Падая к истоку

— «В конце концов, поглотила злого императора морская пучина», — насмешливо заканчивает профессор Ландре, снимая очки. — Давай-ка приостановимся и порассуждаем, моя дорогая. Мне представляется, момент более чем подходящий.       Зизи отрывает взгляд от записей и смотрит на потемневшее окно. Думает о том, что на улице премерзкий пронзительный ветер, а после дневного дождя наверняка выросли лужи, размером немногим меньше этой самой морской пучины. Во всяком случае было бы не слишком удивительно, если бы лужами оказалась поглощена парочка-другая торопливых поздних прохожих. — Очень богатая выразительность, — вслух говорит Зизи, не без досады заметив, что её кофе окончательно остыл и напоминает разведённую смолу. — Но вряд ли мы узнаем, что могло случиться на самом деле. Думаю, это был, например, переворот. В образном мышлении народный гнев часто понимается как стихия, поскольку это тоже бедствие, не поддающееся контролю. Или, — она принимается перекладывать разбросанные письменные принадлежности, не сбиваясь с мысли. Тусклый свет керосиновой лампы потеряно блуждает в тёмном стекле чернильницы. — Или, если вода в буквальном смысле имела место быть, то, возможно, тело было сброшено в море.       Профессор только качает головой, не соглашаясь и никак не возражая. Зизи эта манера не слишком по душе. Ей кажется, что мысленно над ней если не смеются, то, по крайней мере, усмехаются, как над ребёнком, говорящим нечто нелепое и потому забавное. Как будто она должна достаточно вырасти, чтобы что-то понять. Но это, разумеется, лишь ее восприятие.       Она с подозрением вертит чашку с подобием кофе и, слабо поморщившись, делает глоток. Во рту остается вяжущая стылая горечь. — Профессор, вы хоть согласитесь со мной или же поспорьте, — просит она вслух, чтобы избавиться от собственного неуютного впечатления. Напоминает себе, что должна попросить, а не промолчать. — Выскажите суждение.       Профессор Ландре рассеянно принимается постукивать пальцами по столу. Кажется, что за те мгновения, пока Зизи отвлеклась, её присутствие почти перестало иметь значение. Но это тоже иллюзия. Потому что стоит лишь позвать, как ее окутывает глубокий, внимательный взгляд. — Почему ты думаешь, что я могу судить твоё мнение? — негромким мягким голосом уточняет профессор. — Воображать и строить предположения о написанном мы можем с примерно одинаковой точностью. Ты уже знаешь в этой области почти столько же, сколько и я.       Она долго выдыхает, нисколько не смущённая безобидной лестью. Пару мгновений они смотрят в глаза друг друга.       Этот почти неподвижный взгляд всегда вводит Зизи в странное состояние: ненавязчиво, но неуклонно увлекает в какой-то особый мир. Удаляясь от мира мимолётного и суетного, глубоко-глубоко внутри, на самом дне собственного сознания, она начинает смутно различать нечто обычно сокрытое, тайное. Оно полно величия. Оно завораживает. Но Зизи никогда не стремится побыстрее разгадать эту тайну и понять, что же там, в глубине её души, покоится. Она всегда скользит на поверхности. — Играетесь? — благодушно уточняет она. — Словами?.. Вам и это симпатично? Ну хорошо. Можете мое мнение не судить, просто выскажете мне свое. — Мне это симпатично весьма, — с коротким сдержанным смешком соглашается профессор. — Хоть это и твой предмет, моя дорогая, и почему-то ведёшь ты меня к нему с куда меньшей охотой, чем я тебя к древним тайнам народа оэшу, — мерный стук пальцев наконец прерывается, чтобы смениться шелестом страниц. Мимолётная улыбка уходит, и от природы сухое и резковатое лицо профессора делается серьёзным. В этой серьёзности многие находили строгость. — Так вот, мнение. Я не думаю, что речь о перевороте. Видишь, Зизи? Эти знаки буквально означают «волны», «берег» и «подниматься». То есть это «волны, выходящие из берегов». Если бы это было переосмысление народного гнева, то это скорее был иной символ, «ярость природы», или что-то схожее.       