Дневник Змея, но не Сергея

      Хозяин считал, что любовь — это биохимическая реакция. Коктейль из адреналина, окситоцина, вазопрессина, допамина и ещё ряда гормонов. Уля говорила «страх», хозяин объяснял, показывая мне текст из медицинских справочников под увеличительным стеклом, что не существует страха, есть адреналин и кортизол.       В чувствах я всецело был на стороне Ули. Мне тоже не нравилось изъясняться так. Будто, кроме гормонов, ничего не связывало.       На её стороне был и Александр. Потому что навряд ли знал терминологию.       Я настолько привык называть хозяина хладнокровным, что почасовые изменения в его организме отдались тревогой у меня.       Обойдёмся без гормонов!       Это была ядрёная, как яд гремучей змеи, смесь из страха, стресса, приливов внезапной радости.       Я бы принял версию с опасениями…из-за смертей. Но накрывало хозяина эмоциональной лавиной не после просмотра телевизора, прихода Ули и залипания в телефон.       Его вело, когда Александр обвивал руки вокруг него.       Он смущался и становился неловким, роняющим карты и посуду, когда Александр выходил из душа в полотенце. Как в первый раз хозяин проводил его равнодушным взглядом, так теперь вздрагивал и пытался отвести взгляд.       Александр бесцеремонно забирался руками к нему под одежду, щекотал, роняя спиной на кровать и падая сверху.       Хохотал, смеялся, его всё забавляло.       У хозяина шумно билось сердце и спирало дыхание. Александр вёл себя так же, как и всегда. Ни снаружи, ни внутри ничего не менялось.       Мне стоило бы предупредить хозяина, но…не доводилось видеть его настолько живым, живущим. Максимум работающим и помирающим от работы.       Александр, справедливости ради, перестал бегать по художницам. Его разрисовывал хозяин. Не помадой, хной. После относительно удачной попытки выведать у него про кладбища (об этом я понял по вспышке злости у Александра) хозяин вывел на нём несколько рун-оберегов, маскирируя их под татуировки.       У хозяина их было несколько. Руки разрисованы в салоне от кистей до плеч, а на пальцах и на шее сам постарался. Не хной, чернилами и пастой от гелевой ручки.       Он показывал их Александру прежде, чем тот согласился.       У Александра тоже имелись татуировки. На очень интересных местах. Хозяин удержал полотенце вместо него. Ещё бы! Показывал он хозяину, а мне на что смотреть предлагал? На его бесчешуйчатые зоны? Укусил бы за них, чтобы надолго запомнил к кому ими повернулся!       От Александра пахло полевыми цветами, хвойным лесом и химией, которую он полчаса, не смывая, держал на волосах.       От хозяина — Александром. Пропах им, как тогда Александр девушками.       На меня снова накатывала грусть, в горле стояла желчь. Не хомячная, он стабильно переваривался.       Я смотрел на своё отражение в стекле. Что за лоск чешуи! Что за блеск глаз! Дивный двойной язычок. И телом выдался, сплошная мышца! И разумный ещё. Ну как такого не любить? Я полюбил всем змеиным естеством! Ни одна змея рядом не проползёт! Зачем мне неразумная? С ней ни о чём особо не пошипишь! Это у людей любовь любовью, а у змей — спаришься, и тебя ещё съедят. Не голову, как у богомолов, целиком сожрут!       Поэтому лучше я сам себя любить и хвалить буду.       А Александр, может, и не полноценный змей, но, боюсь, сердце хозяину прогрызёт.