотреть, в каком здании он потом спрячется. Кутается в куртку: похолодало. Здания вокруг мрачно молчат. Они серые, холодные, не живые, не дышат – напоминают кладбище. В голове мелькает странная мысль, что это место подходит побитому Вону, человеку в черном пальто и журавлиной тоской. Сначала Чон даже не заметен: сливается. Только свитер, выглядывающий из растегнутого пальто, ярким пятном выделяется, как маяк в буре. Держит руки у лица, выпачканные алмазной кровью. Серой тенью, как навязчивые мысли, шатается между домов. – Ты как? – Нормально. Подташнивает немного. – Тебя на прощание убить решили? – Мингю осторожно касается локтей, тянет Вону на бордюр, – Голову не закидывай. – несильно давит на затылок, чтобы держался прямо. "Бинты надо было купить, пока ждал", – думает Ким, пока достает платок из сумки и прижимает к носу Чон, надеется, что не сломали, иначе совсем грустно будет. Осматривает лицо напротив: глаза закрыты – уставший; бровь разбита, но не сильно кровоточит; синяки под глазами выдают бессонницу; вафельные щеки совсем мертвецки бледные. Вону сейчас почти труп, самоубийца, еще немного – и перерождение. Вону – криокамера Мингю не хочет хоронить его в себе. – Здесь поблизости есть аптека? Хотя, можем зайти в кафе, там теплее, и наверняка у них найдется аптечка. – Не надо. – выдавливает Вону. Кровь из разбитой брови заливает левый глаз. – Уволился. Старается улыбаться. Ему как будто больно. Мингю аккуратно стирает кровь с лица. Оно горело: кровь яркая и горячая, ощущается импульсами и резонансами – пальцы безбожно обжигает. – Мне теперь нечем платить за обучение. – Молчи, Вону. Кинжальное сердце бьется громко, слышно, как музыку. Слышно стройку где-то за спинами, до этого у Мингю не получилась обратить на нее внимание. Слышны разговоры домов и шуршащие занавески – как тихо. Мир вокруг словно становится прозрачным: видны вены и артерии города, внутренности зданий и фантазии проводов. На одном из таких висит Вону. Чувствительность больно бьет в солнечное сплетение-затмение. Капли перестали впитываться и теперь падали на таявший под дождем снег. – Сколько ж в тебе крови? – Достаточно. Тебе хватит. – Пугаешь. – Не хотел. Мингю обхватывает чужие плечи. Дрожат. Замерз. Приягивает к себе, бьется лбом об лоб Вону. Лишь бы еще больше не покалечить. Зачем-то говорит: – Я рад, что ты не выпал на дорогу вместе со мной. – Молчи, Мингю. – Можно я тебя поцелую? – У меня весь рот в крови. Простреленная голова Вону падает Мингю на плечо. Прислушивается к его внутренностям. Бабочки царапают крыльями внутренние органы. Хочется сказать Ким, что бабочки внутри него все же есть. Получается только стараться не испачкать ему одежду или кожу. Мингю хочется снова, как тогда, на площади, гладить его шею. – Ты напоминаешь Адама, – говорит Ким, сжимая в ладонях минеральные плечи. – Первый человек? – Для меня. Вону разорванным ртом улыбается Мингю в плечо. Кровь останавливается. Время за/умирает – Я устал, – признается он. – Пойдем ко мне? – Хорошо. Хорошо. Хорошохорошохорошо. Будут пугать людей в метро своим видом, пачкать ванную и пытаться отстирать одежду. Утопятся в чае, оглохнут от шума чайника и стиральной машины. Содрут всю кожу – увидят все неозвученные мысли. – Достань наушники, – просит Чон. – Будем музыку слушать? – Да. – поднимает голову; холод пробирается под куртку, – Представляешь? Накопил на новые. Снег в воздухе искрится, как электричество. В прогнозе погоде обещают перебитые легкие у Ким, разбитые лица и неизлечимые болезни. Он сжимает ладони Вону и пытается через них согреть ему душу. На