Зизи смотрит на хрупкую табличку под выпуклым увеличительным стеклом. Ей странно понимать, что каких-то пять лет назад она вполне могла бы решить, что это всего лишь мусор, какие-то выщербленные исцарапанные осколки, которые она даже не наклонилась бы рассмотреть. Сейчас ей страшно предположить, скольких тысяч это стоит и каким образом получилось, что нечто подобное спокойно лежит на рабочем столе, по соседству с дешевой вчерашней газетой. — «И отовсюду предали забвению его имя», — скептически замечает Зизи вслух. — Однако же это единственный правитель времён раньше первой эпохи, о котором мы вообще хоть что-нибудь знаем. Некоторым господам, рождённым к нам изрядно ближе, и то нет такого везения. — Странно все-таки это, — вдруг выдаёт профессор Ландре. Тонкие, строгие брови немного сходятся к переносице, а пальцы принимаются слегка рассеянно вертеть перо. — Я имею в виду это внезапное… сокровище.       И не поспорить!       Когда три дня назад из запертого шкафа в рабочем кабинете профессора Ландре вдруг явились не сколько-нибудь, а двадцать восемь мелко исписанных табличек, Зизи вообще не сумела из себя ни слова выдавить. Это ведь попросту не могло быть правдой. До этого их в стране всего было меньше трех десятков. Зизи неплохо помнит содержание каждой. Две даже лично помогала — в меру очень скромных возможностей, помогала скорее символически — расшифровывать. Четырнадцать принадлежали музеям, семь кочевали по частным коллекциям, еще несколько хранились в других странах.       Было бы большой удачей, если бы они нашли и сумели восстановить хотя бы еще одну новую, ранее неизвестную. Хотя бы одну. Их попросту не могло быть сразу двадцать восемь. Никак.       Однако Зизи смирилась. И, к слову, смирилась она почти сразу.       Возможно, потому что все, связанное с профессором Ландре, с самого начала было причудливо, странно и за гранью. Зизи хорошо знает, что и это впечатление — тоже штука её восприятия. Но в этом человеке есть что-то, что едва поддается словесному объяснению. Все эти легкие, плавные жесты, эта медленная речь и, самое главное, неподвижный вересково-серый взгляд — это всё имеет удивительную, таинственную власть. Зизи действительно ее чувствует. Она будто растягивает пространство, сгущает время и завлекает течение жизни в медленный-медленный хоровод. В танец, которым совершенно непринужденно дирижирует легкая рука.       Зизи не верит в магию. Но в ней нет сомнений, что необъяснимой власти профессора Ландре покоряются не только люди, их настроения и мысли, но и жизненные обстоятельства. Поэтому-то три дня назад она не спросила, откуда взялось древнее сокровище.       Она не спросит и сегодня. Вместо этого она только говорит, как нечто очевидное: — Да, любопытное совпадение, — и возвращает внимание окну, наполовину прикрытому тяжелой шторой. — Ещё и сразу же, первым делом, этот ваш любимец, Ииль Андад. Удивительно.       «Только бы не было опять дождя, — думает Зизи. — У меня ведь снова нет с собой зонта, жалко новое пальто. Нужно было с утра все-таки задержаться и отыскать зонт».       Профессор вновь коротко улыбается, самыми уголками губ. Улыбку на этих губах можно увидеть довольно часто, а вот услышать срывающийся с них смех — редко, почти никогда. За время их знакомства Зизи убедилась, что профессор из сорта очень ровных людей. Из тех, в чьём взгляде могут подолгу тлеть тёплые искры, но едва ли разгорится яростное пламя. В их беседах одинаковое внимание уделяется самым разнообразным предметам, и отношение профессора к большей их части благодушно, практически лишено яркой оценки.       Кроме императора Ииля Андада.       