Ясной осенью над холодной рекой встает рассвет

       Расторопная служанка разыскала нас на полпути ко дворцу и с поклоном передала записку: мол, драгоценный императорский наставник примет господ дознавателей из Шу в восточном нефритовом зале.        Я порадовалась, что наши с братцем мысли схожи и он не захотел обсуждать таинственные сведенья ни в своем рабочем кабинете, ни тем более в Покоях Тишины.        Не то, чтобы я переживала, что подумают отец и сын Яо, если вдруг увидят Покои Тишины… хотя кого я обманываю, переживала в глубине сердца и отчаянно ругала себя за это.        Мы шли молча. Мальчишка Яо (ему сравнялось не больше пятнадцати весен) вертел по сторонам головой, открыв рот, и то и дело спотыкался, заглядевшись то на горбатые мостики над лотосовыми прудами, то на белые беседки, для кого-то накрытые к чаю, то на изображающие чудовищ статуи из дикого камня, притаившиеся в глубине самшитовых зарослей.        Он провожал взглядом комнатных девушек в черных с красным газовых накидках и евнухов в темных халатах, снующих по саду, и вздрагивал каждый раз, когда слуги останавливались, чтобы мне поклониться.        Кажется, на языке юноши теснились тысячи вопросов, но задать их он не решался ни мне, ни отцу, слишком восхищенный и подавленный императорским садом. Неужели когда-то я смотрела вокруг так же? Теперь-то почти не замечаю всю это нарочитую красоту…        Яо-старший вел себя гораздо сдержаннее, его настороженный напряженный взгляд то и дело возвращался ко мне, и приходилось предпринимать усилия, чтобы не взглянуть в ответ и одновременно не показаться невежливой.        Я только порадовалась, что сейчас слишком ранее утро, чтобы встретить кого-нибудь из обитательниц внутренних покоев, когда меня окликнули:        — Сестрица Дун!        Вот это было плохо. По-настоящему плохо, а не просто так.        От ютящейся на зеленом холмике беседки, по усыпанной розоватым гравием дорожке к нам летящим шагом спешила Сяо Гунчжу. За ней вереницей следовали шесть девушек в карамельно-розовых платьях, а сама госпожа Хуань красовалась в персиковом ханьфу, густо расшитом закатно-алыми пионами.        — Сестрица Хуань, — улыбка у меня вышла кислее перестоявшего на солнце молока. — Прошу простить эту Мин-эр, драгоценный императорский наставник ждет этих господ.        — Ты совсем утонула в работе, совсем не бываешь ни на музыкальных вечерах, ни в чайных гостиных, — фальшиво вздохнула Сяо Гунчжу. Догнала меня и пошла рядом, а отряд ее карамельных служанок невзначай попытался оттеснить отца и сына Яо от нас подальше. Я с настойчивостью, которой сама от себя не ожидала, пресекла этот момент, не гася кислой улыбки.        — Эта Дун в самом деле погружена в дела, но мне очень жаль, что приходится откладывать приглашения, — в последнее время приглашения (их, к слову, стало гораздо меньше) просто копились на углу стола, я даже не всегда находила время и желание послать вежливый отказ. Многие из тех женщин, что остались во дворце, игнорировали смуту и мятеж, с достойным лучшего применения упорством предавались праздным развлечениям, как и до всеобщего развода, и некоторые из них желали видеть меня в своем обществе. Надеялись что-то выгадать или просто терзались любопытством.        Сяо Гунчжу, впрочем, в их число не входила, пусть и старалась так себя показать. На ее счет я больше не обманывалась. Отец и дочь Хуань вели какую-то свою странную игру.        Сяо Гунчжу неестественно улыбалась. Она была запудрена даже гуще, чем Цю Хайтан в последнюю нашу встречу, гладкие шпильки в блестящих от масла волосах сияли золотыми подвесками, и весь облик ее был выхолощено-идеальным.        А еще у нее на поясе не было ни кнута, ни меча. Ни разу еще я не видела госпожу Хуань безоружной.        — Раз уж ты все равно направляешься во дворец, — щебетала она тем часом. — Не примешь ли компанию этой Чуньхуа? Тем более, я как раз собиралась просить аудиенции у драгоценного императорского наставника!        Так вот оно что. Все встало на свои места.        — Ближайший большой час драгоценный наставник Шэнь будет занят, — я постаралась придать голосу толику раскаянья. Не годится, если она учует злорадство.        Судя по тому, как дрогнули напомаженные губы, учуяла все равно.        — Сестрица Дун. Может быть, ты могла бы…        — Мне очень жаль, сестрица Хуань, — покаянно опустила я голову. — Но мастер Шэнь сам велел мне привести этих господ, он занят государственными делами. Однако он непременно примет тебя после, — хотя бы для того, чтобы узнать, какого гуя лысого ей надо. Но я скорее язык себе откушу, чем попрошу за нее братца Шэня! Водная Тюрьма свежа в моей памяти, несмотря ни на что.        Сяо Гунчжу — удивительное дело! — не стала настаивать. Зато прилипла до самого дворца, болтала о цветущих акациях и теплой весне, и плеяда ее служанок услужливо поддакивали в нужных местах.        В их шумном присутствии была своя польза: не приходилось отворачиваться от Яо-старшего, а Яо-младший и вовсе не смел глаз поднять и краснел ушами. Мальчишка, небось, никогда за всю жизнь столько красивых девушек разом не видел.        Будет, что рассказать дома.        Впрочем, дворец он рассматривал с не меньшим восхищением, чем наших карамельных спутниц и прихотливые цветы на пышных рукавах Сяо Гунчжу.        Рассветное солнце золотом обливало чаячьи крылья высоких крыш, на стенах колыхались тяжелые полотна флагов, которые не опускали, даже если император был в отъезде, как сейчас.        На черном фоне полотен кроваво-красная печать Ло Бинхэ казалась начерченной свежей кровью. Наверное, на такой эффект и был расчет.        Стража кланялась и расступалась, а у боковых ворот ждали две хорошенькие служанки в черном, похожие, как близнецы. Одна, не поднимая головы, велела мне и отцу и сыну Яо следовать за ней, вторая собралась проводить куда-то Сяо Гунчжу.        — Почему я не могу подождать во внутренних покоях?! — топнула та ножкой. — Пусть Бин-гэ и оставил нас всех, я все еще помню, как расположиться во дворце! Мой отец!..        — Господин драгоценный наставник велел передать, — не дрогнула служанка, и я ее зауважала. — Что госпожа Хуань может последовать за мной или отправиться к себе в Золотые Покои. Драгоценный императорский наставник не сомневается, что там она расположится со всеми удобствами!        — Этот Шэнь! — начала было Сяо Гунчжу, но осеклась. Взглянула на меня. Я сделала незаинтересованный вид. — Ладно, эта Чуньхуа поняла, веди, куда он сказал.        — Недостойная просит простить, — низко поклонилась служанка. — Следуйте за мной.        — Как зовут твою подругу? — спросила я у нашей провожатой, которая терпеливо ждала окончания сцены.        Та удивленно распахнула подведенные алым глаза.        — А-Янь, госпожа Дун. Фан Янь.        — А тебя?        — А-Мяо, то есть, Фан Мяо, госпожа. Мы родные сестры, наша мать служит на кухне.        — Хорошо, — они и вправду походили друг на друга. Меня сегодня окружают сестры, братья и прочие родственники, и все дела вертятся так или иначе вокруг родственных связей. Или мне только так кажется, потому как слишком нервничаю. — Если госпожа Хуань будет чинить вам неприятности, не стесняйтесь обратиться ко мне, ладно? Я знаю, у нее тяжелый нрав.        — Эта недостойная благодарит госпожу за милость, — Фан Мяо еще раз поклонилась. — Высокие гости дворца должны знать, что к господину драгоценному наставнику следует обращаться «господин драгоценный императорский наставник», пока он сам не велит иначе, и приветствовать его как Сына Неба. Госпожа позволит проводить ее и высоких гостей?        Госпожа позволила, и спустя полпалочки благовоний и с десяток крытых переходов, широких лестниц и коридоров, где полы блестели как зеркало, мы оказались в восточном нефритовом зале.        Все здесь было выполнено из разных сортов нефрита, и страшно представить, сколько стоило.        Стол вырастал посреди зала будто бы естественным рельефом, посреди гладкой густо-зеленой поверхности рекой тянулась золотая жила. Она как будто бы стекала вниз и расплывалась по полу сотней тонких ручьев.        Узкие окна разрезали восточную стену от пола до потолка, и оттого лучи восходящего солнца лежали на резных колоннах будто удары ци, направленные мечом.        