Ловцы заблудших душ

А потом мне стало не до депрессий, панических атак, призраков, камней и прочей чертовской ерунды. Потому что в нашу жизнь ворвался Йен Мюррей. Хотя нет. По порядку. Сначала в нашу жизнь вошла Бонни. В один прекрасный день Джейми объявил, что ему нужно легализоваться. И для этого он хочет купить типографию. Спросил, не буду ли я против. С чего бы мне было протестовать? Я имела весьма смутное представление о том, что собой представляет типография в 18 веке. Виделись какие-то громоздкие станки и наборы букв, из которых нужно собирать текст, и затем делать с них оттиск. Видя воодушевление мужа, я потянулась за ним следом, как флюгер за порывом свежего весеннего ветра. Попутно подумалось о том, что, возможно, в этом новом предприятии и я на что-нибудь да сгожусь. Ранее наша печатня принадлежала человеку по фамилии МакГилливрей. Этот пожилой господин был похож на взлохмаченного Альберта Эйнштейна на всем известной фотографии, где ученый хулиган дразнится, показывая язык слишком серьезному человечеству. Сходство усиливалось легкой сумасшедшинкой во взгляде старого газетчика и тем фактом, что мистер МакГилливрей дал своему печатному станку имя Бонни. По каким признакам он сумел определить принадлежность сего агрегата к прекрасной половине человечества, для меня было загадкой. Поначалу. И поначалу отношения Джейми с Бонни не заладились. Но когда он перестал ругаться и злиться, а вместо этого обратился к ней по имени и заговорил ласково, все сразу переменилось. Детали механизма встали на свои места, и машинка заработала, как надо, признав своего нового хозяина. Тут мне стало совершенно ясно, что старик МакГилливрей ничуть не ошибался, причислив Бонни к женскому полу. Подумалось еще, что Короли Друидов, должно быть, гордятся сейчас своим потомком. Укрощением механических существ они вряд ли могли похвастаться на своем веку. Наш новый дом представлял собой двухэтажное здание, на первом этаже которого располагалось торговое помещение, печатный цех и небольшая кухня, а на втором — три просторные жилые комнаты. Собственной кухни в этой эпохе у меня никогда не было. И, честно говоря, я никогда об этом и не мечтала. Повариха из меня всю жизнь была так себе. Я неплохо ставила чайник, но и только. Все остальное готовилось исключительно по большой необходимости и без малейшего энтузиазма. На следующий день после нашего переезда я перебирала скудный кухонный инвентарь, доставшийся нам вместе с домом. Очевидно, мистер МакГилливрей тоже не был любителем кулинарии. Трех стареньких кастрюлек и пары погнутых сковородок даже мне было маловато. Когда я уже закончила инвентаризацию и грустно прикидывала, чего и сколько потребуется докупить, над входной дверью лавки с такой силой забренчал колокольчик, что я подпрыгнула от неожиданности. К этому звуку еще предстояло привыкнуть. Выглянув из кухни, я увидела на пороге мальчишку лет шестнадцати, худенького, с волнистыми русыми волосами и огромными серыми глазами, делавшими его похожим на олененка. При виде меня парень широко улыбнулся, просияв лицом, и церемонно поклонился. — Тетушка Клэр, — чуть смущенно заговорил он, — меня зовут Йен Мюррей. Я — сын Джанет и Йена из Лаллиброха. Очень рад с вами познакомиться! И, не дожидаясь моего ответа, добавил: — Будьте добры, тетушка, подержите дверь. Дверь потребовалось держать для того, чтобы Йен на пару с Фергюсом смогли затащить в нашу спальню большой платяной сундук. Оказалось, Джейми загодя отправил Фергюса в Лаллиброх за остававшимися там нашими вещами. Да, именно нашими. Я обнаружила в сундуке свои старые парижские платья. Почему он их не продал?!.. И изрядное количество практически новой и очень дорогой одежды, вполне подходящей для лондонского денди или парижского шевалье. Откуда бы всему этому