Можно сказать, что для профессора Ландре древний тиран составляет какой-то особый интерес. И Зизи пока плохо разбирает природу этого интереса, когда-то ставшего для неё неожиданным. Ей самой не виделось ни одной причины, чтобы выделить именно эту личность. Собственно, ей и сейчас представляется, что единственный повод сосредоточиться на Ииле Андаде — то обстоятельство, что о нем относительно прочих находится больше источников.       У многих светил есть подобные «слабости». Старинная приятельница Зизи, мадемуазель Бенуа, увлечённая естествознанием, частенько приходила в состояние радостного воодушевления, когда затрагивали какой-то там особенный, редкий вид бабочек. И ее другая знакомая, мадмуазель Андре, защитившая диплом по писателям последних десятилетий предыдущего века, особенно вовлекалась именно в одну писательницу, Терезу Вангельм, и говорить о ней была готова часами, словно влюблённая в своего незримого и давно ушедшего кумира. Вот нечто подобное связывает и профессора Ландре с императором полумифических «Благословенных Земель», Иилем Андадом.       Зизи мимолетно косится на набросок, висящий на стене среди многочисленных аккуратных выписок. Изящные штрихи, оставленные рукой профессора, спутать нельзя ни с чем. Рисунок был сделан, когда они начали переводить первую из новых табличек: сделан рассеянно, будто между делом. Зизи никогда не видела до этого, чтобы профессор что-то зарисовывал. — Жалко, что нет ни одного портретного изображения, — говорит профессор, проследив, куда направлено внимание собеседницы. — Что уж там изображения, мы и об императорском облачении можем судить лишь с очень большой условностью. Это лишь моя вольная ассоциация. Фантазия. Но ты часто на него косишься, Зизи.       Зизи улыбается немного неловко, сковано. Ей почему-то всякий раз тревожно и неуютного от этого наброска. Там лишь фигура, тёмная, почти безликая, но впечатление от неё тяжёлое. Почти как от изображения святых, перед которыми она в детстве становилась на колени. Зизи до сих пор считает их ужасно мрачными. Подавляющими.       «Потому что они всегда стремились привить мне вину», — растолковывает себе Зизи. А вслух отвечает, поправляя манжеты и в очередной раз скупо досадуя на смутный след чернил на белой ткани, не ушедший после двух стирок: — А мне до сих пор искренне любопытно, отчего же вы так его любите.       На чужом лице смутной быстрой тенью мелькает озадаченность. — Неужели и впрямь складывается впечатление, будто я его люблю? — с едва заметным недоумением спрашивает профессор Ландре. — Мне представлялось, что это обычный интерес исследователя. Нельзя ко всему сохранять благое равнодушие, если увлекаешься. — Что исследовательский интерес, это безусловно, — не спорит Зизи. — Но только вы опять со мной играетесь. Вы Иилем Андадом увлекаетесь так же, как мадемуазель Андре своей писательницей. Только там… хорошая проза, светлые идеи, самой мадемуазель особенно близкие. Это понятно. А вас чем так прельщает?.. Во-первых, в принципе пока вообще мало понятно; во-вторых, то, о чем судить можно, рисует нам этого императора в довольно мрачных тонах. Это может быть и чудовище, сгубившее множество жизней. Именно на это даже весьма похоже! По крайней мере, такая вероятность велика.       Профессор внимательно слушает ее: октябрьский вечер кружевом вуали прикрывает сухие резкие черты, а вместе с ними — истину. — Где же мне объяснять, почему человеческая сущность неизменно стремится к жуткому, мрачному и мало понятному? — и лукавая хитринка мимолетно проскальзывает в этих словах. Зизи снова кажется, что над ней чуть-чуть насмехаются, хоть и беззлобно. — И почему нам полусумрак вечно притягательнее светлого дня? Эти вопросы ближе к твоему предмету. И ты подлинно проницательна, моя дорогая. Думаю, однажды ты непременно найдёшь все ответы.       