Пташка

Они были школьниками, неугомонными и язвительными, обожающими дух свободы и сладкое с верхних полок. Дотторе закатывал несколько скандалов от новости, что его добровольно-принудительно отправляют в любимую деревню. Это было легальной пыткой — так издеваться над сыном. Не то чтобы дали выбрать, потому ровно с первым днём лета мальчишка стоял на перроне и, не стесняясь в выражениях по дороге, проклинал всё от палящего солнца до старой бабки — какого чёрта карга ещё жива. Все слова застыли в глотке, когда экзотического цвета глаза наткнулись на фигуру юноши примерно его возраста. Тот будто бы почувствовал его взгляд, разогнулся, потирая свободной рукой спину и широко улыбнулся, рукой помахал приветливо. — Я тебя раньше здесь не видел, — Дотторе не мог и рта раскрыть, лишь моргал особенно часто, пытаясь осознать себя в пространстве, — только приехал? Незнакомец заметил рюкзак и большую сумку в бледных руках, продолжая мягко улыбаться в ожидании ответа. — Да, вроде того, — вздохнул поглубже, неловко поправляя пальцами манжет рубашки. Он выглядел, должно быть, так нелепо в школьной форме на фоне плодоносящих яблонь. Белизна волос прикрывала рубцеватые щёки, но, похоже, не до конца. — Кто это тебя так? — мальчишка указывает пальцем на собственные скулы и выглядит по истине опечаленным, будто это произошло не с незнакомцем, а с кем-то глубоко близким. — Неудачный эксперимент, — по-глупости совершенно честно сознался, только после прикусил язык, опуская голову ниже, явственно ощущая, как горят уши. — Ой, да, а ты что, работаешь уже? — юноша с чернильной косой до самого копчика подошёл к забору в плотную, уложил тонкие руки на ограду и с любопытством продолжил рассматривать Дотторе, который от обилия внимания мог лишь немо рот открывать. Отделался мотанием головы под тихие смешки. — Нет, просто мои родители учёные, и в лаборатории... — Произошёл несчастный случай? — охотно подсказывает собеседник, чумазый в растянутой футболке, но такой прелестный в своей природной грациозности. — Да-да, — Дотторе кивает несколько раз для верности и старается скрыться весь под пушащимися волосами, ведь краснеют уже не только уши. — Не расстраивайся, — юноша протягивает ладонь и треплет непослушные вихры, приободряет так легко, по-деревенски, от того сердце щемит, — ты и так очень красивый! Дотторе дёргается, вздрагивает, чувствуя, как расползаются мурашки по телу. Никто не говорил ему подобного кроме матери. Оскорбляли — да, от всей души. Но комплиментов скромный мальчик-альбинос не слышал аккурат после аварии. Алое заливает тело под завязку, румянец у него пятнами: на шее, бёдрах. Выглядит почти, как болезнь, но нового знакомого не смущает даже это. — Ты вещи закинь к себе и ай да к нам на чай? — он улыбается обольстительно, пьяняще, солнце играется в его волосах, поглаживает щёки шальной ветер с речки. Нет ответа кроме согласия. Едва ли помнит, как дошёл до новенького домика на окраине, поздоровался, как полагается ответил на десяток рядовых вопросов, переодеваясь в спешке во что-нибудь более простецкое. Одежда с дороги упала в старческие руки и мигом отправилась в стирку без обсуждения. Не любила его родня этот злосчастный выбор. Поэтому Дотторе всегда соглашался, кивал, покорно голову склоняя, и делал строго по-своему, обожая показывать длинный язык, охочий до острот. Так и не представившийся юноша жил в стройной избе. Старая — видно по архитектуре, но облюбованная. Старинная печка дымила, чёрная коса металась из угла в угол, удивительно — по шагам узнал, вслух поприветствовал, оборачиваясь на мгновение. — Я Панталоне, а тебя как? — Дотторе, Иль Дотторе — соприкоснулись руки в мимолётном рукопожатии. Альбинос вздрогнул от силы, хранящейся в поджаром теле. Ласково обозвал про себя: «Лоне». — Ты садись, я сейчас накрою, — мальчишка продолжил беготню по сколоченным доскам, то и дело залезал в огонь, подкидывал дров к тлеющим