взяться у бывшего изгоя, заключенного и конюха? Доставая роскошный камзол необычного цвета, коричневого с багряным отливом, я встряхнула его, чтобы повесить на вешалку, и из кармана выпал небольшой бархатный мешочек, стянутый шелковой ленточкой. В мешочке лежал мириатюрный портрет мальчика лет шести-семи. Сначала мне показалось, что это детский портрет Джейми. Раскосые голубые глазки, тонкий нос и недовольно сжатые губы. Наверняка, ребенка заставляли сидеть смирно, пока художник писал портрет, и сорванцу это было явно не по нраву. Но вот что странно, как можно было так ошибиться с цветом волос? Они были каштановые или, возможно, темно-русые, но никак не рыжие. Я повертела дощечку и увидела на обратной стороне дату. Позапрошлый год. И имя. Уильям Рэнсом. Минутный ступор сменился слабостью в ногах, и я опустилась в кресло. У Джейми есть другая семья… Нет, не есть, была… Он никогда бы не оставил своего сына… То есть их он тоже потерял… Господи, за что ты так с ним?.. и со мной… Дверь распахнулась, и в комнату влетели сквозняк из открытого окна и мой муж, явно куда-то торопившийся. Увидев меня, Джейми замер. А сквозняк хлопнул ставней и унесся дальше, свободный от людских страстей, печалей и забот. На мужа я не посмотрела, а продолжала разглядывать портрет его сына. Из рук Джейми посыпались листы бумаги. Поток воздуха подхватывал их, они взлетали, кружились и устилали пол между нами. Джейми прошел прямо по ним, опустился на колени рядом со мной и, наклонившись, заглянул мне в глаза. — Прости, Клэр… — еле слышно произнес он. — За что? — отрешенно спросила я, спокойно наблюдая его беспокойный взгляд. — За то, что не сказал тебе раньше. Ты была сама не своя. Я не хотел ранить тебя еще сильнее. — Ранить? — я легонько пожала плечами. — Не за что извиняться. Я ведь не спрашивала. Лицо мое одеревенело, губы отказывались двигаться. Да что там лицо, я вся превратилась в прозрачную ледяную скульптуру. Джейми вскочил и заметался по комнате. — Так спроси!!! — рявкнул он. Я отрицательно покачала головой и добавила: — Не буду, — будто жеста было недостаточно. — Почему?! — снова крикнул он. Остановился, будто что-то его охолонуло, и приглушенно ответил сам себе: — Потому, что тебе все равно… Он менял женщин, как перчатки. Затем завел одну, постоянную любовницу. Мне было наплевать… Так ты сказала?.. Мои слова о Фрэнке. Да, так я и сказала. — И на моих… — он споткнулся на слове… каком? «женщин»? «любовниц»?.. и так и не смог его выговорить. — Нет, но… Меня здесь не было, — на одной ноте произнесла я, отстраненно, словно эта мысль не разрывала мой мозг на части. — И двадцать лет — очень долгий срок… — Недостаточный срок для того, чтобы я мог разлюбить тебя!!! Столько времени просто не существует!!! Забавно. Точно те же слова я сказала Фрэнку, когда он спросил меня, смогу ли я со временем оставить прошлое в прошлом. Господи! Как объяснить человеку, для которого любовь и ревность неотделимы друг от друга, что я не могу ревновать его ни к кому и ни к чему, что было за эти двадцать лет. Не могу!!! Просто не имею права!!! Дойдя до стены, он коротко и сильно ударил по ней кулаком. В моем сознании что-то щелкнуло. Я издала какой-то неясный звук… всхлип?.. стон?.. уронила голову… и на портрет Вилли, лежащий на моих коленях, закапали слезы… В мгновение ока Джейми оказался рядом со мной, схватил за плечи, выдернул из кресла и поставил на ноги. — Я никогда никого не любил, кроме тебя, сассенах! — буря, клокотавшая в его душе, с ужасающей силой рвалась наружу, словно все горести мира из ящика Пандоры… — Клянусь, я… На ногах мне не стоялось… Джейми подхватил портрет сына, падающий из моих ослабевших пальцев, подхватил меня… И очнулась я уже на кровати. Мой любимый торопливо, судорожно стирал влагу, бегущую по моим вискам, целовал