Вокруг стола расположились кресла с высокими спинками, тоже похожие на часть рельефа, каменные, и оттого ужасно неудобные даже на вид. Поэтому братец Шэнь, разумеется, ни в каком кресле не сидел. Он стоял у дальнего окна, заложив за спину руки с веером, и смотрел куда-то за стену.        — Эта зала считается одной из самых красивых во дворце, — проговорил он, не оборачиваясь. — Надеюсь, интерьер придется гостям по вкусу.        В своем плотно запахнутом одеянии цвета цин и травяной зелени, с гладко убранными волосами под простой шпилькой и идеально ровной спиной он сам казался продолжением зала.        Отец и сын Яо распластались ниц, как перед самим императором.        — Эти слуги благодарят господина драгоценного императорского наставника за оказанную честь!        Я осталась стоять. Мне было неловко.        Интересно, братец сам отдал бойкой А-Мяо такие распоряжения или она проявила инициативу? Судя по выражению лица Шэнь Цзю, второе.        — Поднимайтесь, — велел он, так крепко сжав веер, что он, кажется, затрещал. — Оставьте эти вежества, обращайтесь к этому «мастер Шэнь». Как следует называть вас?        Гости поднялись. Начальник знаменитого Управления Наказаний провинции Шу покосился на меня, опять.        — Этот недостойный слуга — Яо Баймин, начальник Управления Наказаний провинции Шу. Со мной мой сын Фэйянь, он еще мал, но он моя опора.        Он назвал сына Фэйянем?.. я не знала, и, надеюсь, смогла сохранить вежливую невозмутимость на лице.        От Шэнь Цзю, однако, моя нервозность не укрылась ни на миг. Он быстро окинул взглядом их, потом меня, и — человек пугающей меня памяти — моментально сложил все палочки в ряд.        — Мастер Дун, — голос его потеплел так ощутимо, что мальчик Яо даже вздрогнул и теперь тоже на меня покосился. — Подойди, садись.        И сам тоже сел, в высокое кресло во главе стола. Стараясь держаться непринужденно, я скользнула в соседнее, по левую от него руку, и под прикрытием нефритовой столешницы потянулась пощупать пульс.        Братец дернул углом рта, но запястье послушно предоставил, хотя, если бы гости заметили, могли бы расценить слабостью.        Под пальцами кровь и ци бились по жиле туго и ровно. Считая удары, нехитрый уверенный ритм, я сама будто обретала равновесие.        — Итак, — заговорил Шэнь Цзю, выдержав значительную паузу. Гости остались стоять, и на фоне нефритовой роскоши казались мне теперь двумя фигурками, небрежно вырезанными из темной бумаги. — Итак, вы объявили, будто у вас имеются сведенья, необходимые лично императору. Сведенья настолько драгоценные, что нельзя передать их в письме и даже на словах с великим мастером Дун Пином.        — Все так, — отец и сын переглянулись. Говорил по-прежнему только первый. — Эти слуги не имеют довольно ума, чтобы оценить, так ли важны сведенья, попавшие к ним в руки. Однако, во всех Управлениях Наказаний известно о мятежниках, что собирают армию на островах в Свинцовом море, известно и о восстании на юге объединенных земель. Мы, дознаватели Шу, всегда верно служили драконьему трону государя Ло. Но нам известны и те, кто переметнулся на сторону врага.        — Надеюсь, вы не их имена принесли мне полюбоваться?        Яо Баймин тонко улыбнулся.        — Конечно, нет, мастер Шэнь. Этот слуга говорит о мятеже лишь для того, чтобы мастер Шэнь мог доверять моим словам. Этому слуге также известно, что корень мятежа в старом демоне, однажды поверженном. Этот слуга не заклинатель, однако история известная: правитель демонского запада соблазнил деву из знатного ордена мастеров меча.        — Все знают, что государь император — половинной крови, — Шэнь Цзю раскрыл веер, спрятал за ним раздражение. Я сидела рядом, стараясь не ерзать. До чего неудобное кресло.        Впрочем, сейчас мне и мягкая перина показалась бы иглами дикобраза.        — Но не все знают, что его мать на смертном одре прокляла своего учителя и во всем его обвинила, и что выбирая между своей жизнью и жизнью дитя, выбрала дитя.        Слова прозвучали и повисли в воздухе. Шэнь Цзю не прекратил мерные движения веером, и только я видела со своей стороны, каких усилий ему это стоило.        Я же порадовалась, что здесь нет Ло Бинхэ. Вспомнила наш давний разговор у постели братца, все мои подозрения и домыслы о «жуаньском ноже».        — Это очень давняя история, — наверное, не стоило вот так влезать в разговор. Но Шэнь Цзю едва заметно кивнул мне с одобрением. — Она мало что меняет и касается только памяти императора.        — Этому слуге известно, — Баймин больше не улыбался, вперился в меня взглядом. Впервые за это чудовищно долгое утро я не отвела глаз. — Что старый демон, главарь мятежников, во всеуслышание объявил, что когда-то пал жертвой предательства Су Сиянь, ученицы мастера Хуань из Цветочного Дворца, а потому свершит свою месть за себя и за мир под пятой ее сына. Однако, что, если дева Су не предавала старого демона?        — Этот Яо не ведает природы демонов, — осторожно возразила я. — Их любовь — то же, что и одержимость, они глухи к любым доводам рассудка. Кроме того, откуда эти домыслы у почтенного начальника Яо? Какой заключенный ему это поведал?        — До Управления дошли сведенья, что на другой стороне гор скрывается древний заклинательский храм, — Яо Баймин снова скривил губы. — Высоко, за почти неприступным хребтом, куда никогда не забираются лекари Шу Дун. После объединения миров его обитатели совсем отрешились от мира.        — Такие дела не в компетенции управления.        — И все же этот слуга послал туда сына и отряд солдат. Они доставили в Управление седого, как лунь, мастера, назвавшегося Учэнем.        — Горстка солдат и мальчишка доставили мастера-заклинателя?        — Он сам с ними пошел. Мой глупый ребенок выболтал в храме все, что сам знал о мятеже и воскресшем демоне Тяньлане, и мастер Учэнь пожелал покинуть свое уединение. Он и рассказал нам то, что передает этот слуга.        — Отчего сам не явился? — я вцепилась в подол ханьфу и позавидовала братцу Шэню. Вот уж кому веер помогает скрывать любые эмоции.        Отец и сын переглянулись снова.        Что-то тут было неладно.        — Чего он хочет? — очень спокойно спросил Шэнь Цзю. — За неопровержимые доказательства своих слов? Наверняка у него они есть. И чего хотите вы за то, что укажете место, где он теперь укрылся?        — Мастер Учэнь хочет мира в Объединенном Царстве и безопасности своему храму, — впервые заговорил Яо-младший (Яо Фэйянь, его зовут Яо Фэйянь). — Он говорит, слово императора ничего не стоит, но в его сокровищнице хранятся особые талисманы, способные превратить храм Чжаохуа в крепость, неприступную даже для императора.        Звучало одновременно как невероятная глупость — и с тем как нечто, действительно имеющее смысл.        — Допустим, — Шэнь Цзю, видимо, пришел к тем же выводам. Белый веер мерно трепетал в его руке крылом капустной бабочки. — А вы?        — Мы… — мальчик стушевался, опустил взгляд на собственные крепко сцепленные руки.        — Сын этого недостойного уже умеет концентрировать ци, — пришел ему на помощь Яо-старший. — Но клан Шу Дун не желает брать его учеником, а о храме Чжаохуа и говорить нечего, он закрыт от мира, и каждый мастер там давно отрешился от мирских забот, их суровый порядок — не место для моего глупого ребенка. Этот несчастный отец не желает, чтобы его глупый ребенок учился у саньжень, прочие же ордена…        Он тоже замялся, понятно, почему. Большинство заклинательских орденов император Ло обратил в прах и пепел, а те, кто бежали и укрылись, теперь объединились вокруг Тяньлан-цзюня и составляют костяк мятежа. Иные же влились в Цветочный Дворец следом за девами, отданными в императорский гарем, или, как Шу Дун, были слишком малы и незначительны, ютясь по отдаленным провинциям.        В отдаленные провинции Яо Баймин, разумеется, сына отдавать не собирался. Зачем, если для благоприятного устройства его судьбы есть целых два удобных повода?        Но то, что наставник не захотел иметь с ним дел, грело мерзкую часть моей души.        Шэнь Цзю со щелчком захлопнул веер.        — Почтенный Яо желает отдать своего сына в ученики в Цветочный Дворец? Боюсь, в таком возрасте ему не достичь приемлемых результатов для взыскательного вкуса советника Хуань.        — Тогда, может, мастер Шэнь?..        — Этот мастер больше никогда не возьмет ученика, — отрезал братец непреклонно. Я закусила губу изнутри, поймав неуместное нервное хихиканье. Еще бы, последний из его учеников вон где! И не скажешь, в полной мере провал это наставника или все же крайне извращенный успех.        — Тогда, мастер… Дун, мастер Дун Сяомин ведь получила мастерство, — судя по лицу, идея нравилась Яо Баймину уже гораздо меньше, но я знала его упрямство и знала, что он даст руку себе отрубить, но пристроит мальчишку хоть куда-нибудь.        Однако братца Шэня чем-то очень затронула причудливая история сокрытого храма Чжаохуа.        — Мастер Дун — лекарь, — сказал он задумчиво. — Есть ли у мальчика потенциал лекаря, Сяомин?        — Если он хоть на цунь походит на отца, то ни капли, — чопорно ответила я, всеми силами сдерживая злорадство.        Яо Баймин скрипнул зубами, но промолчал. То была чистая правда.        — Но не спеши отчаиваться, почтенный Яо, — Шэнь Цзю будто бы не заметил никакого повисшего в зале напряжения. Лицо его было отрешенным и безмятежным, даже веер бесшумно лег на стол. — Во дворце много мастеров, и один из них непременно согласится взять ученика. Пока же будьте гостями, А-Мяо проводит вас в Павильон Радости.        В Павильоне Радости обычно останавливались всякие высокие гости, градоправители и наместники земель. Яо Баймин должен был оценить оказанную честь, как оценил убранство нефритового зала.        — Этот ничтожный слуга благодарит мастера Шэня за милость! — не ошибся тот и снова споренько распластался на полу. Мальчишка последовал за ним спустя полмгновения. — Но дерзостью ли будет еще одна просьба к мастеру?        Шэнь Цзю дернул бровью.        — Говори.        — Дозволено ли будет этому слуге иметь беседу с мастером Дун Сяомин?        Меня словно ледяной водой окатило. Захотелось сжаться в комок, но я выпрямилась на самом краешке кресла, не касаясь спиной жесткой каменной спинки.        Шэнь Цзю тонко улыбнулся.        — Мастер Дун Сяомин не служит этому Шэню. Она сама говорит за себя.        — Зачем бы почтенному Яо говорить с этой Дун? — все-таки жизнь во дворце многому меня научила. Например, держать ровный тон в крайне шатких обстоятельствах. — Разве в последнюю нашу встречу почтенный Яо не сказал этой Дун все, что хотел?        Яо Баймин болезненно улыбнулся, дрожащей жалкой улыбкой, которую я совсем от него не ожидала.        Мы виделись последний раз, когда умер отец. Баймин-гэгэ явился в Шу Дун рассказать мне о том, что Яо Фэйянь даже на смертном одре не упомянул моего имени. Рассказать, как сильно я предала семью и семейное дело, как низко поступила, сменив имя и перечеркнув все хорошее, что семья мне дала. Не забыл упомянуть, что имени моего никогда не появится в храме предков, а предки не захотят меня знать. Что отец умер, потому что был глубоко ранен моим предательством.        Он был молод, конечно, и раздавлен горем. Но я едва получила меч и кошмары об Управлении Наказаний еще снились мне каждую неделю.        Надо сказать, я помню, будто бы выслушала его молча. Так же молча развернулась и прыжком цингуна взлетела на стену (за что потом поплатилась хлестнувшей из носа кровью, мне цингун почти не дается).        И вот теперь, спустя столько лет, спустя целую гуеву жизнь, этот человек хочет со мной снова говорить. Прекрасно.        Но, наверное, мое сердце мягче, чем мне бы хотелось. Потому что мне вдруг стало жаль растерянного мальчишку, носившего имя моего отца. Он не виноват, что его собственный папаша — чванливая скотина.        К тому же, судя по блеску глаз Шэнь Цзю, в его прекрасной голове уже созрел некий весьма неожиданный план, и вряд ли он окажется для Яо-младшего безболезненным.        — Завтра с утра можете прийти к Покоям Тишины, — наконец, решилась я. Шэнь Цзю едва заметно кивнул, весьма, надо сказать довольный. Что бы он ни придумал, я явно угадала с ответом.        — А-Мяо позаботится о вас сейчас, а завтра проводит. Теперь можете идти.        Они ушли, пятясь задами, как в присутствии императора. Стоило тяжелым, тоже инкрустированным нефритом дверям затвориться, братец отчетливо хмыкнул.        — Какие почести. Как трогательно.        — Это А-Мяо велела обращаться с тобой как с императором, — вернула я ему усмешку и обмякла в кресле настолько, насколько позволяла его жесткая каменная конфигурация. — Между прочим, эти две сестры Фан очень, м-м… бойкие девушки. Я пообещала второй заступничество, если Сяо Гунчжу вздумает мелко мстить. Ты правда хочешь ее принять?        — Не заговаривай мне зубы, — поморщился Шэнь Цзю. — Отец и сын Яо. Твой родной брат и его ребенок.        — Братец Шэнь, — я прикрыла глаза, лишь бы не видеть драгоценный интерьер и усмешку на лице моего самого зловредного пациента. — Этот человек давно не считает Дун Сяомин своей семьей, притом совершенно взаимно.        — Однако, если ты не поняла, этот Яо Баймин рассчитывает на твое расположение.        — Все я прекрасно поняла. Под шумок решил выбить сыну тепленькое местечко аж в самом императорском дворце. Но, получается, слухи о том, что здесь творится, расползаются как пожар.        — А ты как хотела? — Шэнь Цзю хмыкнул. Под закрытыми веками я хорошо представила его насмешливо-ядовитую гримасу. — Здесь сотни слуг, и им не запрещены контакты с миром, глупостью было бы запрещать. Еще большая глупость — считать, что слуги держат язык за зубами. Насколько я знаю, даже не все из них пили императорскую кровь. Верность слуг вообще часто переоценивают, а способности — наоборот, ценят недостаточно.        Я открыла глаза. Он смотрел на меня, сощурившись. Оперся на локти, устроил подбородок на сцепленных пальцах, и широкие рукава верхнего пао соскользнули к локтям, обнажая рукава нижние, белые и узкие, точно по руке, простроченные серебряной нитью.        — Помяни мое слово, еще до лета последний крестьянин будет знать, что трон под императором зашатался, что он выгнал всех своих девиц — неужели мужская сила подвела? — а приблизил к себе старого врага, бывшего наставника, а с ним — безродную девчонку с гор, которая самонадеянно считается великим лекарем.        — Эй! Я вовсе не считаю себя великим лекарем!        — Может, зря? Все равно найдутся те, кто будет упиваться твоими ошибками и принижать достижения, не стоит самой быть в их числе.        — Дай себе свой же совет, — я сердито на него уставилась. — Нет никого, кто судит о твоих ошибках строже, чем ты сам!        — Вообще-то, у меня есть причины, посерьезнее твоих. Это бесполезный спор, Мин-мин, но подумай над моими словами.        Не удержавшись, я в его манере закатила глаза. Шэнь Цзю тоненько, ехидно улыбнулся.        — Так что с твоим братом? Он просто лжет или готовит ловушку поизощреннее?        — Когда он был моим братом, он не был изощренным человеком. Мне кажется, придумать такую историю он точно бы не смог.        — Кто говорит «придумать»? — хмыкнул братец. — Нет, храм Чжаохуа наверняка явил себя миру и также наверняка мастер Учэнь имеет некоторую информацию о Су Сиянь и Тяньлань-цзюне. Но мальчишка с отрядом солдат никак не мог отыскать сокрытое заклинателями, это полная чушь. И то, что храм хочет только лишь неприкосновенности, а еще то, как вовремя он возник, как раз тогда, когда проблема Тяньлан-цзюня становится все весомее… нет, сестрица, если изощренная ловушка не создана твоим братом, значит, в ней замешан кто-то еще. Думаю, храм тут — лишь инструмент.        — А я еще думаю, — подхватила я его мысль, окрыленная общностью нашей паранойи. — Что Яо Баймин не просто так хочет пристроить сына сюда, во дворец. Честолюбивые мечты мечтами, но все это как-то…        — Разумеется, мальчик будет шпионить для отца. И, разумеется, Яо Баймин будет передавать его сведенья дальше. Это можно удачно использовать в нужный момент. Я подумаю, к какой из женщин звереныша его пристроить учеником, если уж так хочет учиться у мастера.        Шэнь Цзю помолчал. Смерил меня задумчивым взглядом.        — Завтра с утра ты встретишься с ними. Смотри и слушай, запоминай, о чем будут спрашивать.        Я и без наставлений собиралась поступить именно так, но кивнула. Провела ладонями по глазам, потерла виски. День только начался, но уже тянулся бесконечно.        