Чужой среди своих или проблемы временного парадокса

Это как трещина в черепной коробке — примечиваешь поздно, только когда совсем худо становится. До этого утешаешься лишь подозрительным чудом, которого на самом деле нет. Выстрел, разлетевшийся по всей окраине, на несколько секунд оглушил Сашу. Она не сразу поняла, что это за звук, почему он так резок и страшен. Но стоило раздаться крикам человеческого ужаса, Волкова перестала препираться с незнакомцем и сжалась в трясущийся комочек. Что делать? Бежать, сломя ноги? Помочь сельчанам? Саша сдержалась от обессиленного хныканья — она делала так всегда, когда не могла решить сложную задачку на важной контрольной по арифметике. Данная же ситуация не была похожа ни на что, пережитое ранее; разве что на взрыв хлопушки перед поздравлением с днём рождения, но радости она не ощущала. Шершавая ладонь прижалась к её губам, мускулы незнакомца напряглись, прижали Сашу сильнее, может быть, стараясь таким образом удостовериться, что она не убежит в самую гурьбу событий. Захрустела под чужой подошвой иссохшая трава. За покосившимся забором, прямо над головами притаившихся, остановился усатый солдат. Он причмокнул губами, рассматривая деревянную хату. Затем послышался скрип не до конца затворённой калитки. Несомненно, именно распахнутая калитка привела солдата в смятение. Он шагал осторожно, даже расслабленно, словно его не волновало, что несколько минут назад он самолично пристрелил старика, испугал детей, женщин, и даже глазом не моргнул при том. Саша почувствовала, как её сердце упало в пятки. Она не чувствовала, как онемели сложенные в неудобном положении ноги, как надавили застёжки изношенных туфель ступню. Боясь вздохнуть, она наблюдала за выплывшим из-за края кустов гортензий силуэтом широкоплечего мужчины, отсчитывая сердцебиение. Насколько тонок и жесток был этот момент! Саша не могла оторвать взора от спины солдата, ожидая, что он сейчас же повернётся прямо к ним и без обиняков нацелит ружьё. Сон, ставший однажды былью, отойдёт прочь, а страдание закончится. Голова кружилась от ударившего в кровь адреналина. Ей хотелось рвать и метать, искалечить этого важного немца за то, что он так самонадеянно ведёт себя на её земле. Но непоправимое таки произошло, словно могло оно быть по-другому. Ножик-бабочка, блеснув остриём на горячем солнце, запропастился в гортанной полости солдата. Тот булькнул фонтаном крови и упал ниц, носом в сухую землю, забыв даже крикнуть напоследок. Может быть, интернет и славился фриками, только убивать человека себе там редко кто позволял, ведь каждый знал — затем следует тяжёлое наказание. Но ведь Волкова видит — солдат мёртв, бесповоротно! Полилась свежая, настоящая кровь, а не кетчуп или подобная ему дешёвая замена. Молодой человек взял на себя смелость подойти к убитому и вытащить из раны оружие. Каждое его движение было пропитано пренебрежением и устрашающим спокойствием. Саша, очевидно, из-за переизбытка эмоций, не успела рассмотреть лица незнакомца, запомнить его или сравнить. Она пялилась, как обезумевшая, на труп, и губы её дрожали едва ли не вместе с зубами. Новый хлопок заставил её вздрогнуть подобно потревоженному воробью. Зарыдала чья-то мать, и её расстроенный вой впитался в уши смертельным ядом. Сашин мозг затрубил о срочном оказание помощи пострадавшим. Девушка рванула прочь из двора, не видя перед собой преград, но на полпути её настойчиво перехватили за локоть и потянули обратно, как маленького несмышлёного малыша, полезшего в духовку. — Пустите! — пискнула она слишком громко. — Я должна!.. — Сдохнуть должна? — грубо перебили её. Молодой человек имел весьма жёсткий голос, льющийся сейчас шипением. — А Вы кто такой, чтобы мне указывать? — спохватилась на права Волкова. В этот момент она чересчур уж осмелела, но не стоит винить её в этом, стресс вытягивал силы на вежливость. — Я Вас не знаю! Отпустите! — Дура. — константировал юноша и оттолкнул её от себя, даже как-то брезгливо. Это слово заставило Сашу задуматься. А действительно. Куда она собралась? Спасти маму? Катерина там, в толпе, мечется в поисках единственной дочери. Может быть, она уже при смерти, бесчестно затоптанная перепуганными жителями. Да даже если так, каким боком туда полезет Саша? Ни пистолета, ни ножа, лишь дурство. — А что Вы предлагаете? — немного