Падая к истоку

      На юго-востоке тёплое море обнимало сушу. Вода переходила в синь небес: и там, где размывалась граница меж ними, лежал путь из мира смертных к обители богов.       Жил на берегу праведный народ оэши. Почитали оэши всесильных богов и вовремя исполняли все их наказы.       И всякий раз, когда разливались реки, а ночь озаряла новорождённая луна, оэши приносили пожертвования для мёртвых своих, чтобы в мире и гармонии пребывали души ушедших.       И всякий год то было великое и торжественное празднование. Загорались яркие костры, в которых сжигали подношения. С дымом взвиваясь вверх, они забирали с собой все слова, над ними произнесённые, и достигали обители богов. И дочь молилась о матери матери своей, а сын молился об отце отца своего. И жрецы перечисляли всех-всех императоров, над Благословенными Землями властвовавших, чтобы и после смерти те заботились о владениях своих и покровительствовали народу своему.       Одно имя было предано позору и забвению. Никто не произносил его.       Смеркалось. Уж не столь безжалостен был полуденный зной: не слепил яростно глаза сияющий бог солнца. Празднование готовилось, на берегу искрами взвивались первые костры, но не зазвучали ещё молитвы. Тихо было. Слышно было даже, как ветер шумит листьями финиковых пальм.       Мягко ступая, из дома на окраине деревни вышла молодая женщина в лёгких одеждах. Как и многие в этот день, несла она корзину с подношениями. Подношение было богато: сладкие лепешки, виноград, мёд — много всего. Но только не к берегу, где народ собирался, лежал ее путь, а повернула дева вглубь леса и пошла по заросшей неприметной тропинке совсем одна.       Ещё на два пальца спустилось солнце, когда пришла дева к заброшенному храму. Смахнула пыль с каменного алтаря, разожгла огонь. Весело затанцевали блики по расколотым стенам, но не могли озарить непроглядную мглу по углам и под крышей.       На колени опустилась дева, стала читать молитвы. Высокий светлый лоб был полон думы мрачной и глубокой, и не было радости и торжественности в ясном лике ее, а лишь глубокая скорбь залегла в нем.       Долго молилась дева. А потом аккуратно, тщательно выводить начала на глиняной табличке знаки: имя того, кому предназначались ее пожертвования и слова. Так увлечена она была, что не заметила, что смотрят за ней.       Человек вышел из тени колонны. Был он уже немолод, но еще не стар совсем, довольно высок, силен, ловок. Облик его был строг, но глаза, напротив, ласковы и умны. Великая печаль и великая мудрость лежала в этих глазах — они ровно были старше, старше на десятки десятков лет, чем человеческое лицо его. — Светлой тебе ночи, дева, — тихо сказал он. — Ответь, что же ты делаешь? Почему готовишь свое подношение Посланию Великого Несчастья, императору Иилю Андаду?       Дева обернулась стремительным движением. Словно воровка, застигнутая грозным окликом. Однако тотчас же выражение ее стало гордым, в грозовых очах отразилась причудливая неожиданная решительность. Она поднялась, оправив одежды, и глянула холодно, надменно. Вся вскинулась, как гордая орлица, готовая защищаться. — И вам светлой ночи, незнакомец. Ваша ли то забота, кому я готовлю подношение? — отвечала она. — Не сочти за зло или упрёк, — возразили ей. — Разве я говорю тебе, что ты не должна делать этого? Вовсе нет, то и впрямь не моя забота. Но странно мне видеть это, дева. Имя, что ты произносишь в молитве, отовсюду проклинают.       Дева отвернулась, и горький выдох слетел с ее губ.       Незнакомец недаром спросил ее. Правление императора Ииля Хуан Андада было тёмным часом для народов Благословенных Земель. С тех пор, как появился он из чрева матери своей, светлейшей императрицы Бан Но Андад, несчастие приходило за несчастием, и не знали покоя ни юг, ни восток, ни север. Как взошёл он на трон, умылась кровью земля, и стоял отовсюду горький плач. И разгневались всесильные боги на то, что нечестив их потомок и оскверняет предназначение рода своего, и принялись насылать бедствия. В конце концов, поглотила злого императора морская пучина, и не было у него ни гробницы, ни дня поминовения. Забыть о нем старались, словно вовсе не было его самого и мрачного времени его владычества. — Может же и за императора Ииля кто-то помолиться? — тихо сказала дева. — И так нет у него ни храма, ни гробницы. Изнемогает его дух, закрыты для него небесные чертоги Андада.       Незнакомец слушал ее, глядя на огонь. Не насмехался. Не зол был. Не укорил ни жестом, ни движением, ни словом. — Не хватит, боюсь, твоей молитвы, чтобы боги сжалились над душой его, — наконец ответил он. — Но будь так. Позволь мне присоединиться к тебе.       Удивилась дева, да так, что лишь кивнуть смогла в недоумении. Не знала она человека, перед ней стоявшего, но силен был его дух — так силен, что дыхание ее дрогнуло в непонятном трепете и невольном почтении.       «Кто же, кроме меня, захочет молиться за Послание Великого Несчастья? — подумала она, и сжалось сердце ее. — Говорят, в день рождения новой луны, грань мира богов особенно истончается. Неужто кто из них мне явился?».       Совсем близко подошёл к ней незнакомец. Встали они рядом на колени, сожгли подношения и пошли развеять пепел над бескрайним морем. Смел, стремителен и легок, как у газели, был шаг девы. Вовсе беззвучно, будто не касаясь земли, двигался за ней странный мужчина.       Оделось дорогими темными тканями небо: танцевала в нем тёплая ночь. Звезды загорались — то богиня Инная щедро рассыпала с рук драгоценные каменья, чтобы озарить дорогу детям своим. Удивлённый, стих даже порывистый южный ветер, наблюдая странных двух людей.       Двое этих людей не к мерцающим кострам, вокруг которых собрался народ оэши, пошли, а прошли они туда, где ни души не было. Туда, где лишь волны одна за другой набегали на остывающие от дневного зноя камни.       Там, в безмолвии, дева развеяла пепел и, зайдя в воду по колени, отпустила табличку с начертанным именем. Соленое море ее приняло.       Уж давно как высохли слёзы, и залегла боль глубоко. Ныла, но не резала кинжалом. Но в дивную ту ночь как будто бы снова, как впервые, вспыхнула невыносимая скорбь в душе девы, и дрогнули руки ее, и клокочущий, мучительный плач встал в горле. — Держал он меня когда-то на руках своих, и не было во мне ни ужаса, ни отвращения. Не может быть, чтобы все в нем было одно зло, — прошептала она совсем тихо, украдкой, как ребёнок, не решившийся слишком громко просить о ласке родителя. — Как бы Инная сжалилась однажды над несчастной этой душой?       Мужчина, с ней пришедший, глядел вдаль. — Нет, боюсь, не хватит для этого молитвы двоих людей, — ответил он. Словно сквозняк, играющийся с закрывающими лепестками цветов, прозвучали печальные слова. — Но доброе твоё сердце, милая дева. Ты хорошо делаешь. Если даже прощение богов не заслужено, право есть на то, чтобы кто-то вспомнил.       Дева крепко сжала губы и опустила голову. Бессильно рассыпалась по плечам смоль волос.       Где-то вдалеке тревожно, надрывно закричала птица.       И море, расстилающееся у самых их ног, море величественное и безбрежное, сохранило молчание.       Пропала окончательно граница между водой и небом: всё утонуло в темноте, подобной глубокому крепкому сну.