Ещё не взрослые

      Санька ненавидел субботу. Вообще-то, он ненавидел все дни, но субботу — особенно.       Семилетний мальчишка, отданный в подмастерье к сапожнику, сапожному делу, как считал Санька, не обучался вовсе. То подай, это. Водки принеси, к соседям сбегай. И так было каждый день. Но в субботу происходило наиболее ужасное.        Своих детей у сапожника было семеро: две девчонки и пять пацанов. Девчонки — ещё маленькие, а пацаны — кто с Санькой ровня, кто старше. Кузьма Трофимович и так всех в строгости держал. Не то сделаешь, сразу оплеуху влепит.       Человеком, Кузьма Трофимович, был набожным. И в церковь ходил исправно. Одно плохо, водку пил и буянил иногда, однако работу в срок выполнял. Сыновей учил сапожному делу исправно, а Саньку-приемыша только гонял.       Сяду, возьмут колодку да молотки. Саньке клея нальют, посадят подошву подклеить. А Сашок чего? Ребенок маленький, глупый. По неосторожный клеем на стол капнет, а Кузьма Трофимович схватит колодку, да как начнет Саньку ей по спине охаживать. Мальчишка в слезы, а сапожник его ещё хлеще бьёт.       И своих сыновей Кузьма Тимофеевич лупил, только Саньку все равно сильнее.        То в субботу по утру, после церкви, разложит сыновей на лавке, да розгой посечет. Больно, сильно, до слёз. А Саньку до крови выпорет, а потом ещё за слезы добавит, а потом ещё приговаривает, что вместо отца под поездом погибшем, мальчонку воспитывает.       Жилось Сашке Дягелеву не очень сладко. Ни доброго слова не услышит, ни ласки. Только тумаки, да ругань терпит.

