Чужой среди своих или проблемы временного парадокса

Этот посёлок находился посреди Ростовских степей, засохших и сгоревших от невозможной летней жары, опустившейся на южную часть Советской земли; закрытый прохладной лесной чащей от чужих глаз и солнца, ведущий к городу протоптанную тропу. До Ростова-На-Дону отсюда на лошадях три часа, и каждый месяц отсылали одного из жильцов, дабы он купил рыбы на полученные из ломбардов деньги. В остальном же своих продуктов хватало. На широкие огороды сил и территорий не жалели: пахали день и ночь, утирая со лба пот, да старались не жаловаться, ибо строить козни на еду — грешное дело. Тем паче, разбавляли рутину рюмкой водки и дружными песнями, что давали, кроме порции патриотизма, немного веселья, и тогда шло, как по маслу. Некоторые мужики обзавелись винтовками ещё при Финской войне и ходили на охоту в ближайший лес, хватая в охапку сыновей. Если добыча таки клюнет, то хозяева лично несли её на гордых плечах и вечером устраивали со своими семьями сытные ужины. В этой деревушке, Богом забытой, всегда кипела жизнь. Даже детвора находила себе занятие: сеяла и собирала удобрения, пусть эта работа не казалась мёдом. Девочки учились вязать, стирать и убирать дом вместе с матерью, набирались сказок про Кикимор и Домовых. Мальчишки управлялись за коровами, лошадьми и козами, таскали воду из колодцев и мололи зерно в специальных самодельных инструментах, шумящих на все ближайшие дворы. С учёбой же дела обстояли худо. До ближайшей школы дойти — легче ноги свернуть, потому родители решили, что дети их будут обучаться арифметике и алфавиту у человека, который окончил хотя-бы восемь классов и живёт с ними в одном селении. По началу взор упал на Екатерину Ивановну Волкову — бодрую женщину, работавшую при Финской войне медсестрой и имеющей всякие понятия о науке. При отказе от предложения Екатерина сослалась на хромату правой ноги и повышенную занятость. Все в селе знали её как трудолюбивую, деловую женщину, но настаивать на преподавании не стали. Затем из круга нерешительных вышел Юрий Сергеевич Волков и уверенно заявил под всеобщее поражение, что окончил все классы и даже проучился в институте. То был мужчина бойкой крови, вспыльчивый на ссоры, но щедрый и добрый ко всем, кто к нему обращался. Однако имел он одну скверную привычку, заставившую народ засомневаться в доверии: дядька пил алкоголя, сколько адекватным неположено. Но делать нечего: в кругах мужиков его уважали пуще прежнего, и сколько бы встревоженные матери не совещались, назначили Юрия частным учителем. Юрий и Екатерина помолвились без раскошных празднований — настолько тяжело шла тема о житье. Юрий, будучи испуганным смертями солдатом, лежал на больничной койке посреди кричащих о помощи сослуживцах. Катерина прибежала к нему по зову сердца; непроницаемая, словно не слышащая окружающих ужасов, принялась обрабатывать рану, пока другие врачи бегали из одного конца помещения в другой. Йода, бинтов, пластырей и прочих лекарств не хватало, умирающие солдаты лежали на полу в коридорах, заграждая торопившимся медсёстрам путь. Старики, парни и мужчины ползли по плитке, пачкая отпечатками рук холодные стены. Финская война закончилась для «красных» поражением, и этот след останется на Советах клеймом, пусть даже никто не посмеет осудить новое правительство. Уже через пару лет после супружеской жизни на свет появилась Сашенька. Дочурка полюбилась отцу, но её существование, кажется, только умножило тягу к спиртному. Екатерина тогда взялась за мужчину ответственно: устроила ему такой скандал, что бутылки пива и водки летели во все стороны. Платить за хату в Ростове стало невозможно, так-как последние заработанные деньги ушли на пьянства, и молодая женушка приняла решение уехать к матери в деревню. Конечно, муж заявил, что больше таких гуляний не повторится, ибо заметил в глазах жены стальную уверенность в собственной правоте. Так они и заселились в этом маленьком, но дружном посёлке. После смерти бабушки Нюры богатое скотоводство осталось