углям. — Почему этим ты занимаешься? — А кто ещё? Дедушка уже старый, а сестра не доросла. Я вас познакомлю, — Дотторе послушно присел, всё порывался встать, но был уверенно остановлен на корню. Панталоне ловко расставлял тарелки, исписанные и обожженные. Гжель. Всё у них было как положено — горячий суп и жаркое, свежий хлеб посреди стола, накрытого кружевной скатертью. По вязке видно — ручная работа. И слетел вопрос с губ, черноглазый юноша зарумянился от тёплых слов и честно признался, что то его работа. Получил вдвое больше хвалебных выражений, будущий доктор продолжил бы, если бы не топот маленьких ножек. Девчонка только вернулась от подруг, одной ногой старший брат пододвигал табуретку, чтобы умыть необычайно вертлявое создание. Дотторе прикусил язык — ведь и это Лоне сам смастерил. Сестричка все уши проела новостями, Панталоне на удивление мог выуживать из потока важную информацию, умудрялся даже спрашивать, уточнять. Их молчаливый гость забился в угол, с откровенным интересом наблюдая из укрытия, очерчивал взглядом стройные изгибы тела, покрасневшие от жара печи щёки, остроту выступающих ключиц. Не долго был он в тишине, девица заметила новое лицо в их немногочисленной компании и теперь от неё было не отделаться, не сбежишь даже. Дотторе с отупелым выражением лица, с него невольно Лоне посмеивался, прикрывая рот рукой, но под обиженные глазки удалился на верх — будить дедушку к обеду; отвечал невпопад, но ребёнку всё было нипочём, интерес побеждал. Спрашивала и про шрамы, и про учёбу в большом городе. Самый старший из семейства перехватил их на разговоре про оценки. Школьник вполголоса, совершенно невинно рассказывал, что он круглый отличник и вот, совсем недавно, выиграл несколько конкурсов по знанию биологии и химии. — Я же говорил, по нему прямо видно! — Панталоне смеялся звонко, соловьиный голос переливался драгоценным жемчугом. Дедушка, держа внука под локоть, опираясь на молодое тело, медленно спускался и увещевал не смущать юношу смехом. — Разумеется, родители же учёные, — улыбка у них одна на двоих. Крючковатые пальцы поглаживают седую бородку. — А ты пример не бери, у тебя и так глаза плохие. — Да-да, весь в мать, — его уже не расстроить, усаживает старшего в голову стола, а сам по правую руку. Дотторе подкладывает несколько подушек, чтобы посадить и свою юную собеседницу, что не прекратила болтать даже за едой. Расспросили всё, что вообще можно было, когда давали пару минут отдыха, альбинос нахваливал стряпню. Панталоне краснел стыдливо, глаза в скатерть опускал и отмахивался, теребя косу. Дедушка под боком подшучивал, указывал на свою позицию чуть подрагивающим в треморе пальцем. Сестрица подхватывала своим детским голоском, чем только больше всех смешила. Не обижалась, наоборот заливалась громче всех, держась за набитый живот. После еды старец отправился на покой за чтение, младшенькую сплавили в песочницу, а вот Лоне оказался вполне свободным. В саду трудились взрослые парни и мужчины — старые знакомые отца, которые приходили помогать, чтобы совсем не загнать единственного наследника. По голове трепали, хвалили его косу. И правда в мать — улыбались искренней добротой. Дотторе жал шершавые ладони, подставлял щёки под взгляды, отвечал прямо. Такое интересное изменение — думалось юноше позади него. Оказалось, Панталоне на год старше, уже сдал экзамены. Говорил — легко, что уж такому гению не составит труда написать на высший балл. Этого от плода учёных умов ждали все, от того тему быстрее уводил. Загорелые под солнцем руки вели его тропами, лесами. Босиком к обрыву. Боги, а как он пел — ясным солнцем. Откликались деревья, птицы вторили его складным словам. Кружился среди высоких папоротников, указывал в чащу, обещал к осени по грибы сходить. Рука об руку, боялись пальцы расцепить — потерять новообретённого друга. В сердцах разыгрывалась страсть, припекало свыше, макушки у обоих уже