одном запястье у Мингю белая лента, на втором – красная нить. Сейчас он думает: Вону никогда не был Иудой. Мингю никогда не станет Аполлоном. Они эмиссионная туманность, шторм в море; аномальное спокойствие, когда надо злиться; кусачая злость, когда можно радоваться. Космос касается плеч и разрывается фейерверком. \\ Мингю и Джун снова прижимают Вону с двух сторон, жвачкой не отлипают друг от друга – от плеч Чон, делятся друг с другом конфетами, забирают личное пространство каждого и обмениваются купюрами, чтобы отправить кого-то за кофе. Словно все становится на свои места. Неожиданно сидеть втроем впереди и слушать музыку оказывается привычнее, чем спать с Вэн на последних партах и не писать за кого-то (Вону) конспекты. Мингю замечает полностью исписанные поля в тетради Вону. И все они с иероглифах моря и метро. В горле першит. – Метро – море? – Затопит. Аудиторию уже затопило: сентиментальностью Ким. Они прогуливают пары Бен Енсопа (Джун хочет, чтобы его забыли) рядом с курилкой. Минхао пересказывает лекции по истории искусств (что-то про Ренессанс), Вону ковыряет пластыри на руках, Мингю играется с молнией на куртке. Греют руки стаканчиками с кофе. У Сю почти смылся в синий: в бирюзовый, голубой, зеленый, как море. Он пытался подкрасить фиолетовым, но он оставил после себя только бледные пятна. Зато проколол губу – в Китай на каникулах съездить не получилось, за оставшиеся полгода родители привыкнуть к пирсингу. Пустое небо прожигает глаза и легкие. Пушистый снег вьет гнезда на головах – Джун бесконечно проводить по волосам Сю (почти не отвлекает). Смотрит влюбленно, в глазах искрится от золота и звезд – Мингю отсюда видит. Они оба друг другу врали, когда говорили, что не влюбленны. – Я хочу отчислиться, – тихо говорит Вону. Мингю дизориентирует на несколько секунд, пока он не приходит в себя. Вспоминает, что Чон уже говорил про то, что у него нет денег. – Отчислиться? Ты уверен? Нам два года осталось доучиться. – Мне не особо интересна журналистика. У меня нет денег на обучение, даже на оплату аренды квартиры. Мне нужно найти работу с нормальной зарплатой. – И что ты планируешь? – Пока что – доучиться этот учебный год. – А потом? – Не знаю. Наверное, вернусь в родной город. Джун с Минхао шумно шутят, задевают виски Ким, разливают кофе на землю, через пару минут сами оказываются в снегу, дурачества почти превращаются в драку, но Минхао умеет вовремя останавливаться – и закапывать Вэн в снег. Вспоминаются зимние каникулы и проблемы в отцовской компании из-за нехватки сотрудников и большого объема работы. – Я могу поговорить с папой, – осторожно начинает Мингю, боясь, что такую помощь Вону откажется принять, – он может взять тебя в свою компанию, ты же учился на управление персоналом. Накопишь, закончишь учебу, если захочешь, или повысило квалификацию. Я думаю, он возьмет тебя. "Особенно, если я постараюсь сдать на "отлично" все экзамены". И если прекратит прогуливать пары, даже ради Джуна. – Откуда ты знаешь на каком факультете я учился до журналистики? – Я много всего знаю, – Мингю защелкивает молнию на подбородке, шипит от боли. Вону заставляет поднять голову, чтобы посмотреть: "дурак", – Кто-то рассказывал, я подслушал. Сколько тебе там оставалось доучиться? Два курса? – Один. – Какой кошмар, – наигранно ужасается Ким, – ты, оказывается, к тридцати ближе, чем я думал. – Отстань. Мингю падает на спинку скамейки, закидывая в мусорку бумажный стаканчик (без наклеек). – Тебе оставалось доучиться один год, и ты решил отчислиться? – Обучение сильно подорожало. Я не хотел оставаться без