А ведь где-то еще ждет свой черед Сяо Гунчжу, и чего ей понадобилось от братца Шэня?..        Братец не был против, чтобы я осталась на «аудиенцию», зато выражение лица Сяо Гунчжу говорило лучше всяких слов протеста.        — Мастер Шэнь! — воскликнула она, изящно склоняясь в дверях. Стайка ее свиты распласталась ниц и осталась лежать, а она сама падать на колени не собиралась и, не спрашивая позволения, решительно заняла место за нефритовым столом. — Я думала, мастер Шэнь примет эту Чуньхуа наедине.        — Интересно, почему госпожа Хуа так думала? — наигранно удивился Шэнь Цзю. — Разве вы не встретились с Мин-мин на пути сюда?        — Да, но… — она осеклась, тряхнула головой. — Мастер Шэнь. Дело этой Хуань очень деликатное. Оно касается… я…        — Мастера Гунъи.        Она замерла напротив нас, словно вросла в зеленоватый камень кресла. Потом встрепенулась, замахала руками.        — Вы! Все вон, прочь отсюда!        Ее комнатные девушки зашелестели хором что-то согласное и в самом деле вымелись прочь.        — Теперь они точно доложат моему отцу, — с неожиданной злостью проговорила Сяо Гунчжу. — Ладно, все равно он узнает. Мастер Шэнь, я хочу уехать.        — Так езжай, — братец с безразличным видом пожал плечами. — Император Ло даровал вам всем свободу, — «всем вам, но не этому мастеру» осталось висеть в воздухе. Или мне так показалось.        — Ты не понимаешь! — взвилась госпожа Хуань. Потом успокоилась. Нервно заломила руки. Поправила безупречные волосы. — Не понимаешь. Дело в моем отце. Он не позволит мне так просто… так просто оставить все и сбежать на край света к моему А-Сяо.        — Чего ты хочешь от меня?        — Прикажи ему! — она вскочила, топнула ножкой. — Прикажи, и больше никогда меня не увидишь! Ты ведь ненавидишь меня, мастер Шэнь, и боишься за свою дорогую Мин-эр! Я могу отравить жизнь и тебе, и ей, ты это знаешь!        — Теперь ты угрожаешь мне? — вежливо удивился Шэнь Цзю. Я сидела и молчала. — Разве так разговаривают с кем-то, от кого хочешь получить услугу? Твой отец маловато времени уделял твоим манерам, госпожа Хуань.        — Ты меня услышал, — зло выплюнула она. — Прикажи моему отцу отпустить меня. Или пожалеешь.        — У тебя все? Ты ради этого отвлекла меня от дел?        — Ты хочешь такого врага, как я, мастер Шэнь? — Сяо Гунчжу опасно сощурилась. На долгий вдох сквозь искусно накрашенную слащавую маску милой барышни проступила злющая взрослая женщина, недостаток ума привыкшая компенсировать напором и влиянием. — Ты так быстро возвысился, подумай, как больно будет падать, когда Бин-гэ наиграется и вернется ко мне! Он знает, я, я одна любила его больше всех, всегда была ему предана!        — А как же генерал Гунъи? Разве ты не пришла проситься к нему как побитая собака?        — Не смей говорить об А-Сяо! Ты, скользкий змей, белоглазая гадина, что ты можешь знать?!..        — То, что Ло Бинхэ женился на тебе для упрочнения контроля над Хуаньхуа и в угоду твоему отцу, а ты ни в чем не можешь отцу перечить. Сначала ты предала Гунъи Сяо, когда оставила его ради чужака-полудемона, которого лао Хуань счел почему-то выгодной партией и не прогадал. Потом, когда все улеглось, ты не захотела быть одной из многих, поняла, что не получится требовать верности, а другие женщины императора ничем тебе не уступают. Тогда ты вспомнила про шисюна, тогда он уже стал генералом или еще нет? Думаю, стал, иначе бы ты на него не взглянула. Ты толкнула его на заговор или он сам решился, не важно, но вам не удалось бежать, и только твои мольбы спасли ему жизнь. Теперь ты говоришь, что была самой верной слугой императора, потом хочешь бежать прочь, в объятья опального генерала. Как можешь ты говорить о верности? Ты не умеешь быть верной даже самой себе. Ты знаешь, чего ты на самом деле хочешь? Или это все пустые слова?        Шэнь Цзю говорил все это ровно и размеренно, только веер вновь был у него в руках, и крылышко белого полотна мерно взрезало воздух.        Мне Сяо Гунчужу точно этого не простит, с веселой обреченностью подумала я. Не простит такого унижения. Зачем Шэнь Цзю оставил меня подле себя?.. конечно, я сама просила, и все-таки.        Сяо Гунчжу глотала ртом воздух. Потом выпрямилась, в самом деле почти красивая в своем роскошном пионовом платье, с тяжелыми петлями прихотливой прически и горящими глазами.        — Когда ты будешь умирать, — прошипела она сквозь зубы. — Корчиться в муках по воле Бин-гэ, как уже корчился однажды! Когда ты падешь обратно в свою грязь, Шэнь Цинцю, я позабочусь о том, чтобы рядом не оказалось Дун Сяомин. Я тебе обещаю.        — Госпожа Хуань, — я произнесла это и не узнала свой голос. — Позволь напомнить, госпожа Хуань, ты угрожаешь наместнику, драгоценному наставнику государя императора.        — Ха-ха-ха, что он мне сделает? Ему не тягаться с моим отцом! Он боится идти против Лао Гунжчу, потому что знает, вернется Бин-гэ и расставит все на свои места!        Меня царапнуло острое, очень отчетливое подозрение, но я сдержала его при себе. Разве не много за последие пару дней вокруг нас Лао Гунчжу? Он пришел ко мне, дочь его — к Шэнь Цзю, оба с просьбами о помощи. Это ведь не может быть простым совпадением, верно?        — У тебя все? — мило осведомился Шэнь Цзю тем часом. Лицо он прятал за веером. Со своей стороны мне видна была тень улыбки на тонких губах. — Если так, этот мастер тебя более не задерживает. Мин-мин?        — А?.. да-да, этой Дун нечего добавить. Эта Дун будет иметь слова госпожи Хуань в виду.        Сяо Гунчжу круто развернулась на пятках и почти выбежала прочь. Дверь осталась приоткрыта, было слышно, как она кричит на служанок, как потом их многоголосые причитания стихают вдали.        Шэнь Цзю со щелчком захлопнул веер.        — Старик Хуань то ли хватку теряет, то ли надеется, что ее потерял я.        — Он хочет вывернуть все так, будто ты творишь здесь произвол, и по возвращении императора представить все это в самом худшем свете?        — Если так, то это маленькое дешевое представление — самый отвратительный фарс, который он только мог придумать. Хотя не удивлюсь, если он только подтолкнул дочь в нужную сторону. Сяо Гунжчу — неуравновешенная сука, даже если пыталась играть, сорвалась совершенно по-настоящему.        — А если кто-то подслушивает? А ты ее сукой.        — После того, что она мне наговорила, я могу повелеть отрезать ей язык. Кстати интересно, если повелю, звер… император и это мне простит?        Как далеко заходит его безумие, хотел он сказать. Я промолчала, хотя, мне кажется, понимала глубину императорской одержимости лучше Шэнь Цзю.        Мне кажется, император позволит Шэнь Цзю сжечь империю дотла, до основания разрушить дворец и прибить головы отца и дочери Хуань к воротам — если только Шэнь Цзю позволит императору лечь у его ног прирученным зверем.        Но не думаю, что братцу Шэню хотелось бы это услышать.        К полудню, по пути заглянув к госпоже Бай и выслушав целую меру капризов, я, наконец, встретилась с учителем в Лекарских Палатах.        Дун Пин обосновался у меня в кабинете. Перед ним стоял поднос с чаем и блюдом «бород дракона», он лакомился и изучал журналы, в которых врачеватели Хуаньхуа описывали все случаи обращения дворцовых обитателей.        — Приветствую наставника, — поклонилась я.        — А я снова приветствую тебя, — он поднял взгляд, но с места не сдвинулся. — Я гляжу, моя Мин-эр неплохо устроилась? Мастер Дун, волею самого императора, подумать только.        — Я заслужила это мастерство, — чуть ли не впервые открыто заявила я вслух. — Эта Дун нашла способ выращивать человеческую плоть на месте утерянной конечности, шифу.        — По слухам, мастер Шэнь был калекой до встречи с тобой, — он отложил журнал. Хлебнул чаю, по-простецки удерживая тонкостенную чашечку всей ладонью. — Хотелось бы взглянуть.        — Не думаю, что это уместно, — на всякий случай отгородилась я. — Но еще я вернула зрение своей комнатной девушке Чжу Тянь, ее учитель может осмотреть, когда пожелает.        — Ты не для этого меня приглашала, — покачал он головой. — Тайная техника А-Мин принадлежит А-Мин, пусть пока так и остается. Тут записка для тебя, мне сказали, от советницы Лю.        