агрессивно спросила она, испепеляя взглядом спину парня. Тот вытер о край зелёного плаща ножик. — Ждать, пока там всех не перестреляют? — Когда я такое предлагал? — недовольно отозвался, не оборачиваясь, незнакомец. Перед этим он тихо, хрипло усмехнулся — девчонка обращается к нему на «Вы», едва успев найти, разбегающимися от безвыходности глазами, спину собеседника. Он такого не предлагал, правда. Это лишь сухая попытка разузнать, есть ли у оппонента план, с помощью которого можно избежать неприятностей. И ответ слегка разочаровал. Саша сама себе не верила. «Перестреляют»… Она прикрыла губы ладонью; такого говорить она не собиралась. Само вырвалось. Ибо она уже тогда понимала, — пусть и сопротивлялась, как последняя идиотка, — смерть наступала ей на пятки. Но гордость взыграла или молодой человек так её раздражал, она, не разобравшись сразу, рванула с места, как угорелая. Незнакомец не остановил, обойдясь негодующим цоканьем. Если плана нет, то Волкова сама его устроит! Да, у неё нет оружия, зато есть язык и дипломатические способности по затылок. Она несётся через дворы, уверенная, что опыта для переговоров хватит, и в очередном переулке запинается о что-то мягкое, тяжёлое. К горлу поднимается болезненный ком, когда она видит: старик с простреленным боком, распластавшийся среди нескошенных бурьянов посреди дорожки. На Сашу обратилось сразу несколько десятков глаз, затихли голоса, как по щелчку. Девушка обвела взглядом толпу, вытянувшись, как стрела, и нашла среди напуганных физиономий Екатерину. Мама открывает рот в предостерегающем крике, но Волкова его не слышит, так как следом поднимается сумасшедший звон безобразных голосов, похожих на белый шум телевизора. Дула поворачиваются к неподвижной жертве. — Hände hoch! — яростно взревел немолодой солдат с длинным горбатым носом. Его рука указала паре бойцов в сторону, откуда пришла Саша, и те рысью двинулись по указанному направлению. Волкова прекрасно поняла веленное немцем, только ступор замедлил действие. «Руки вверх» — значение этих слов было на задворках сознания, выплывшие печатными буквами на бумаге школьной библиотеки в голове. Глупая! Решила, что подобное ей по зубам — встретиться со смертью бок о бок, почти как с приятелем. Она не была готова к тому, что мужчина своими маслянистыми, грязными руками схватит её за волосы и рванёт с такой силой, что шестерёнки полетят с положенных мест. От стыда и замешательства она вскрикнула, повалившись к ногам жительниц, и уставилась в потрескавшуюся землю. Как это странно. Ещё вчера она захлёбывалась от воодушевления перед поездкой в далёкую неизведанную страну, а теперь от горьких, солёных слёз, душивших горло кожаным кнутом. Екатерина, не раздумывая, бросилась к дочери. Платок спал с макушки женщины из-за развязавшегося узла на подбородке, и выглядела она теперь, будто без важной, привычной части образа. Мама подобрала Сашу к себе, прижала к груди, сжав лицо в ладонях; она не плакала, однако в глазах её засияла почти нечеловеческая злоба. Немец горячо вскричал русской ломаной речью, бешено воротя винтовкой перед лицами потрясённых людей: — Руки вверх! Встать пр-рямо! Буду стрелять! — он особенно выделил последнее слово и показательно затряс орудием, будто думал, что остался кто-то, не понявший его угрозы. И тогда закопошился народ. Горячо зашептали матери, сжали плечи родных детей, смотревших на незнакомцев с настойчивым угрюмым интересом, явно ощущая сердитую ауру. Сашу потянули резво на подкошенные ноги. Девушка прижалась к Катерине невольно, от этой матери не пахло вкусными духами, только потом физического труда, парным молоком и лечебными травами. Волкову он не успокоил — наоборот, подтвердил, что она среди чужих, незнакомых людей, что совершенно не понимает, как могла оказаться здесь и чем закончится для неё этот длинный, неясный день. Хватая детей за шиворот, а женщин за волосы и платки, солдаты распихали сельчан в разные стороны, отделяя друг от друга. Через несколько минут вдоль деревянного забора, окружённые немцами, они стояли, несмело подняв обе руки. Саша, жуя сопли, стояла с краешка и боковым зрением поглядывала на немца с пистолетом, находящегося плечом плечу к ней. Постепенно из домов вывели оставшихся крестьян. Их толкали, обессилевших от шока, под ноги другим солдатам. Они посягнули