образования, поэтому выбрал те факультеты, где обучение было дешевле и сдал там вступительные. – Сейчас снова собираешься без образования остаться. – Сейчас я без работы остался. Надолго замолкают. Обдумывают. – Ты шесть лет работал в таких условиях, и только сейчас решил уйти? – спрашивает Мингю. – Сначала все нормально было. – Вону говорит медленно, наверное, потому что неприятно вспоминать. – В последний год изменилось начальство. И началось это. Я думал выдержу. Это не самое страшное, – прикрывает глаза, на ресницах таят снежинки, – а потом начал общаться с тобой. Ты очень заботлив. Наверное, благодаря вам с Джуном я понял, что не хочу работать в таких условиях, даже несмотря на то, что зарплаты хватало и на оплату квартиры, и на оплату обучения, и на еду. На одежду, правда, приходилось копить. Ким обволакивает ужас. Это... тяжело. Он бы не выжил. Вону хочется обнять, оставить под сердцем, спрятать в одеяла – Мингю так делал в детстве, когда было страшно, грустно, горько. Там он приходил в себя. В карамельном воздухе остаются перья от нарисованных птиц и траектории бумажных самолетиков, которых запускают с верхних этажей. Простреленная голова Вону падает Мингю на плечо – это превращается в привычку. Раскрывает ладонь Ким, вкладывая что-то маленькое и теплое. Подносит к глазам – кольцо из бисера. – Мне? – Подарок. – Не знал, что ты умеешь плести из бисера. – Я тоже не знал, – отвечает Чон. – Только осторожнее с ним, я не уверен, что оно не развалится через пару дней. Мингю достает из сумки потрепанный кошелек, прячет кольцо в отделе, где должна храниться мелочь (Ким ее постоянно теряет в карманах или в квартире под половицами и шкафами, поэтому в кошельке пусто) – потом в шкатулке с журавлями и екаями спрячет, обычно в таких хранят что-то очень (драго)ценное. Думается, что Джун обзавидуется – Мингю точно похвастается. Хотя, у него есть золото-Минхао, и сам он серебро. Красивые. – Что за компания у твоего отца? – Занимается разработкой компьютерных игр. – Ладно, – Вону сдается неожиданно быстро, – заинтересовал. Я подумаю. – Перемена скоро закончится. – Вэн садится на скамейку рядом с Мингю, на себя тянет за руку Минхао: падает, цепляясь ладонями за колени Ким, – Прости. – Подумаю, – отзывается Сю. У него на скульптурных скулах тает снег, кольцо в губе кристально блестит. Джун придерживает его за спину, помогает сесть, заключает в кольцо рук. Минхао поворачивается к Мингю и Вону, – он мне губу разбил снежком. – Преувеличиваешь, – перебивает Вэн, – случайно пирсинг задел. Не так много крови было, тем более, я все стер. Болит? – Немного. Мне просто хотелось пожаловаться на тебя. – Славно. Под одежду лезет спокойствие [ от людей вокруг ], холод, что-то радостное и безмятежное, как касания Джуна к лопаткам Минхао и их разговоры о Китае (в такие моменты они переходят на родной язык – звучат красиво), как засыпающий на нем Вону, немного беспокойствия царапает ладони – они безбожно опаздывают на третью пару. Об этом волнуется только Мингю, потому что от его посещаемости теперь зависит не только он, но и Чон. Мягкий снег холодит затылки. Ким достает из кармана оставшуюся наклейку с сердечком. Приклеивает Вону на щеку, как признание. Как вместо поцелуя. Как знак перемирия и примирения. \\ Порванная наклейка с половиной сердца почему-то оказывается у Сынгвана, и Мингю не может вспомнить, как мог отдать ее кому-то. \\ человек в черном пальто Утренне зарево на холодном балконе отпечатывается тенью под ресницами. Из открытой кладовой пахнет корицей: Мингю вчера вечером пытался готовить, вместо кексов