На краю стола в самом деле лежал маленький запечатанный свиток. Как официально, подумать только.        Лю Минъянь выражала надежду, что мы с наставником посетим ее Благоухающий Павильон как можно скорее. Наставник тоже не любил разводить бессмысленные церемонии, потому, стоило мне прочитать послание вслух, пружинисто поднялся и в один присест прикончил три оставшиеся «драконьих бороды». Отряхнул руки, глотком допил чай.        — Идем? Негоже заставлять ждать прославленную совершенствующуюся Лю. Тем более, если случай, который она нам представит, в самом деле так хорош, как ты живописала.        Живописала я только в общих чертах, поэтому дорогу до Благоухающего Павильона потратила на краткое подробное объяснение, что к чему.        С каждым моим словом учитель все больше хмурился, не зло — погружаясь в крайнюю сосредоточенность.        — Мне нужно видеть тело и душу, — сказал, наконец. — Если все как ты говоришь, нам предстоит непростая задача. Но ты говорила, ты пригласила еще одного мастера?        — Он пока не прибыл. С ним есть… сложности.        — И что это за человек? Надеюсь, ты не позвала этого выскочку старика Линь? Если да, я немедленно отправляюсь обратно!        Я сдержала смешок. Все в Шу Дун знали о давнем противостоянии мастера Дун Пина и мастера Линь Чэня, «злобного выскочки с востока», чей лекарский подход в корне отличался от подхода наставника. Из нас, адептов клана, никто никогда загадочного «выскочку» не видел, однако наслышаны мы были весьма.        — Как бы я могла? — сказала я сейчас, старательно проглотив смех. — Ведь старик Линь — выскочка и неуч, которому нельзя давать в руки ланцет и иглу, это всем известно.        — Вот именно! — наставник со значением поднял палец. — Так кого?        Я вздохнула.        — Мастера Тысячи Трав.        Учитель остановился.        — Му Цинфана? Он жив?!        — Был жив, когда мы разговаривали в последний раз, — пожала я плечами, от души наслаждаясь его реакцией. — И государь император ему доверяет, несмотря на его положение и родной орден.        — Каким образом этот человек оказался в числе доверенных людей императора? Выжившие мастера школы Цанцюн примкнули к мятежу в числе первых!        — Откуда наставник знает?        — Слухами полнится земля и вода, — он скупо мне улыбнулся. — Я не приемлю методов Управления Наказаний, но дознаватели все еще иногда пытаются заплатить твоим шисюнам.        Мысленно я поблагодарила небеса, что мне самой никогда не доводилось пересекаться с этой статьей доходов ордена. Учитель был против сотрудничества с Управлением, однако закрывал глаза, если кто-то из шисюнов все же брал их деньги.        Щадя мои чувства, старшие соученики редко упоминали свою особую работу.        — Однако учитель сопроводил во дворец отца и сына Яо.        — Мы ехали одной дорогой, — настал его черед пожимать плечами. — Старший твой брат…        — У меня только один брат. Здесь его называют драгоценным императорским наставником, — обрубила я. — Как наставник и сказал, эта Дун делом заслужила свое звание мастера.        — И как это связано? — хмыкнул он. — Не нужно, не отвечай. Интриги внутренних покоев не касаются этого мастера. Лучше расскажи мне толком о мастере Му, ты всколыхнула мое любопытство.        За рассказом о моем знакомстве с Му Цинфаном мы неспешно преодолели остаток пути до Благоухающего Павильона.        Уже знакомая мне барышня Фуюнь, наперсница Лю Минъянь, встретила нас у дверей, смерила неодобрительным взглядом, но поклонилась.        — Следуйте за мной.        Наставник только слегка окинул взглядом изящно-простой, со вкусом исполненный интерьер павильона, хмыкнул про себя, но комментировать ничего не стал.        Я достаточно хорошо его знала, чтобы понять: хозяйка заочно ему нравится. Учитель со скрипом признавал для некоторых людей необходимость богатства как мерила статуса, но, видно, оценил функциональную прелесть обстановки и обилие света.        Лю Минъянь нервно расхаживала у двери в свой тайный сад, как всегда, стремительная и собранная, точно клинок в бархатных ножнах. Скромное пыльно-розовое ханьфу, жемчужная нитка в воинской косе, лепесток вуали, сумрачный взгляд из-под темных ресниц.        Учитель поклонился, и она склонилась в ответ, уважительно сложив руки.        — Госпожа советница Лю.        — Великий мастер Дун.        Я тоже поклонилась, молча, и Лю Минъянь кивнула мне.        — Сестрица Сяомин рассказала великому мастеру о моей просьбе? Великий мастер согласен?        — Великий мастер был бы согласен хотя бы чтоб посмотреть на цветочное тело и вместилище, пленяющее душу, — проворчал наставник. — Пока не увижу, все равно не смогу сказать, возможно ли помочь.        Лю Минъянь кивнула и толкнула двери раскрытой ладонью.        Я бывала здесь каждый день, потому привыкла и к льющейся со стен воде, и к мягкому перегною под сапогами, и к запаху — стойкому, душному, влажному и прелому, в котором землистая кислинка мешалась с травяной свежестью.        Цветочное тело в последние дни совершенно не менялось. Оно окончательно дозрело и теперь замерло под пленкой статических талисманов, питаемое только группкой крошечных белесых корешков у основания шеи.        Правда, Лю Минъянь подготовила его к визиту учителя: стерла грязевые разводы с матово-белой кожи, расчесала тяжелые густые волосы и сплела наверх в свободный узел, чтобы не мешали осмотру.        Теперь сосуд для души мастера Лю выглядел совсем как настоящий человек, очень красивый к тому же, и живой от кончиков пальцев на ногах до крошечной темной родинки на щеке.        Губы его, раньше землистые, налились соком прилившей крови, здоровый румянец окрасил точеные скулы, но широкая грудь была недвижна, дыхание по-прежнему ее не тревожило.        Наставник подошел поближе, ни разу не оскользнувшись, поцокал языком, обошел по кругу импровизированный земляной постамент, в который превратился срытый нами холмик. Дождался от Лю Минъянь разрешения и погрузился в осторожный осмотр.        Руки его порхали над основными точками ци, плели невидимую паутину вокруг цветочного тела с головы до ног. Хмурая морщина все глубже рассекала его лоб, а узкие губы поджимались все плотнее.        Лю Минъянь стояла рядом со мной, прямая и напряженная. Я слышала ее прерывистое дыхание, хотя больше она ничем не выдавала тревоги. Даже взгляд скользил по «тайному саду», не цепляясь за Дун Пина больше, чем позволила бы вежливость.        — Любопытно, — наконец, проскрипел учитель. Прочистил горло. — Очень любопытно. Ты осматривала это тело, Сяомин?        — К-конечно, — тревога теперь стиснула и мое сердце. — А в чем дело?        — Оно не просто жизнеспособно, — Дун Пин неопределенно махнул рукой. — Его духовные каналы так широки, что сформируют живое ядро тут же, как только наполнятся полновесной заклинательской ци. И потенциал этого ядра будет воистину огромен. Как будто вообще без пределов.        — Что это значит? — Лю Минъянь подалась вперед. — Мой брат был непобедимым воином…        — И будет непобедимым, по крайней мере, если рассматривать духовный потенциал. Правда, только в том случае, если все получится и его душа здесь приживется, — учитель снова склонился над цветочным корнем. — Оч-чень интересно. Очень.        — А может не прижиться? — по-детски спросила Лю Минъянь и почему-то с надеждой взглянула на меня.        Я только руками развела украдкой. Учитель же похмыкал, поцокал языком и выпрямился.        — Теперь покажи, где хранишь душу, госпожа.        Лю Минъянь отрывисто кивнула, и следом за ней мы гуськом проследовали в ее личные покои.        Здесь прежде всего обнаружилась барышня Фуюнь, мрачно тыкающая иголкой в вышивку. Причем вид у нее был, будто на шелке не цветы акации проступали, а минимум кровавая битва, исход которой зависит от силы укола мастерицы.        При виде своей госпожи Фуюнь встрепенулась, но, заметив нас с наставником, заметно поскучнела.        — Прислали из дворца, — сказала она мрачно, кивая на единственный свиток на безукоризненно-чистом рабочем столе. Судя по желтой ленте, автором послания значился кто-то из Хуаньхуа. — Евнух приходил, сказал, скорее ознакомиться.        Лю Минъянь нахмурилась, схватила письмо, сломала красную печать, вчиталась.        