Она только пожимает плечами, попытавшись тем самым выразить непосредственный настрой. Затёкшая спина тотчас же мстительно напоминает, что она неблагодарна за столь долгое сидение в одном положении, и на движение откликается ноющей болью под лопатками. Зизи показательно охает.       Вычурные часы с раскачивающимся маятником оживают и принимаются гулко, переливчато бить. Чёрные завитушки стрелок сходятся к цифре семь и там замирают на минуту. Профессор поворачивается и смотрит до тех пор, пока раскатистый внушительный бой, растекающийся по всем комнатам не стихает. Минута — начало нового часа — долго зависает в воздухе вместе с запахом книг и древности. — Через час лекция, — напоминает Зизи, рассеивая странную магию мгновения. Время, очнувшись, бежит дальше. — Вы пойдёте? — Нет, Зизи, сегодня у меня нет никакого желания, — чуть рассеянно отвечает профессор. Вполне очевидно, что какая-то мысль, пойманная во время разговора, отбила это самое желание. — Ну хорошо. А я пойду, — смеётся Зизи, поднимаясь и поправляя юбку. — Продолжим завтра, а покуда оставляю вас с императором один на один. Только не поссорьтесь.       Профессор улыбается и поднимается плавным движением в явном намерении её проводить: ни половица не скрипит под ботинком, ни ножка отодвигаемого стула не издаёт скрежета.       Из рабочего кабинета выход сразу в просторный коридор. Там они встречают девушку, работающую на профессора: та, как ни в чем ни бывало, заправляет висящие на стенах светильники. Увидев их, она слезает со ступеньки, здоровается с сильным акцентом и вытирает руки о передник. Профессор бросает ей беззлобное: — Не торопись, Жули, — и самостоятельно подает Зизи ее новое пальто с крупными пуговицами. — Нанять тебе извозчика, моя дорогая? — однако, звучит это рассеянно. Очевидно, сказывается разрастающаяся власть новой мысли, присутствие которой Зизи отметила раньше. Да, их с этой мыслью и впрямь лучше оставить наедине. — Нет-нет, не стоит, — отвечает Зизи, поправляя шляпку перед зеркалом. Следуя последней моде, она приколола голубовато-серое перо, подходящее к цвету ее глаз. Сейчас ей кажется, что выглядит это довольно нелепо. — Поверьте, если потребуется, я в состоянии сделать это сама. А так здесь совсем близко. Хочу пройтись в одиночестве.       Ей кивают чуть насмешливо. — Жули, принеси-ка мадемуазель зонт, пожалуйста, — просит профессор.       Зизи тихо смеется и качает головой, решив не спорить.       Уже с зонтом, она спускается по широкой парадной лестнице: мягкая ковровая дорожка приглушает ее шаги. Квартира профессора Ландре помещается на третьем этаже. Жилье это не так, чтобы совсем разорительное, но довольно статусное и дорогое. Во всяком случае, электрическое освещение ужасно яркое, а перила натерты до блеска.       Иногда здесь Зизи останавливается, чтобы лишний раз рассмотреть мозаику на полу, но сегодня её ум полон тяжелых образов. Она всё ещё видит перед собой темный набросок с безликой фигурой, и в ее сознании он почти оживает, наполняясь грозной требовательностью.       «Странно», — замечает она самой себе.       Она выходит в пронзительный осенний холод и зябко ежится, поводя плечами. Ветер тотчас дергает за волосы. Нет ни малейший надежды, что подол юбки не будет испачкан. С крыш еще срываются крупные капли, звонко разбивающиеся о выщербленные камни.       Зизи вздыхает и неспешно бредёт вдоль канала. С тех пор, как она переехала в столицу семь лет назад, это место сделалось одним из её любимейших. Но сегодня с восприятием что-то совсем чудное. Она уверена, что не переутомилась, но голова странно тяжелая. Отражения в темной воде колышутся, идут рябью, и силуэты давно знакомых домов внезапно кажутся какими-то чужими: призраками, двойниками. К счастью, идти и впрямь близко — квартира профессора Ландре почти в самом центре, до исследовательского института Бонте рукой подать.       