при новых хозяевах; приняли семейство радушно. Юрий, имеющий лошадь и повозку, стал всеобщим спасителем от голода: именно он первое время покупал семена для урожая и скотину на Ростовских рынках. Екатерина радушно лечила жителей, справедливо обозначив себя умелой докторихой. Когда Волкова-младшая подросла, ей передались способности к медицине. Взамен на лихое детство, где дети били палкой крапиву и веселились в речках бурными компаниями, Екатерина настойчиво предложила будущее спасения чужих жизней. В сорок первом году, ранним июльским утром, посёлок проснулся не от привычного пения петухов. Его заглушили звуки страшные, доселе обычным людям незнакомые. Земля рухнула под деревянными домами, друг за другом встал дыбом огонь, смешались с грязью потоки воздуха, подпрыгнувшего от бомб. Засвистели крылья немецких самолётов, скоростью рассекающих предрассветные небеса. От силы ударов полопались стёкла, выскочили гвозди из порушившихся оконных рам. Семнадцатилетняя Саша в тот день подпрыгнула с кровати, словно бы и не спала; за шиворот тонкой ночнушки, её, растерянную, потащили в подвал. Екатерина на прощание поцеловала мужа в щёки. — Война, Юр? — Война. Отец знал. Говорил беспрерывно, несколько недель подряд, читая городские газеты. Мама не верила — она вообще отличалась особым скептицизмом по этому поводу и свято верила в силу вождя. Все верили. Все верили в вождя. Даже в сыром подвале Саша зубрила названия лекарств, сложных терминов и способов лечения. Несмотря на тревогу, тремор и льющиеся из глаз слёзы. Местами занятие отвлекало от войны, а иногда доводило до истерики. Мама по очереди открывала консервированные банки с помидорами и огурцами. За сутки, которые они просидели в темноте и сыри, не зная, выжил ли в деревне хоть кто-то, под глазами пролегли синие круги. Екатерина то и дело принималась читать молитвы; мимо Сашиных ушей постоянно проскальзывало имя отца. Полуразвалившуюся деревянную дверь подвала Волковых открыл их сосед по дому. Он же пояснил, что бомбили близлежащие города, но звуки дошли аж до посёлка и обратно. Уже тогда каждому было понятно — война не обойдёт стороной даже эту маленькую деревушку, как бы не хотелось обратного. Первые месяцы Волкова-младшая не спала и не ела от страха. Пусть на лице её, обычно жалобном и серьёзном, не многие эмоции отражались, она боялась. Екатерина посуровела, осунулась, но продолжала держать осанку; ближе к концу июля в посёлке не осталось ни одного мужчины, а в сентябре забрали последнего мальчишку, способного маршировать. Саша наблюдала за слезами и истериками одичавших матерей через треснутое окно. Женщинам пришлось брать на себя обязанности отцов и сыновей. Кормить животных, пахать огороды и даже достраивать дома. При этом, почти никто из них не разговаривал о немцах и судьбах ушедших на фронт. Теперь Саша шла по протоптанной лошадьми тропе, едва поспевая за хромающей Катериной, к животу прижимая корзину с яблоками. Затравленность, отражённая на её лице, приковывала к себе взоры. Хотя ни в каждом находилось тепло; к Волковой-младшей, в отличии от её матери, относились без особого уважения. Волкова вообще-то не совсем понимала, что происходит, поэтому не слишком заботилась о том, как на неё реагируют жильцы. Чувство дежавю. Момент, когда не веришь собственным глазам; в горле перепирает дыхание, удивляешься своему существованию, переосмысливаешь вселенную. Саша закусила нижнюю губу, опустила взгляд в траву, по которой шла. Если чудо случается, то оно произошло именно с Волковой. Как возможно, что она из падающего самолёта перенеслась туда, где никогда не бывала? Может, она — единственная выжившая с рейса? Где же тогда раны, жертвы, сам самолёт или хотя-бы его обломки? Кто её спас? И почему она тогда в этом подозрительном месте, а не в больнице? Пожалуй, кроме того, что история напоминала пранк уличных экспериментаторов с Ютьюба — такой же дешёвый и несмешной, — Саша сравнила себя с Алисой из старинной сказки «Алиса в стране чудес». Если сейчас на глаза появится