Мы терпеливо ждали. Наставник безмятежно качался с мыска на пятку, заложив руки за спину, однако я дорого бы дала за мысли в его голове.        — Старая черепаха, — пробормотала Минъянь, отбрасывая свиток как скорпиона. Отряхнула руки. — Да как он только смеет?..        — Что мне передать? — Фуюнь деловито отложила вышивку. Бросила на нас еще один неприязненный взгляд. Не в первый раз я заметила, какие черные, почти нечеловеческие у нее глаза.        — Передай, что только наместник может созывать совет, и за его спиной я не намерена совещаться ни по одному вопросу!        — Советник Хуань приглашает сестру Лю на встречу? — осторожно спросила я, чувствуя себя будто на тонком льду. Мне сейчас думать бы о предстоящей работе, а не о мутной водице вокруг старика Гунчжу.        Минъянь дернула подбородком в сторону стола. Откинутое послание развернулось по нему полотном навощеного шелка. Тонкое бумажное нутро изнанки испещряли столбцы прихотливых красных иероглифов.        «…любезную советницу Лю этот старик приглашает разделить с ним тревогу о судьбе двора и государства…»        — Двусмысленно звучит.        — Что он о себе возомнил? — Лю Минъянь скрестила руки на груди. — У меня хватает забот без его интриг, неужели думает, встану на его сторону в чем бы то ни было?        — Он думает, ты откажешься, — осенило меня. — Написано с таким намеком для того, чтобы ты разозлилась и уж точно послала его в Бездну! Тогда, если ему удастся собрать других советников, он сможет сказать, что ты самоустранилась или что-то вроде того. В любом случае, тебе надо пойти!        Лю Минъянь пристально на меня посмотрела.        — Я слышу Дун Сяомин или Шэнь Цинцю?        — Разве это имеет значение?        — Ты права, — она подошла к столу, одним движением свернула свиток и отдала все еще ожидающей Фуюнь. — В последнее время как будто никакой разницы. Вот что, передай посланцу советника Хуань, что я обязательно воспользуюсь его приглашением.        Если это не было жестом союзного доверия, тогда я по-прежнему совсем ничего не понимаю в этих играх.        Лю Минъянь тем часом дождалась, пока уйдет Фуюнь, и достала из верхнего ящика стола уже знакомую мне шкатулку. Бережно отворила, поставила на стол и развернула к нам.        Навершие цзяня все так же покоилось на шелковой подкладке. Янтарный шарик и бусины кисти тускло отразили рассеянный свет, льющийся из прикрытых бамбуковыми занавесями окон.        Наставник коршуном склонился над ним, повел внушительным носом. Не стал тянуть руки, не пытался никак коснуться, просто замер, вслушиваясь во что-то, доступное ему одному.        Я затаила дыхание.        Дун Пин по праву считался мастером, на его век выпало не одно лекарское чудо, а многие тайны обращения с духовной материей он не передавал, насколько мне известно, пока еще ни одному ученику. Когда-то я мечтала, что стану той самой, первой и единственной, кому он откроет секреты своего искусства.        Разумеется, этого не произошло, и теперь остается только завороженно следить за крошечными переменами на сухом узком лице.        — Этот человек не хотел оставаться прикованным к вместилищу, — сказал учитель, наконец. Распрямился, ущипнул переносицу. Лю Минъянь едва заметно вздрогнула. — Душа в навершии клокочет от ярости и обиды и не умеет смиряться, поэтому ей, вопреки всему, должна понравиться возможность снова заговорить.        — Если брат захочет уйти на перерождение, я не стану его удерживать, — голос Минъянь звякнул тем одержимым отчаяньем, что я так часто видела мельком в «тайной оранжерее». — Но пусть скажет мне это сам, воплощенный в цветочное тело.        — Советница Лю — большая эгоистка, — криво усмехнулся учитель. — В иных обстоятельствах я бы и слушать ее не стал. Нельзя насильно удерживать в смертном мире того, кто покинул его так давно. Но здесь я вижу любопытную дилемму, на которую Мин-эр не обратила внимания. Ну так она и не знает, куда смотреть.        Лю Минъянь бледнела с каждым его словом. Дун Пин же, кажется, совершенно не обращал на нее внимания, весь погруженный в рассуждения.        — На что ты не обратила внимание, Мин-эр? — спросил он меня. — Подойди, взгляни внимательнее. Что ты видишь?        Честно говоря, я толком ничего не видела, но подошла и послушно вгляделась в едва заметные колебания ци вокруг янтаря. Все как и в прошлый раз — дрожь сдерживающего артефакта, след демонической энергии, сама душа, яркая и, без сомнений, яростная, бьющаяся под гнетом камня и металла как стрекоза, увязшая в смоле. Забавное совпадение, что здесь именно янтарь…        — Демоническая ци, — подсказал учитель. Теперь он нависал над моим плечом. — Душу привязали к украшению темной заклинательской техникой, но использовали при этом демоническую ци.        — Сестрица Лю ведь не сама воспользовалась книгой мастера Шэня, так? — сообразила я. — В прошлый раз ты об этом не сказала.        — Я не думала, что это важно, — пробормотала Лю Минъянь. — Ло Бин… то есть, государю императору тогда запрещено было посещать пещеры Единства Душ, он ведь был младшим учеником и не был брату родней. Он пробрался ко мне тайно, по моей просьбе, и после мы условились никогда об этом не говорить… когда мы проводили ритуал, я запаниковала, и он подхватил цепочку талисманов. Он тогда еще не знал, что наполовину демон!        — Все равно, — подробности из нежной императорской юности наставника ничуть не интересовали. — Тут не важно, как именно это случилось. Важно, что душу не освободить отсюда просто так. Можно только переместить в другое вместилище, но не выпустить на волю. Если же расколоть навершие, душа, конечно, освободится, но будет необратимо повреждена и не сможет полноценно уйти в круг перерождения.        — Я… я не хотела, — проговорила Лю Минъянь тихо. — Я не знала, что так получится.        — Что ж, — заключил наставник, выпрямляясь. Его твердые пальцы впились мне в плечо, заставляя тоже выпрямиться и отойти. — Тебе, советница Лю, и моей Мин-эр повезло, я проделал этот путь хотя бы не зря. Совесть и долг лекаря не позволят мне оставить эту несчастную душу прозябать в янтарном шаре, а искать другое вместилище кроме вашего искусственного тела-корешка — лишь длить ее страдания. Я сделаю для этой души все, что будет от меня зависеть, для ее переселения. Но не потому, что две неумные барышни меня попросили.        Лю Минъянь выдохнула так шумно, что, мне показалось, вот-вот заплачет, и поклонилась наставнику как старшему.        — Эта Лю нижайше благодарит мастера Дун Пина все равно.        — Толку мне с твоей благодарности? — проворчал тот, но я видела: он раздражен, но не злится.        Само существование сложной задачки, не столько даже лекарской, сколько в целом бросающей вызов его искусству работы с духовной энергией, примиряло его с обстоятельствами, в которых эта задачка возникла.        Да, если бы я знала о таких нюансах заключения души мастера Лю, не стала бы ломать голову и переживать, захочет ли он явиться во дворец.        Наставник плотно окопался в Лекарских Палатах, причем с таким видом, что почтенным мастерам Жу и Фэн и в голову, кажется, не пришло усомниться в его абсолютном праве.        — У тебя есть еще работа, — настойчиво отослал он меня. — А этому учителю нужно подумать, во что ты его втравила.        — Наставник всегда может отказаться, — пожал я плечами, полностью уверенная в обратном. Подтверждая мои мысли, Дун Пин скривил губы.        — И оставить несчастную душу навечно прозябать в янтарной капле, надеясь на мастерство Му Цинфана, который, может статься, и вовсе не явится в этот рассадник разврата и нечисти?        — За такие слова о своем дворце император может вырвать язык.        — Но его здесь нет, а ты все равно будешь молчать.        — Учитель так уверен? — не удержалась я. Возможно, Лю Минъянь права, и чем дальше, тем меньше разницы, Дун Сяомин говорит или Шэнь Цинцю. Дун Пин посмотрел на меня с жалостью.        — Если ты верна императору Ло, мой язык можешь отрезать сама, я даже ланцет тебе дам.        С момента знакомства и по сей день этот человек видел меня насквозь. При том, что мои переживания всегда интересовали его куда меньше, чем мой гипотетический потенциал.        Но у меня была еще работа, тут он был прав, и скрепя сердце я погрузилась в бумаги.        