даже на невинный скот: вывели из загона здоровенную корову, удушивая ее веревкой. Хозяйка животного, — старушка лет семидесяти, — бросилась к нацисту с мольбами, гневным криком, начала бить его по лицу, но её быстро оттащили в сторону, как мошку. У Саши кружилась голова. От испуга, оглушительных нескончаемых криков. Ей бы хотелось не думать сейчас о том, что она попала в грязную передрягу, пить чай с мамой на кухне и рассказывать ей о своих успехах в учёбе. Она закрыла припухшие глаза, чтобы не видеть, как корова валится на простреленное брюхо, и снова расплакалась. Затем закричали куры, потревоженные у насестов, залаяли псы. С пулями из винтовок затихали и эти жалостливые звуки. Немцы были злы на весь мир; они злорадно хохотали, наблюдая за забившимися сельчанами, и были только рады доводить их до того страшного состояния, показывая свою силу и самопровозглашённость. У обозлённых хозяек чесались руки вцепиться поганым воякам в морды, многие так и делали, но заканчивалось дело крахом, не успев и начаться. Каждый понимал: лучше стерпеть, ради детей, ради Бога, ради своей жизни. Но картина развернулась невыносимая. Волкова проглотила жёсткий ком и громко всхлипнула. Катерина вдруг ударила её локтём в бок. — Не реви, — произнесла она тихо, но даже в шёпоте Саша услышала резкую строгость. — Не делай фрицам одолжения. Стой смирно, девочка. Но «стоять смирно» Саша не могла. Не могла она спокойно наблюдать, как рушатся жизни! Слышать детский плач, видеть утирающих слёзы морщинистых старушек и молодых матерей, живших до этого в мире, не знающем подобных зверств. Чуждо Волковой чувство глубокой ярости, когда хочется разорваться на части, провалиться под землю, лишь бы не чувствовать пожирающих эмоций. Она впервые ощутила его: такое яркое, как вспышка, всепоглощающее. А что тогда испытывали бедняги, не смевшие вставить своего слова в происходящее? Ведь если Саша, не жившая тут никогда, прониклась горем, подобно человеку, бросившему бездомному в пластиковый стаканчик копейку, они воспринимали что-то более острое и пронзительное, лишаясь части Родины. Последней каплей для Волковой стало убийство кота. С душераздирающим возгласом семилетняя девочка бросилась к своему любимому питомцу, но путь ей преградил высокий ухмыляющийся солдат. Мать кинулась следом за ребёнком, но застыла поражённая, как молнией. И тогда Саша пришла на помощь. Она опустила руки, чем обратила на себя внимание ленивого немца рядом, и вдохнула поглубже, готовя горло к громкому крику. Она боялась, что возглас позорно запершится внутри, прервёт поток гневливой просьбы, просящейся сейчас наружу. «Успокойся. Ты выступала перед аудиторией каждый год в школе, — твердила себе девушка. — Говори.» — Bitte, nicht schießen! Она вышла из неровного строя, почувствовав, как Катерина едва успела коснуться её пальцев, дабы остановить. Солдаты обратили на неё внимание не сразу. Воспользовавшись переполохом, Волкова схватила девочку за плечи и попятилась, когда винтовка нацелилась ей в лоб. — Du! — обратился к Саше немец. — Sprichst du Deutsch? «Он спрашивает, говорю ли я по-немецки, — перевела про себя переживающая Волкова. — Правильнее бы было ответить отрицательно…» Он говорил без акцента: «съедал» букву «р» и едва ли не плевался из-за нетерпения и крайней возбуждённости. Девушка видела: одно неверное движение, и она лишится головы. У неё задрожали ноги. Девочка, ростом с метр, обвила свои руки вокруг Сашиных бёдер со спины, и закинула голову, будто чтобы рассмотреть облик защитницы. От возраста она не могла понять, что ей самым наиглупым образом спасают жизнь. — Ja, — кивнула Саша и втянула недостающего кислорода. — Bitte, nicht schießen. Какими сверхъестественными силами ей удалось это холодное спокойствие! Глаза у солдата загорелись страшными огнями. Он убрал указательный палец с курка. — Leute, sie kann Deutsch sprechen! Was für ein Zufall! In diesem Scheißdorf! — вскричал он своим товарищам. Те гадко засмеялись в ответ. Почему им так весело и чем они руководствовались, приходя сюда, Саша ещё не размышляла. В книгах писалось, что нацистам всласть мучать людей — это доказывают концентрационные лагеря, блокада Ленинграда и другое множество гадостей, которые они принесли с собой в Европу. Деревни, какие стояли у них на пути, обворовывались и зачастую