У поворота Зизи вдруг видит тёмную фигуру человека. В ней нет ровным счетом ничего примечательного, но почему-то на пару мгновений она замирает, несколько поражённая бессловесным инстинктивным отторжением. Как будто бы образ, никак не покидающий её мыслей, внезапно воплотился и предстал перед ней. Зизи ощущает, как тяжелеет в груди, и стискивает в пальцах ручку зонта, как будто стремясь тем самым удержать саму себя от падения в гнездо гудящих страхов.       Фигура поворачивается к ней и попадает в косой луч фонаря. И это оказывается самый обычный человек — мужчина в дорогом добротном чёрном пальто, но почему-то без шляпы. — Добрый вечер, мадмуазель, — с сильным акцентом обращается он к Зизи. — Подскажите, в какой стороне институт Бонте? Я прибыл только вчера и плохо знаю город.       Она выдыхает, искренне удивленная нелепостью своего сегодняшнего состояния. Невесть почему пугаться тёмных теней совершенно не похоже на неё. — Вы почти на месте, — вполне доброжелательно отвечает Зизи, указав направление зонтом. И зачем-то спрашивает, как будто желая окончательно вернуться к действительности. — Вы на лекцию, месье?       Он коротко кивает. Зизи, подошедшая уже совсем близко, видит глубокие тёмные глаза, и довольно симпатичные взгляду черты, выдающие иностранное происхождение. — Именно что, мадемуазель. Благодарю. Предполагаю, что вы туда же? — с некоторой легкомысленностью отвечает незнакомец. На Зизи ему приходится смотреть сверху-вниз в смысле совершенно буквальном. — Я туда же, — осторожно подтверждает она, скупо улыбаясь. — Мы можем пойти вместе, месье, — она бы не предложила подобного, будь дорога хоть немного более долгой или хоть немного менее освещённой. — Если вам это вполне удобно, — вежливо соглашается незнакомец. Дождавшись, пока они поровняются, он представляется, коротко кивнув. — Риммон Динэй. — Доктор Тереза Дюкре, — Зизи ограничивается ответным кивком. — Взаимно.       Несколько шагов они проходят в молчании, нарушаемом лишь плеском воды о гранитный берег и шелестом дождевых капель. Зизи почему-то весьма отчетливо представляется, как густые тени следуют за ними попятам, окутывают плотным коконом, и она едва заметно хмурится.       От неожиданного спутника исходит сладковато-острый запах, совершенно не похожий ни на один аромат мужских духов. Но в общем-то в нем нет ровным счетом ничего угрожающего. Зизи объясняет холодное, сковывающее ощущение в груди, последствием сильного впечатления, напомнившего ей о детстве. — Здесь всегда такая скверная погодка, доктор Дюкре? — чуть насмешливо уточняет месье Динэй. — Вовсе нет, — улыбается Зизи. — Но октябрь мало где бывает приятным. Последнюю неделю что-то совсем худо.       Они добираются до небольшого изящного мостика через канал Гронде. Можно сказать, что они на месте, и Зизи наконец выдыхает. Яркое сияние окон всегда было для нее сродни мерцающему свету знаний. — Да, в последние дни природа содрогается, — с немного странной улыбкой соглашается с ней Риммон Динэй. — Небо проливает слезы. Император со своей свитой возвращается, и бесконечно страшен будет его гнев.       Эти слова пробирают её холодными мурашками.       Тёмная фигура перед мысленным взором вдруг поворачивается, отдернув, как не нужный более полог, пелену невнятных росчерков. Являет лицо. И это — облик страшной, слепой, нечеловеческой ярости. Ярости, от которой и впрямь могут содрогнуться небеса и прийти в движение земная твердь.       Зизи пропускает момент, когда её нога неуклюже подворачивается. Равновесие теряется, и она, не чувствуя собственного тела, оказывается в воздухе.       Последнее, что она видит, — мокрые гранитные ступени, качнувшиеся ей навстречу.