Шляпник, девушка не удивится; только посмеётся и попросит перестать глупо прикалываться. Что же, тогда неудавшаяся поездка в Берлин — сон? — Немцы вот-вот явятся, — донеслось из уст седобородого старика. Он облокачивался о деревянный забор, отделяющий путь от огорода, и со всезнающей физиономией болтал с бабулькой в пятнистом платке, не старающейся изображать, что речь мужика ей интересна. — Ощущение у меня неладное. — Арсений, ты-б болтал поменьше, да работать пошёл, — было ему язвительным ответом. Женщина поправила брёвна, которые тащила на двух широких плечах. — Понятно, конечно, что у тя травмы солдатские, только дома себя просто так не построят. Мы, простые бабы, больше сделали, чем ты за всю Финскую! — Ну и язык у тебя гнилой, Нинка, — без обид константировал старик и натянул сползший с лысины козырёк. — Накаркаешь же-ж, полоумный! — она постучала себе по голове, намекая, что ума, видимо, у собеседника не набирается. — Ходишь гордый, как петух, а сам только панику разводишь. Ещё раз скажешь про них хоть слово — я тебе язык откушу. Угроза звучала весьма убедительно. Бабулька уже ушла, расстроенно вздыхая, а дед так и остался стоять. Только сейчас Саша заметила деревянный протез на левой ноге; опирался он о забор именно из-за травмы. Он перевёл на неё взор зорких ясных глаз. Непримечательный, опечаленный старик. С такими общаются о жизни, смерти и политике за столом в кухне. Под оценивающим взглядом Волкова стушевалась бы, да только осталась так шокирована диалогом, что едва могла двинуться с места. — Немцы придут? — подняла она угловатые тёмные брови в исступлении. Спину прошиб холодный пот. Реакция деда не заставила себя ждать. Бросив взгляд в сторону увлечённой разговором с работящими женщинами Екатерины, он подошёл ближе к девушке, облокачиваясь о трость. — Придут, и никого не пожалеют, золотце, — говорил он с напускной нежностью, через которую плескалась токсичная ехида. Покрытые жёлтым налётом зубы обдали лицо кариозной вонью; Саша попятилась. — Папаша твой за что воюет, если ты даже этого понять не в силах? Он слегка оттолкнул её пальцем в грудь. Папаша воюет? Прикосновение отозвалось электрическим колким толчком в висках. Корзинка рухнула оземь, яблоки посыпались под ноги старику. Разумом Саша снова в трепещущем от криков ужаса лайнере, наедине с обезумевшими от страха пассажирами и нервным экипажем, пытается разбудить усатого мужчину в наушниках. Затем наблюдает за тем, как он, окровавленный и взбудораженный, бьётся в пыль носом, закрывает уши, пока с небывалым грохотом летят во вражеский тыл тяжёлые снаряды. Локации лениво скользят мимо девичьих глаз. На тёмно-зелёной военной пилотке отца, потерянной на половине боя, красная звезда статного Советского солдата. Девушка очнулась от двух болезненных пощёчин Екатерины. Заинтересованные взгляды собравшихся в кучу людей смутили, заставили забиться к рукам Катерины, говорящей что-то об инфантильности. Седовласый старик возмущённо вскричал, что ни в чём не виноват, и ткнул костылём в нос Саше. — Все сдохнем! И не смейте потом Богу на меня нажаловаться, — обратился он к насупившимся жительницам. — Да ты дьявол! — Схоронишь нас всех! — Расстрелять тебя, как паникёра-с, и дело с концом! — Что с тя взять, мужик! Рой озлобленных голосов обрушился на голову мужчины, и он, кажется, готов был вступить с каждым в дебаты. Женщины прикрывали уши своим детям, отсылали их домой и плаксивых возражений не терпели. Саша оказалась грубо выкинута матерью из круга дискуссий, совсем как шестилетняя, не имеющая ума и уверенности для ссор. Подлое чувство лично разведённой вражды между людьми породило вину и неуверенность. Наверное, так и правда лучше — она не будет лезть туда, где отчаяние и злоба. Она всегда была слаба в спорах, предпочитая решать дело добрым компромиссом; что уж до взрослых, уважение к которым до последнего соблюдала. И всё-же, о каких немцах идёт речь? Когда ссора сменила локацию, Волкова решила, что соберёт яблоки в корзину и пойдёт домой, где будет ждать