горячие, но разве им было до этого дело? Захватывало дух — Дотторе растерял все слова, распахнутыми глазами смотря на вышки сосен. Панталоне рядом, садится и ноги свешивает, уговаривает так же сделать, и ведь его слушают. Как в трансе, страх сотрясал внутренности, но он опускался и обеспокоенно за запястье хватал, будто и в правду боялся, что камни рассыплются под лёгкими телами двоих. Он декламировал стихи, плясал под мерные хлопки и был так естественно прекрасен, расправляя руки, что крылья, подставлялся солнцу на растерзание, водил лесами, рассказывая бесчисленное обилие историй. Его собеседник, белее снега, хрипел заспанным медведем — тихонько вставлял особенности растений, что встречались по дороге. А его слушали, смотрели такими глазами горящими — неподдельный интерес. Они влюблялись неспешным расцветанием цветков. Дотторе помогал в огороде, спины не разгибал, лишь бы получить пару лаконичных, но таких ласковых слов, объятий на прощание. Ели за общим столом, умывались из оставленной на крыльце бутылки — Панталоне приделал небольшой кран. Он вообще всё умел, если сильно попросить, то может и ракету из подручных средств соорудить. Шил по вечерам сестре кукол, вздыхал тихо — денег едва ли хватало на одежду. И та в заплатках, дранным свитером дорожил, распускал по ниткам и вязал по новой, по добрым людям ткани собирал, работал где только платили пару копеек и всё равно таскался ночами на дискотеки с новым другом. Шутили за банкой пива о девчонках, а танцевать оба не ходили. Хотя Лоне был в цене — красив, умел, грех, что беден, да и то юные души прощали за нежность улыбки, изгибы тела. Всем отказывал, пальцы украдкой с Дотторе переплетал, шептал на ухо очередную шутку, смеялись в унисон и жались друг к другу на инстинктах. К коже липла дорожная пыль. Снова он босиком, в лёгких штанах, свободной футболке, трепетавшей по ветру, напевает что-то военное, идёт, что танцует. Плавно так, распадаясь на капельки живительной влаги, и глаза прикрывает в блаженстве, вслушивается в чужой голос, тихий, низкий, ломающийся. Они шли пешком в соседнюю деревню, за спиной у Дотторе рюкзак, у Панталоне приятная пустота. Его приспособленность поражала — воду пьёт из ключей, собирает ягоды в ладошки, угощает спутника и вдаль глядит. Забыли компас, юноша отмахивался, говорил — если дорога есть, значит куда-то приведёт. И ведь не ошибся, чёрт его дери. Усмехался сладострастно, стоило крышам показаться, в бок подпихивал, подтрунивал победно. А солнце к зениту клонило, путник белокурый от него морщился, в третий слой кремом мазался. Опасно всё же. Люди узнавали Панталоне везде, каждому ребёнку он что-то из игрушек мастерил, мужикам помогал в строительстве, а женщины учили ещё совсем мелкого на пальцах кружево плести, ткани латать, на станках работать. На все руки — жених. Да только глаза от девиц уводил к Дотторе, засматривался, губы кусал, но стоило взглядам столкнуться, как улыбался невинно, подзывал к себе и уводил, за руку держа. Все покупки сделаны, посильная помощь оказана и с благим закатом двое парней ступают обратной дорогой. Шумят леса предзнаменованием, уставшие и спаренные, едва завидев речку, принимают вполне определённое решение. Чистая одежда была у одного младшего, по-быстрому обсудив этот вопрос, было решено купаться голышом, а после разделить на них двоих — рубашка доходила до колен Лоне, что был немногим ниже, а штаны останутся при Дотторе. Тряпьё летело на землю, обнажалась кожа неравномерного загара. Засматривался мальчишка, не мог глаз отвести от пары родинок под лопаткой, тонкого белёсого шрама у копчика — у него была очень забавная история, которая невольно селила улыбку на розоватых губах в мелких ранках. И то, что было немногим ниже подрумянивало щёки. В Панталоне не было смущения, он уже слетал с пригорка бомбочкой в речку. Смеялся колокольчиками, коса ужом вилась по водной глади, струи стекали по щекам, всё