До конца дня мы больше не виделись, и отужинать он пожелал у себя в гостевых покоях, а я так заморочилась, что добралась до дома только когда от заката осталась бледная розовато-лиловая дымка, охватившая полукольцом стремительно темнеющее небо.        Шэнь Цзю в этот раз вернулся раньше. Мы поужинали холодной утятиной, белым рисом и тушеным осьминогом в красном от перца тягучем соусе, выпили на двоих большой чайник белого чая, и братец выслушал все мои умозаключения с большим вниманием.        — Что ж, вот и поглядим, что наш дорогой советник Хуань может предложить советнице Лю. Она не присылала тебе записок?        — Это выглядело бы так, будто она шпионит за Лао Гунчжу по моей указке. В ее глазах так точно.        — Самое смешное, что она вправду это делает, но придержит рассказ о так называемом тайном совете до личной встречи. Вы ведь непременно завтра увидитесь.        — К слову, об этом, — я помолчала, посмотрела, как чайные листья раскрываются в чашке нежными лепестками, будто трепещущие подводные растения. — Мастер Лю. Если у нас получится, учитель сказал, в новом теле его заклинательский потенциал станет воистину невообразимым. Кто знает, каким мастер Лю проснется человеком? Братец Шэнь… ты не боишься?        — Не боюсь Лю Цингэ? — искренне удивился Шэнь Цзю. Взял с тарелки палочку танхулу, которую ему всегда подавали отдельно, стряхнул излишек сахарной пудры. — Во-первых, вы еще не соединили тело и душу, а я привык решать проблемы по мере поступления, чего и тебе желаю. Во-вторых, прошло много лет и случилось много вещей, и Лю Минъянь придется многое ему объяснить. Хотелось бы мне на это посмотреть.        О его усмешку можно было обрезаться.        Сердце стиснули холодные пальцы тревоги. За повседневными хлопотами я уже начала забывать, какая пропасть лежала между Шэнь Цзю и Лю Минъянь, несмотря на хрупкое их перемирие. И кто бы ни нанес мастеру Лю роковой удар, некоторые решения Лю Минъянь вызывают вопросы даже у меня.        Не говоря уж о некоторых решениях Ло Бинхэ. Когда умер мастер Лю, Ло Бинхэ был всего лишь сопливым учеником с соседнего пика, и взгляните, где он теперь! Где теперь благодаря Ло Бинхэ весь орден Цанцюн, весь заклинательский мир и вообще…        Я поняла, что опять улетаю мыслями в пока неслучившиеся проблемы. Шэнь Цзю безмятежно пил чай вприкуску с танхулу.        — Как твой наставник? — спросил он. — Про задачу с душой я понял, но ты не удосужилась узнать точнее о делах Управления Наказаний провинции Шу.        Я в который раз за сегодня пожала плечами.        — Наставника нельзя заставить говорить о делах, о которых он говорить не хочет. И потом, столько всего происходит, а кажется — не происходит ничего… у меня, если честно, голова кругом. Отовсюду торчат нити, я боюсь хвататься за них, и больше не знаю, чьим словам могу верить. Правда, учитель Дун в самом деле человек принципа. Насчет Управления в Шу — не думаю, что он замешан в их делах. Скорее уж, он сопроводил их, поглядывая, как бы чего не натворили.        — Но от императора Дун Пин не в восторге, — кивнул Шэнь Цзю, больше не мне, а своим мыслям. — Завтра я хочу встретиться с ним. Неофициально, можно за чаем или обедом. Покажешь ему чудо, которое сотворила.        Несмотря на тревогу и тысячу мыслей, теснящихся в голове, в груди у меня потеплело. Всего парой слов, брошенных невзначай, братец Шэнь возвращал мне веру в себя. Разумеется, делал он это специально.        Но это все равно работало.        Однако на следующий день мне предстояло мероприятие посложнее знакомства моего наставника Дун и «драгоценного наставника императора». Сразу после быстрого раннего завтрака (я съела конджи с черными грибами и диким чесноком, не чувствуя вкуса, а братец наслаждался османтусовым печеньем и паровыми булочками со сладкими бобами) явился евнух в высокой шапке и тонким визгливым голосом объявил, что господа Яо, отец и сын, ждут встречи с мастером Дун Сяомин.        — Слуга имел смелость проводить их в беседку, — добавил он, и я мысленно застонала.        Беседка, разумеется, была той самой, где мы с императором предавались двойному совершенствованию, и привкус старого унижения поселился у меня на языке.        По весне ограду и изогнутую крышу густо заплела ипомея пополам с диким виноградом, мелкие зеленые цветки и вездесущие тонкие усики которого превращали лозу в изысканное кружево. Но жаровня, сейчас холодная, все еще стояла в центре каменной чашей, полной моего позора.        Отец и сын Яо об этом, конечно, не подозревали. Им выставили столик с чайным прибором, накрытым на троих, и блюдо со сладостями.        Чашки они разобрали, золотистые медовые печенья лежали нетронутые. Евнух проводил меня до входа в беседку и поспешил удалиться, непрестанно кланяясь.        Я помедлила лишнее мгновение, собираясь с духом.        Яо Баймин первым поднялся с низкой скамьи и склонился в глубоком поклоне.        — Мастер Дун.        — Начальник Яо, — я склонила голову. Чисто теоретически, моя полуноминальная должность главы дворцовых лекарей более весома в системе рангов, могу позволить себе меньше уважения. — Эта Дун рада приветствовать вас с сыном.        Яо Фэйянь тоже поклонился. Он так спешил, что чуть не расплескал чай.        Утром мы говорили о мальчишке с Шэнь Цзю. Еще вчера братец успел развернуть деятельность, касающуюся его судьбы, и мне оставалось только поражаться тому, как успешно этот человек держал под контролем столько вещей сразу.        Так что теперь у меня было для Яо Баймина кое-что в рукаве.        Яо Баймин разогнулся, окинул меня с головы до ног пристальным взглядом. Я невольно выпрямила спину.        Шэнь Цзю настоял на новом платье, и сегодня я носила темно-вишневый шелк с вышитыми гладью и жемчугом серебристо-белыми карпами кои. Императорские швеи исправно присылали нам новые одежды каждую неделю, и Ло Бинхэ, видно, отдал распоряжения о фасоне и вышивке: все мои халаты были с рыбами, одежды Шэнь Цзю — без вышивки или со скромными бамбуковыми листьями.        Однажды (еще до императорского отъезда) принесли мужское ханьфу, зеленое с золотыми фениксами по подолу. Братец Шэнь оглядел его на вытянутых руках, держа двумя пальцами, как ядовитую тварь, и одним концентрированным ударом ци изорвал в мелкие клочья.        Улыбнулся и посетовал на случайность, мол, после болезни он еще не до конца установил баланс в меридианах. Хотя такая атака требовала идеальной концентрации, даже я это понимала.        Что евнухи передали императору, неизвестно, но с тех пор никаких фениксов мы не видели.        Дорогое одеяние должно было компенсировать простую гладкую прическу. Губы я подкрасила, махнула пудровой пуховкой на щеки и подвела ресницы, чувствуя, будто надеваю маску. Это сработало: я смотрела на человека, который был вообще-то моим старшим братом по крови, словно сквозь забрало шлема, защищенная богатым нарядом и ярким лицом как броней.        Неброская темная одежда Яо Баймина и его сына отличалась от моей как земля от неба, и прежде мне стало бы неловко.        Прежде я была куда лучшим человеком, потому теперь ощутила только крошечное злорадство и тягучее раздражение. Я догадывалась, что он мне скажет, и начальник Яо не разочаровал.        Он прочистил горло:        — Вижу, госпожа Дун хорошо устроена. Несмотря на позор.        — Позор? — я, подражая Шэнь Цзю, наигранно вздернула брови. — Будь даже положение этой Дун позором, не понимаю, какое дело может быть до него начальнику Яо.        Начальник Яо вздохнул и тяжело опустился обратно на скамью.        — Чжанмин, я ведь твой родной брат. Конечно, мне больно слышать, что наш государь император дал тебе развод!        — Как и прочим, — улыбнулась я холодно. Села тоже, так, чтобы между нами находились и столик, и жаровня. — Но Яо Чжанмин давно мертва, начальник Яо. Мое имя Дун Сяомин, и раз Шу Дун мудры и не выставляют претензий государю императору, то и начальнику Яо не следует.        Мальчишка Фэйянь пристроился с краешку. Он теребил в руках край пояса ханьфу и чувствовал себя совершенно не в своей тарелке.        — Уместно ли попросить оставить вежество? — Яо Баймин прижал к груди раскрытую ладонь. — Мин-мин. Я должен перед тобой извиниться.        — Сяомин, — проговорила я с нажимом. — Ты можешь оставить вежество, пусть так, но ты не должен забывать, как меня зовут, начальник Яо.        — Хорошо. Сяомин. Я правда… правда не хотел тогда говорить того, что сказал. Но ты гораздо раньше оставила семью, отреклась от имени…        — Прошлое в прошлом. Я сделала свой выбор и не жалею о нем. Если ты жалеешь о словах — ладно, вот мое прощение. Ты хотел поговорить лишь об этом?        Яо Баймин снова вздохнул. Молча взял чашку, посмотрел в чай. Я сама так делала и теперь пообещала себе вытравить дурную привычку к гуям.        — Подумать только, когда ты была ребенком, я катал тебя на плечах и прикрывал твои каверзы, а теперь ты — блистательная дама, за платье которой можно купить дом с садом.        — Это не так, здесь речной жемчуг. Он дешевле. Только сад.        — Ты поняла, о чем я. Ты теперь как небожитель из другого мира. Даже не просто заклинатель, заклинатели хотя б иногда на людей похожи.        — И в этот мир ты надеешься пристроить сына.        — Кто б не хотел ребенку лучшей судьбы? Раз уж представился случай, — он хмыкнул, и его улыбка походила на ту усмешку одним углом рта, которую я так часто видела по утрам в медном зеркале. — Наместник пообещал ему место у мастера, он сдержит слово?        — Один из мастеров Хуаньхуа уже согласился его принять, — ответила я, потому что это было правдой. — Не самый прославленный, признаю, но хороший человек. Мудрый и храбрый. Надеюсь, Яо Фэйянь не опозорит его меча.        — Что за человек?        — Мастер из дворца, — надеюсь, безмятежная улыбка вышла у меня именно безмятежной. — Как начальник Яо и просил. Имя ничего не скажет человеку, не имеющему никаких дел с заклинателями, который даже на поиски сокрытого храма послал своего юного сына.        Укол был совсем не изящный, однако цели достиг: в зеленых глазах Яо Баймина мелькнула едкая злоба. Впрочем, держать себя в руках он умел отлично, и улыбка его не дрогнула.        — Я ведь начальник управления, у меня хватало работы и без того, чтобы слухи проверять. Да и таланта к вашему заклинательству я лишен, как ни печально. К тому же, А-Янь — толковый юноша, у него живой пытливый ум. Мастер, который будет учить его, будет доволен, смею надеяться.        — Если твои слова правда, то будет, — моя улыбка тоже не померкла. — И все-таки, А-Янь… ты ведь не против, что я так тебя зову?..        С этими словами я впервые по-настоящему прямо взглянула на мальчишку.        Тот отчаянно покраснел, вот-вот задымится.        — Н-не… не против, тетушка!        — Я тебе не тетушка, А-Янь. Ты во дворце, а не в провинции, в ином присутствии за такое можно и плетей получить. Хочешь обратиться — зови мастером Дун или госпожой. Понятно?        — Понятно, госпожа, — мальчишка кивнул и покраснел еще гуще. Яо Баймин выдохнул через нос.        — Не слишком ли ты строга?        Я покачала головой.        — Это императорский дворец, Баймин. Не смотри на роскошь, здесь опаснее, чем на ином поле битвы. Все тебе улыбаются, а у сердца прячут острые ножи и только и ждут, чтобы пустить их в ход. Никому нельзя верить, ни господам, ни слугам.        — И тебе, Сяомин?        — Мне тем более, глава Управления. Забудь ту девочку, которую знал, перед тобой хозяйка Лекарских Палат.        Яо Баймин снова не удержал лица, мгновение удушающей злобы на его широкоскулом лице стоило всего бахвальства. Мальчишка, однако же, не заметил в отце перемены и простодушно обратился ко мне.        — Госпожа, правда ли, во мне нет лекарского задатка?        — Это — чистая правда, — я улыбнулась ему как могла холодно. — Если ты сын своего отца. К тому же, у меня уже есть ученица, и я не возьму никого к ней в пару, — а еще, даже если я лгу и потенциал у него все же есть, не годится быть наставником близкому родичу. Пусть я отказалась от имени и семьи, кровь не разбавишь.        Хотя мы с Шэнь Цзю очень даже пытаемся, жженой костью насквозь пропитались.        — Чжан… Сяомин, — Яо Баймин давно взял себя в руки и потому звучал снова мягко и просительно. — Сяомин. Все же, в память о нашем детстве, утешь мои тревоги. Ты сама говоришь, что жить во дворце подобно сну на поле битвы. Скажи, тебе грозит опасность? Я могу помочь?..        — Конечно, мне грозит опасность, — легко согласилась я. — Как и любому из верных государю императору людей и демонов. Заговор и мятеж не только на границах, в сердце двора у государя тоже хватает врагов.        — Но если государь развелся с тобой, кто теперь тебя защитит? Неужели этот страшный человек, драгоценный наместник?        — Драгоценный императорский наставник, — поправила я. — И нет, он не защитит меня, ему до меня нет дела. Наместник — человек государственный, радеет лишь о благе страны.        — А мне показалось, вы близки? И разве не ты сотворила?.. — он даже подался вперед. Да уж, каким бы хитрым чиновником ни стал мой брат, придворной тонкости ему все же недоставало. Я с удивлением поняла, что насквозь вижу его тревожное любопытство.        — Эта Дун, — с улыбкой отгородилась я вежеством. — Лишь несла на плечах императорскую волю. Мы все — лишь государственные слуги, и благо нашего императора для всех нас священно. Мы все близки меж собой, связанные одними стремлениями, разделяем одни цели.        — Отрадно слышать, — не знаю, понял ли он, что я не слишком изящно вешаю ему лапшу на уши, но выглядел раздосадованным. — Что ж, но хрупкой женщине, должно быть, непросто в этом змеином клубке без заботы и защиты…        — Баймин даже не заклинатель и к тому же от двора много дальше, чем небо от земли. Какую же защиту он предлагает?        Яо Баймин показательно вздохнул.        — Сяомин права. И вновь удручающе вежлива с этим Яо. Что ж, этот Яо надеется, хотя бы его недостойный бесталанный сын сможет скрасить для Сяомин унылую службу. Пусть даже и станет учеником другого мастера.        На том мы и расстались, рассыпавшись в ничего не значащих вежливых прощаниях.        Встреча оставила тягостное и тревожное впечатление. Потом расторопный евнух проводил Яо Баймина обратно в Павильон Радости, а Яо Фэйянь остался со мной, в компании еще одного скопца.        — Идем, — я отставила нетронутый чай и поднялась. — Представлю тебя твоему мастеру.        Мальчишка вскочил как ошпаренный, неловко закланялся.        — Этот Яо благодарит тетуш… то есть, госпожу Дун! Прямо сейчас пойдем?        — У меня не так много времени, так что поторопись.        И он действительно торопился, легко подстроился под мой широкий шаг. Евнух семенил в отдалении, украдкой утирая пот.        В той части сада, что примыкала к бывшим павильонам старших супруг (ныне наполовину пустых), загодя предупрежденная посланной с утра запиской, нас ждала в очередной чайной беседке Цинь Ваньюэ. Компанию ей составляли три служанки и Цинь Ваньжун, обмахивающаяся круглым веером с цветами белой акации по черному с золотом полотну.        Сестры были одеты одинаково, в золотые ханьфу своего ордена, расшитые камелиями и яшмой.        Я приветствовала их первой.        — Госпожа Цинь, госпожа Цинь.        — Что стало с «сестрицами», А-Мин? — весело удивилась Ваньжун. — Или этот юноша не так уж чист и благороден и тебе неловко просить А-Юэ за него?        — Я едва его знаю, сестрица А-Жун, — призналась я, возвращая неформальный тон. — Но все же позвольте представить вам Яо Фэйяня, по крови он мой племянник, — к сожалению. Но этого вслух я не сказала.        — Ну что за чудо, племянник самой великой А-Мин! — рассмеялась Ваньжун. — А-Юэ, только взгляни, он же похож на нее как две капли воды!        — Так и есть, — лукаво сощурилась Ваньюэ. — Но прежде, чем взять его в ученики, я должна оценить потенциал его будущего ядра, оно ведь еще не сформировано?..        Яо Фэйянь стоял ни жив, ни мертв, отчаянно полыхая ушами. Бедняга, наверное, за всю жизнь не видел столько золота и красивых женщин, сколько за последние сутки.        Впрочем, ничего ответить он не успел.        Волна незнакомой, но с тем до гуев узнаваемой ци шарахнула по мне так, что волосы на руках стали дыбом. Цинь Ваньжун пошатнулась и схватилась за грудь, Ваньюэ побледнела.        А потом изогнутая крыльями крыша Благоухающего Павильона, которую отсюда было едва видать за цветущими деревьями, взлетела на воздух, как настоящая птица.