Катерину. И пусть она даже не знала, где находится желаемая хата, поплелась вдоль улочки, надеясь обнаружить именные таблички на почтовых ящиках. Дома тут не являлись произведениями искусства. Из тёмного дерева, на гвоздях, самодельные. Волкова посмела предположить, что дивная деревня строилась поочерёдно и такие размеры приобрела не сразу. Сюда съезжались любители тишины и душевного покоя, сами обустраивали хозяйство и огороды. В дворах за низкими подгнившими заборами бегали вылетевшие из клетки куры; на скамейке под окном одного из домов мирно спал чёрный толстый кот. Погода и правда предлагала погреть брюхо, но городская Саша умело увиливала от этой идеи. Ей и так казалось, что на каждом шагу видеокамеры. Ох, что будет, если её нелепую прогулку выложат в соцсеть! Мама ведь совсем с ума от стыда сойдёт, не комментируя уж папу, который до последних своих дней отказался принимать интернет как существующее на сей день удобство. Да и Саша, являющаяся книжным червём и предпочитающая вселенную, написанную от руки на пергаменте, тоже не слишком уж любила отвлекаться на подобные вещи. Прочитав однажды, что социальные сети — зависимоть человечества, распространяемая государственными службами, чтобы делать деньги, пропаганду и создавать из граждан зомби, она только усмехнулась. Опасная штука — место, где никто никогда себя не контролирует. Почтовый ящик выглядел незнакомо. Покосившись, он стоял на одной поржавевшей широкой ножке и напоминал стеллаж толстых папок, которые вытаскиваешь из общего ряда, чтобы посмотреть, о чём в каждой идёт речь. Саша поддела пальцем специальное отверстие. Со скрипом выдвинулась узкая щель, внутри — ничего. И номера домов отсутствуют. Волкова подумала, что в это далёкое от цивилизации место возят почту достаточно редко, чтобы не заботиться о внешнем виде данного сооружения. Ящик поставили просто для галочки, на крайний случай, какой не случится. У соседствующего с ящиком дома красивые кусты белой гортензии перевалились за ограждение. Побитые стёкла, заделанные плоским пластом шифера и закрывающие вид на дырявые занавески не портили приятного наружного облика. Вынырнула из подсознания внезапная уверенность, что это — дом Волковых. Саша окинула взором тесную хатку и решилась войти во двор. Тропинка из гальки вела к предвходному балкону и трём ступенькам. Волкова шла неторопясь, завороженно хрустя камешками под ногами. Мир превратился в мыло, съехал влево. Сашу бесцеремонно потянули за запястье в правый бок, за кусты злосчастных густых гортензий. Девушка повалилась навзничь и едва сдержала поражённый всхлип. За плечи перехватили, безжалостно сжали, пусть она даже не пыталась сопротивляться, охваченная онемением всех конечностей . — Закричишь — глотку перережу. Каков выход? Ни двинуться, ни выкрикнуть, только слушать. Саша от перепуга покрылась потом с головы до ног. Казалось бы — хватит на сегодня юмора. Но нет! Придётся позориться на весь интернет. Тот, кто силой удерживал, притаился на несколько минут. Волкова вдруг осознала, что голоса спорящих заглушились. Теперь кроме стука сердца и сопящего дыхания Саша не слышала ничего. — Сукины вы сыновья, — снова донесся до неё разьярённый голос, определённо, мужской. Лезвие ножа-бабочки прижалось к девичьей шее плотней; тонкая струйка крови полилась к ключицам. — Нашли меня, тварюги. Саша учила немецкий в школе, сдавала тесты и, в конце-концов, собиралась обучаться в институте. Распознать язык этот вышло легче простого. Вот только услышь она его в другой ситуации, — например, в современном Берлине, где собиралась жить, — то несомненно бы обрадовалась. Но мысль, пришедшая в голову, вызвала мурашки. Стало не до шуток. Таинственный мужчина, держащий её в узде, грязно выругался и приподнялся, чтобы выглянуть за высокие кусты. Послышался выстрел — закричали люди. — Я же говорил! — взвыл старик с деревянным протезом, прежде, чем подкошенно рухнуть к высоким армейским берцам нездешнего человека. Немец хмыкнул, взял ружьё поудобней. Заплакали общим хором дети.