к себе звал запозднившегося. Дотторе вихрем окунулся подле, всплыл, встряхивая мокрыми волосами, жадно хватая ртом воздух. Вода была чуть мутная на их радость, только если подносить руку к поверхности проглядывались очертания. Юноша волосы распускал, щипал ноги под водой под испуганные восклики, обнимал русалом со спины, утягивал под воду, манил всё дальше по течению. Там чище — говорил, отказы не принимал, увлекая плыть вместе с ним. Альбинос рассматривал ветки многолетних дубов, закрывающие их от палящего солнца, вилял ногами, помогая Панталоне уносить пару к озеру. Оно почти горное, от того просматривается всё кристально. Какой кошмар — думалось Дотторе. Он прикрывал глаза, наслаждался журчанием и мягкими движениями тела под ним. И в правду, как рыба: наизусть каждый камушек знает, обводит, сливается со стихией. Плескались, смеялись, забывали стесняться обнажённых тел. Впервые соприкоснулись губами. Холодные, мокрые, плечи покрывались мурашками от ветров, целовались, боясь расцепить морские узлы пальцев. Смотрели друг на друга не моргая, перепуганные собственной смелостью. Дотторе не хотел отпускать его одного за одеждой, Панталоне впервые на его памяти взвился, стройный голос сорвался до крика — в уголках глаз сожаление. Он боялся, просил времени подумать. Пусть собеседник губы поджимал, взгляд в землю опускал, но разрешение дал — лишь рукой слегка махнул. Трава щекотала голые ноги, он послушно ждал, обнимая сам себя от холода, смотрел в сторону, где меж деревьев затерялся его друг. Друг ли? Касался побелевших губ, вспоминал невольно робкое соприкосновение, сладость, привкус мёда на чужом языке. Глаза у Лона покрасневшие, припухшие, руки подрагивают, острые плечи сутулятся под сползающей на одну сторону футболкой. Всё равно одел — мысль проскакивает мимолётно, а мальчишка опускается на колени около, рюкзак к дереву прислоняет, голову к груди и руки так складывает — вылитый мученик на покаянии. — Мы, — голос ломается, на тон выше обычно. Истерика душит за горло, но от попытки объятий отказывается, собирается сам, едва не ломая костяшки — так хрустят. — Мы могли бы попробовать, — произнёс, как приговор, выдохнул так, что тело осунулось ещё больше. Белёсая ткань липла к коже, очерчивала контур мышц. Дотторе не осознавал себя, когда заваливал друга парня в траву, целовал лихорадочно, сжимал то, что так давно хотелось. — Хватит! Оденься! — Панталоне отталкивал его испуганно, шмыгал носом, отползая подальше, и смотрел в одну точку — окрепшее возбуждение. Вспыхивал алым, закрывал насильно глаза руками, отказываясь отвечать на вопросы и вообще что-либо делать, пока возлюбленный не сделает что-нибудь с этим. — Ну, слушай, я могу, конечно, сделать, но боюсь это смутит тебя ещё больше, — Дотторе замялся, почёсывая зарождающуюся щетину на подбородке. — Нет, не смей! — несчастный поворачивается спиной, готовый уже и уши закрыть, но доносится лишь хохот. — Определитесь, госпожа, — язвит откровенно, ухмылку тянет во все тридцать два. Привыкший уже, перестал так стесняться самого себя, скрывать кожу и следы несчастного случая. Приятно было, когда тонкие пальцы касались шрамов без капли отвращения, гладили, а в глазах грусть — уже не спрашивает были ли больно, лишь головой покачивает на птичий манер. — Н-не здесь, — Лоне сглатывает шумно, и хорошо, что он не смотрит — Дотторе животно облизывается. Скрипит ткань натягиваемой одежды. Он поднимается на обе ноги, по-джентельменски подаёт ладонь и прижимает воплощение страсти к груди. Боги, как он был влюблён. Кончики пальцев покалывало, мокрые спутанные пряди неохотно проходили по рукам. Их обладатель жёг выступающие ключицы горячим дыханием, тёрся щекой о холодную кожу, намертво прилип, не желая шевелиться ближайшую вечность. — Я тебя люблю, — легко и сложно, замирают два сердца, спирает воздух в лёгких. — Я тоже, — Панталоне собирает крупицы оставшейся смелости, чтобы