сухие, холодные щеки и сбивчиво шептал: — Тише… не плачь… только не плачь, родная… лучше побей… или убей совсем… не могу видеть твои слезы… в которых виноват я… я перед всеми виноват… перед тобой… в том, что был с ней… перед ней… в том, что не нашел другого выхода, пошел у нее на поводу… а Вилли… он… Я остановила его руку, и исповедь мгновенно прервалась. Прижавшись лицом к его ладони, я поцеловала ее и, посмотрев ему прямо в глаза, сказала: — Это не из-за тебя. Я плачу о тебе. Их ты тоже потерял? Где они сейчас? — Его мать, Джинива Дансени, была дочерью хозяев Хэлуотера, она умерла при родах. Вилли живет там же, в Хэлуотере. Он — девятый граф Элсмир, — сухо, по-деловому отчитался Джейми. Я протянула руки, чтобы обнять его, но он отстранился. — И я должен еще кое-что тебе рассказать, — тем же тоном продолжил мой муж. — У меня была еще одна женщина. Давно. Перед тем, как я сдался англичанам и отправился в Ардсмьюир. Это была Мэри МакНаб из Лаллиброха. Я был с ней один раз. Нам обоим очень не хватало человеческого тепла… — Прекрати! — приказала я. — Довольно терзать себя! Я силой заставила его замолчать, притянув к себе буйную голову, целуя горящий лоб, щеки, глаза… и отчаянно желая взять его на руки и баюкать, как ребенка, дать мир и покой его мятущейся душе… — Вилли… какое хорошее имя… как у твоего брата… и я… тоже… могла бы… родить тебе сына… если бы… Договорить он мне не дал. Накрыл мои губы жарким поцелуем, растопившим айсберг, резавший меня изнутри острыми гранями. — Отомсти мне! — попросил он. — Ревнуй! Без этого я не смогу жить… Ненавидь меня! Все, что угодно, делай… Я все стерплю, только не равнодушие, умоляю… Я легонько погладила его лоб, виски, щеки, шею… его лицо расслабилось, освобождаясь от кипящего смятения, горечи, ненастья… и он, склонив голову, зажмурился, как огромный рыжий кот… — Джейми, родной мой, мы оба пятый десяток разменяли, так ведь? И двадцать лет разлуки на расстоянии двух веков не смогли нас разлучить. Не пора ли уже оставить ревность молодым, а? Его глаза широко распахнулись, и в них зажглись веселые огоньки, левая бровь поползла вверх, а губы изогнулись эдак иронично… и во мне запела бездумная радость… — О чем ты говоришь, сассенах?! Когда я буду бодрым столетним молодым человеком, а ты — моей юной и прекрасной стопятилетней девочкой, если вдруг попробуешь улыбнуться девяностолетнему соседу, я, скрипя суставами, достану свой старый палаш и мигом отправлю подлеца на тот свет. Запомни это хорошенько, старушка! А лучше запиши, для памяти… Следующие несколько минут я, для памяти, безуспешно молотила моего подлеца руками, ногами и даже лбом бодалась, под наш обоюдный хохот, слышный, вероятно, и на другой стороне улицы. А следующие полночи мы неистово ненавидели друг друга и мстили всеми возможными и невозможными способами, какие позволяла наша весьма комфортная и широкая новая кровать. Упражняться на холодном полу, как в молодости, не хотелось. Как-никак пятый десяток разменяли…

***

Когда оглохшая от наших молодецких страстей ночь, смогла, наконец, сбежать за горизонт, с облегчением уступив место пропустившему все интересное утру, мы все еще не спали. И даже не хотели, ни он, ни я. Вот так-то! Пятый десяток? Ха!.. — Джейми! — Что, сассенах? — Знаешь, мне бы хотелось увидеть твоего сына. Он перестал выводить пальцами узоры на моем плече, прижался губами к моим волосам и прошептал: — Ох, девочка моя, а мне хотелось бы узнать, чем я заслужил любовь ангела? Сам-то я… кто я?.. Уж точно не ангел… — Ох, милый мой, кого ж еще любить ангелу, как не самого отъявленного, ревнивого шотландского черта? Обитатели рая, знаешь ли, все скучны до полной невозможности… Кровать подо мной заходила ходуном, я открыла глаза и увидела, что Джейми трясется от беззвучного смеха.