***

       Мальчик прятался в траве. Мягкие листья щекотали спину. По ярко-голубому небу плыли белые тяжёлые облака.       Санька рассматривал их пристально, угадывая фигуры. Из глаз сами заструилась слезы, покатились по щекам, усыпанным вернушками. Завтра суббота. Суббота! Как же Саньке было страшно! Как не хотелось боли.        Мальчик на минуту задумался, может, стоит убежать, спрятаться и никогда-никогда не появляться больше в этом доме.       А куда Санька пойдет? Некуда ему идти. Только умирать.       Мальчик подошёл ближе к железной дороге. Он любил поезда. Где-то в глубине души он мечтал стать станционным смотрителем, жить у самого-самого железнодорожного полотна, чтобы каждый день можно было смотреть на поезда.        Никаким сапожником он быть не хотел. Не хотелось возиться с кожей, гвоздями и клеем.       Саня сел у рельс на корточки и прикоснулся к металлу. Разогретая солнцем рельса была приятно теплой. Мальчик улыбнулся и погладил ладошкой металл.       На долю секунды в голову заскочила мысли о том, что можно лечь поперек железной дороги, прямиком под поезд, и перестать мучиться. А что? Удобно! Один раз потерпел, когда поезд давить будет, а потом, никакой порки, никаких тумаков, никаких сапог.        Санька ужаснулся этой мысли. Почему он думает об этом? Разве папа не говорил, что думать об убийстве себя плохо? Разве папе было хорошо, когда его сбил поезд? Нет, Санька должен быть сильным. Мальчик рванул как можно дальше от железной дороги, заметив приближающийся локомотив. Бежал Санька так долго, пока не выдохся, пока боль не сковала лёгкие.        Мальчик сел на корточки и задумался: «А можно ли убежать от самого себя?» «А кого я боюсь, почему бегу?»       На второй вопрос он ответ знал: самый странный человек — Санька Дягелев, его нужно бояться. От него не скрыться, не убежать.        Мальчик сжал кулаки до боли и уставился в землю. Много вопросов вертелось в голове, много дурных мыслей.       — Пап, ты как там? Я в порядке. Ты смотри, мне не больно, просто… Я буду сильным, обещаю! Как мама? Вы же вдвоем там? Передавай ей привет — Санька лег на траву и уставился в небо. Когда было чересчур больно, он всегда говорил, говорил неизвестно с кем, неизвестно к кому обращаясь. В поле не было никого к кому бы мог обращаться мальчик, но он все говорил и говорил, шептал, кричал.        — Пап, у меня все хорошо! Я тоже к вам хочу, можно? У меня никого нет. Дяде Кузьме я не нужен, только мешаю. Можно я к вам? Я с вами жить хочу. Мама, я буду хорошо себя вести, во всем помогать, только можно к вам? — Санька заплакал. Из уголков глаз полились слезы. Большие детские голубые глаза смотрели в небо, почти не моргая. Тело сотрясалось от всхлипов. Мальчик перевернулся на бок, обнял себя, и кажется, зарыдал ещё протяжнее. Голова от слёз начала трещать.        — Эй, дитя божье, ты чего? — мягкий голос прорезал воздух, подобрался из неоткуда.       Санька разревнулся, приподнялся с земли и уставился на незнакомца.        — Ты чего плачешь, маленький — мужчина, явно молодой, одетый в нелепый пиджак синего цвета и полосатые штаны присел на корточки.        Санька тут же вытер слезы и попытался перестать всхлипывать.        — Простите, я не хотел — тихо произнес мальчик.       Мужчина удивлённо нахмурился.        — А знаешь, мальчик, ты не мог бы проводить меня до города? А то я только с поезда, потерялся, поле кругом — мужчина улыбнулся. Его лицо было каким-то не таким. Ни у одного взрослого человека не было такого лица.       Санька кивнул, медленно поднимаясь с земли. Человек ему не нравился. Ну вот не такой какой-то и все тут! Яркий, будто попугай, незнакомец привлекал к себе мальчишеское внимание, как магнит.        — А вы кто такой, дядь? Поезд же на станцию в город прибывает, а вы в поле сошли — Санька всхлипнул, внимая последние слезы.       Мужчина занервничал, но ловко выкрутился:        — А знаешь, я ведь артист. Было бы не весело если бы я просто появился на перроне. Тогда люди бы знали о моем скором представлении. Лучше ты, братец, расскажи, от чего ты так невесел? — незнакомец снял с себя нелепую шляпу, взмахнул ей, выудив, казалось, из абсолютно пустой шляпы печеную картофелину.       Санька, оставшись без выбора принять или не принять подарок, медленно взял картофелину и сунул ее поглубже в карман. Отвечать не хотелось. Да и чего этот артист пристал к нему? Шел бы в город по железной дороге, ведь даже глупый знает, что по ней не потеряешься.        — К родителям хочу. Хочу чтобы не били — в голосе вновь зазвенели слезы. Мальчик быстро утер их рукавом. Снова захотелось плакать. Нельзя, нельзя быть слабым! Нельзя ныть другим людям, нельзя!       Незнакомец нахмурился и положил руку на плечо Саньке, но ничего не сказал. Он шел в шаг с мальчиком, не отставая и не перегоняя.        Санька начал злиться. И зачем он кому-то помогает? Только хуже ведь сделает, потому что Санька не может нормально, Кузьма Трофимович же сам это сказал.       — Дядь, а если ну… Очень надо… Скажем так… Умереть? А как? Это же грех? — неожиданно спросил мальчик, поднимая взгляд на мужчину.        — Шлепков бы тебе по голой заднице! Невиданно, чтобы ребенок руки на себя наложить хотел. Грех это страшный, хоть и не читал я священного писания. — мужчина размахнулся и вмазал мальчишке крепкий шлепок по попе.       Санька взвизгнул, удивлённо посмотрев на незнакомца. Тот только развел руками.        — Понимаешь, братец, даже за разговоры о таком всевышний карает, а так, я тебя шлепнул, ты уже наказан, и «ОН» тебя не тронет — мужчина развел руками.       — Все равно жить не хочу, хочу к маме с папой. Только умирать страшно. Вдруг я убьюсь, но не весь — Саня тихо заплакал. Да какой же он слабак! Решил умереть и боится! Трус! Трус! Трус!        Мужчина ничего не ответил, только горько вздохнул. Он никогда не видел таких детей. Смотришь, перед тобой стоит пацаненок, рыженький, с голубыми глазами, но душа его болит. Не может ребенок мечтать руки на себя наложить.       Санька плакал. Тихо, едва слышно донёсся плачь.        Показалась окраина города, мелькнули низенькие дома. Грунтовая дорога неприятно холодила ноги. В начале мая ходить босиком — прохладно.       — Ты, малец, не делай глупостей. Маленький, а уже умирать надумал. Жить и жить тебе ещё. Если хочешь счастливо жить, меняй что-то — мужчина достал из кармана пиджака спички, покрутил коробок, открыл, показал что там ничего нет, а затем прокрутил коробок. Как по волшебству там появились спички.        Саня удивлённо взглянул на незнакомца. Вот так волшебник.       — Я не хочу умирать, но мои мама и папа там, а тут я никому не нужен. Мне лучше умереть будет — мальчик всхлипнул и закрыл лицо глязными от дорожной пыли ладонями.        — Не лучше. Если человек никому не нужен, значит где-то есть тот кто в нем нуждается. И ты обязательно найдешь этого человека ради которого будешь жить — незнакомец почесал затылок, но испуганно остановился, вглядываясь в конец улицы, и резко свернул куда-то за угол, даже не попрощавшись.       Санька остался один. Нет, людей было полно, но Санька был один. Даже незнакомец не выдержал его нытья и сбежал. Тьфу, ну Санька и гадость.