уничтожались вместе с жителями. Выходит, эту деревушку ждёт то же самое? Саша внимательно огляделась. Хаос шёл к своему пику. Неужели её догадки верны? Вся эта жестокость не наигранна интернет-фриками. Подобная мысль — вероломство с её стороны. Ведь то зверство, желание убить, растерзать, затаившееся в воздухе, недостижимо сыграть так правдоподобно. — Помилуйте мою девочку! — закричала в надрыве незнакомая мать ребёнка. — Убейте меня, но её не трожьте! Саша смотрела на солдата не моргая. — Оставьте детей в покое, — выдавила она. — Wieso haben sie den Tod verdient? Солдат снова рассмеялся. Волкова почувствовала себя горе-стендапером с телевизора: что не скажи — поднимался лукавый смех. Она почувствовала потребность схватить мужчину за ворот военной формы и навязчиво объяснить негодование своего нынешнего положения. — Du bist dumm, auch wie dein Volk! — Мюллер! — заорал вдруг кто-то из солдат. Мюллер дёрнул головой в сторону крика. Его глаза вдруг расширились, челюсть отвисла. Волкова не сдержалась и оглянулась всего на секунду, но не смогла оторвать завороженного взора, как и многие другие. На крыше высокого денника, тенью солнца контрастно выделялась стройная фигура. Зелёный плащ развивался следом за порывами летнего ветра. Все присутствующие уставились на неё, разинув рты. Солдаты оживились первыми: они вскинули автоматы и выпустили по ряду пуль, но ни одна из них не задела, высоко скользнувший в воздух, — что оказался там немыслимым образом, — силуэт. Саша узнала парня, от которого бежала несколько минут назад: его неширокую юношескую спину, стройное телосложение, не казавшееся слишком сильным. Но то было обманчивое чувство; одного только взгляда на него хватало, чтобы оценить страшную ауру спокойствия, смешанную с готовностью перемолоть любого в фарш. Саша, заметив, что Мюллер больше не толкает заядлые речи и всем его вниманием завладела проблема больше, чем мёртвая кошка, толкнула девочку в объятия её рыдающей матери и бросилась к Катерине. — Что, совсем с ума сошла? — укоризненно спросила она. — Головёшка-то у тебя всё-таки…! Саша даже ответить ничего дельного не смогла. Губы у неё задрожали, голос с хрипом сбивался. И объяснить, что дело совсем не в ране, а в более серьёзном и, похоже, неисправимом, было ей больше невмоготу. Молодой человек ловко перебрался с денника на берёзу. Хрустнул привод, вцепившийся в кривоватый ствол, чтобы удержаться в полёте. Немцы направили пушки в его сторону, завороженные скоростью и манёврами. Они не собирались пока стрелять, но расслабляться было рано. — Кто ты? — выкрикнул Мюллер по-русски. Ему никто не ответил. Краем уха Саша уловила звук машины. Она повернула голову в сторону дороги и увидела выезжающий из леса мотоцикл с водителем и пассажиром в люльке. Он был первым, а за ним выехало ещё и ещё… — Подкрепление, — вслух константировала она. Екатерина глянула на неё сурово. Молодой человек на берёзе, кажется, понял это давно, ибо на его угрюмом лице не проскочило и доли удивления. Саше захотелось рухнуть на земь и молиться Богу до потери сил, чтобы не видеть въехавших в деревню нацистов. Они выглядели довольными, а завидев напуганных людей, заулыбались и поспрыгивали с мест. Всего прибыло четыре мотоцикла; некоторое количество солдат в военной форме шло пешком следом. Знакомый медлить не стал. Двумя мечами, чтобы были сжаты в его руках, он крутанулся юлой вокруг своей оси и перерезал сразу трём солдатам горло. Пули отскакивали от стволов деревьев и стен домов со свистящим рикошетом, но парень изворачивался так, что задевало лишь врагов. Каким чудом это оправдано? — вопрос второй, если не самый первый. По громкой команде Катерины жители упали, чтобы шальные снаряды не дотянулись до них. Волкова хотела наклониться, чтобы присесть следом, но тут вдруг обмякла в чужих руках. Ноги оторвались от земли. Она закричала, колыхнувшись, но сильные мужские руки держали крепко. Катерина протянула за ней руки в отчаянной попытке притянуть к себе обратно. Волкова запомнила её глаза: они были полны животного страха. Такого, какой чувствуют матери, теряющие родных детей. Саша тоже подалась вперёд, но коснуться женщины уже не могла, её унесло на десятки метров ввысь, и обречённая деревня предстала перед взором в последний раз, вскоре укрывшись за пыльным зелёным плащом.