получились обожженные руки. Через окна показывают черно-белое кино (его любит Сынгван): чьи-то трагедии, которые остаются на запястьях, шее и где-то за пределами этой реальности; чьи-то комедии: выигрыши в лотереях, возвращение потерянного кота с подбитыми лапами, небольшие обманы, чтобы остаться дома. Снег мельтешит в кружеве торнадо. В его квартире умещается целая Вселенная с туманностями и созвездиями – они, словно стрелы (амура с крыльями из бархата и флера), протыкают сердце насквозь. Слышно биение. Город по утрам заново оживает, перерождается, оставляет исправление всех ошибок на восход солнце. Иногда совершать их надо: опаздывать на пары, возвращаться домой, возможно, толкать на проезжую часть, извиняться за это и прощать. Слышно, как медленно, но очень громко бьется сердце у человека в черном пальто. Органы у него деревянные, слова – пустые. По венам течет поздняя осень с бесконечными дождями. На спине через одежду проглядываются шрамы. Волосы немного спутались – ворочался. Бессонница. – Ты так рано встал? – Мингю оставляет касания на стенах и горячее дыхание, чтобы пробить стратосферу. – Я не ложился. – отвечает Вону. – Рано встал ты. Крутит в руках белую пачку. Из нее вываливается гербарий, засохшие цветы грустно поют свои песни. Главное, что музыка играет: что-то между рок-н-роллом и джазом. Веет шестидесятыми, когда основали Большой колокол и гремели революции. Мингю садится рядом с ним на порог. Ежится от холода – где-то бесконечно продувает. Вону накрывает его плечи своими ладонями, в которых хранит Вселенную и незабытое смятение. По лопаткам струятся водопады. Бинты немного смялись. Скоро они будут совсем не нужны. – Откуда у тебя сигареты? – спрашивает Ким, указывая на руки Чон. – Это Сынчоля, – отвечает, – оставил у меня в кармане. – Понятно. Вону достает одну сигарету, испачканную фиолетовым от завявших цветов, из пачки, протягивает Мингю. – Я не курю. Убирает обратно в карман, в котором разливается кофе, рассвет и океан – море становится тесным. – Точно. Застывают. Почти не дышат. В квартире становится ощутимо шумно, много всего гремит: посуда, телевизор, кольца, техника. Мингю пытается ее оживить после бессмертной ночи. На самом деле, кто-то умирал – люди, птицы, цветы, время, сны. Мингю сейчас состоит из праха. Теперь он море. – Я договорился с отцом. Тебе нужно будет съездить к нам, чтобы подписать документы. Я поеду с тобой, если хочешь, – хочет, – Начнешь работать сразу после отчисления. Жить у нас, правда, не разрешил. Мы найдем тебе квартиру. – очень хочет сказать, но молчит о "подальше от моего дома". Вону касается его губ очень осторожно – ощущается невесомостью. У Мингю перехватывает дыхание. Господи. Что-то неожиданно дождливое, неожиданно предсказуемое. Ким благодарен за доверие. – Спасибо. Огромное. Я бы без тебя не выжил. Прости, что без разрешения. – указывает на губы, боится говорить вслух. Вону – человек в черном пальто – снимает его с себя и накрывает плечи Мингю. – Не мерзни. Мингю скучает по морю, которое никогда не видел. Вону видел потрескавшиеся льды – ему нравится снег. Но не нравится холод. Слышно, как закипает чайник, трещат поезда и провода, как лопаются мыльные пузыри и воздушные шары. Нужно прятаться в теплой кухне, она еще сохранила жар духовки (хочется надеяться). Мингю мажет губами Вону куда-то немного выше брови. Чтобы не задеть царапину и еле заживающее лицо. Если бы вместо крови были цветы, выглядело бы так же жутко и еще больнее. – Пойдем пить чай. Яблочный. Позвольте Вону обнять вас и он раскроет перед вами душу. Мингю позволяет.