***

       Вернулся Санька в дом поздно, когда на главной улице зажглись фонари. Тихонько проскочив в многоквартирный дом, мальчик прошёлся по скрипучему коридору, потянул дверную ручку — заперто. Мурашки пробежалась по спине. Господи, как же так? Как это Санька так оплошал?       Он выбежал на улицу. В окне мастерской не горел свет. Санька рассудил, что домой можно попасть и через окно.        Мальчик разбежался, прыгнул, повис на карнизе. Босые ноги упёрлись в деревянную стену. Саня подтянулся, ухватился за трубу. Маленький рост не позволял просто залезть в окно. Мальчик толкнул ладонью маленькую форточку и залез в квартиру.       Санька упал на пол, больно ударившись о стол. Банка с клеем упала на пол и разлилась Мальчик закрыл рот рукой, разглядывая лужу клея, расплывающуюся по досчатому полу. Санька поставил банку на место и судорожно принялся вытирать клей.        — Ах ты, гаденыш! — в комнату вошёл поддатый мужчина лет тридцати семи. Он схватил Саньку за шиворот и отвесил с десяток оплеух по обеим щекам.       Мальчик заплакал от резкой боли. Голова начала болеть.        — Я тебе, мразь, поплачу. Шляется весь день черт знает где, работать не хочет. Кто за тебя будет работу делать? Какие черти? — мужчина одной рукой расстегнул ремень, а другой схватил мальчишку и швырнул на пол.       Ремень с жутким свистом ударил, расчеркув спину алой полосой.        Санька вскрикнул, застучал руками по полу.       — Ты, тварь рыжая, не ори, не ори — следующие удары прилетели по ногам, пояснице.        — Кузьма Трофимович, простите пожалуйста — почти выкрикнул Сашка, вжимаясь в пол.       — Ты ещё смеешь рот разевать, сявка? — ремень стегал по спине и заднице. Мужчина задрал мальчишке рубаху, накинув ткань на голову.       Санька, испуганный и заплаканный, дышал прерывисто. Сердце колотилось бешено, а в горле будто встал ком, мешавший говорить, дышать и глотать.        Ещё один резкий удар по голой спине, ещё один протяжный крик и слезы. На коже расцветает ещё одна яркая полоса. Ремень ударяет ребром, с оттягом, рассекая спину. Проступили капельки крови.       Кузьма Трофимович несильно пинает Саньку под живот, по ребра носком ботинка, ругается, называет мальчишку последней тварью, которая не ценит то, что он для него делает, крикнул что-то, что в округе столько детей пропадает, что кто-то убивает, а это ведь приличные дети. И нет бы убить некчемного Саньку, они же хватают «нормальных» детей, а не эту рыжую погань.        Саша плачет. Плачет, потому что больно, плачет, потому что страшно. Спина ноет, будто обожжена адским пламенем. И голова болит. От слёз, от дурных мыслей.       Почему-то вспомнился тот незнакомец. А вдруг он тот человек, который детей ворует? Нет, глупости. Он артист. А если нет? Тогда почему он не убил Саньку? Почему! Уж лучше бы пырнул ножом, чем бросил.        Кузьма Трофимович что-то кричит, хлопает тяжёлой дверью мастерской, уходит.       Нет света, нет ничего кроме обувного кабинета. Санька лежит на полу, содрогаясь от всхлипов. На спине проступают синяки, отвратительные, сине-фиолетовые. Мальчик не может даже пошевелиться от боли. Больше всего болит там, где спина переходит в задницу, туда, куда попало несколько крепких ударов.               Санька лежит. Сначала плачет, потом, когда слезы закончились, он только тихо всхлипывает. Мальчик пролежал на полу без сна почти до утра, когда первые лучи солнца ещё не коснулись горизонта. через силу Саня поднялся, взял ботинки, стоящие в углу мастерской, надел. Ходить было больно, ноги и спина ныли, но мальчишка терпел. Сегодня суббота. Сегодня будет ещё одна порка. Но не для него.       На утро Санька сбежал.