выдать два связных слова. На предложение его не хватит, да похоже никому оно и не нужно. Не найдётся эпитетов, чтобы описать сплетение гормонов. По глазам Дотторе видно, как ему чешется поумничать, а всё же хватает мозгов сдерживать порывы. Все, за исключением тех, которые отвечают за похоть — шаловливые ручонки оглаживают талию, жалкие десятки сантиметров и беззащитного вобьют в дерево, подхватывая под бёдра. Бугорок на ширинке намекает на глубину возможностей. — Себя любишь? — посмеивается, уводя ладони то верх, то вниз, сжимая хлипкие рёбра, пересчитывая позвонки. Наслаждается чужой доступностью, данным немым разрешением. Ведь Панталоне краснеет, извивается, губы поджимает в тонкую полоску, но и не думает протестовать, только покрепче ноги сводит, то и дело оправляя прилипшую ткань. — Тебя, идиота кусок! — злость искрится фейерверками в черни глаз, Дотторе откровенно любуется им, чмокая в раскрытый в возмущении рот, уводя в череду мокроватых поцелуев. Дуб вздрагивает ветвями вместе с Лоне, коего вбивают в рельефную кору. Глаза распахнутые — удивление перемешалось с осознанием и жутким стыдом перед происходящим. — Говоришь, что любишь и обижаешь, — жжёт получше йода на открытую рану, приникает к открытой шее, переходя на оголённое плечо, смахивает ткань, как надоедливую муху и сладко причмокивает, облизываясь с возможности и даже того не скрывая. — А ты обиделся? — диалог едва строится, голос подрагивает. — До глубины души, — Дотторе хмыкает, ухмыляется по-звериному на свежую кровь и всё же беспрекословно слушается, стоит испугу выступить потом на чужом лице — отпускает без вопросов, извиняется вполголоса, голову вниз опускает, позволяя отойти от шока и погладить себя по непокорным в отличии от хозяина вихрам. — Дома, ночью, — Панталоне размеренно дышит, помогая надеть рюкзак на голые плечи. Искренне старается не засматриваться на подтянутый живот, а руки тянутся будто бы сами собой, очерчивают кубики пресса. — На чердаке есть раскладушка. Юному дарованию учёных хватает извилин не развивать эту тему дальше — перехватывает ладонь, переплетает пальцы и утягивает вдоль речки, так талантливо заливает, лучше любых водопадов, про лесную живность моментально находятся интересные факты, лишь бы отвлечь. Лоне ведёт его цветочным полями, уговаривает собрать букет домой, а Дотторе неумело плетёт венки, не угадывает с размером, так что творение сползает на тонкие брови. Юноша смеётся, улыбается ясным солнцем и помогает поправить, чтобы донести до деревни. Притихшие змеи греются в тепле лучей, мыши разбегаются от топота двоих, пыльные дороги длинные, знакомые машут с трактора. «Адская машина» — шепчет альбинос в самое ухо, получая лишь толчок в бок и наставление поздороваться. Послушный мальчик не смеет ослушаться. В его волосах выпавшие цветы, по телу высохший белый хлопок, ветер ласкает облюбованное природой дитя. Деревья покачиваются в такт танцу, аплодируют, а Дотторе впервые находит в себе смелость не только любоваться, задержав дыхание. Поддерживает, поднимает к самому светилу. Смех заряжает, лучший в биологии по школе показывает на ладони большого жука с переливающимися крыльями. Панталоне наклоняется, заправляя волосы за уши, и с таким любопытством глядит, что рассказчик путается в показаниях, испуганно вздрагивает, когда живность приходит в себя и решает лететь по своим жучьим делам. И снова он улыбается, хвалит непомерно много, по голове треплет, жмурясь так забавно — до морщинок у переносицы. Любит самым сердцем, что обезумевшей птицей трепещет, закрытое наглухо под клеткой ребёр. Все военные песни перебрали, пока добрались. Обеспокоенный дедушка ждёт на пороге, девчушка на ступенях вслух читает детскую сказку, пока получается исключительно по слогам, но сколько старания в выверенной речи. Их ругают, тянут за ухо Панталоне, который шипит тихонько. Упрёки смущённые своей добротой — всё равно кормят досыта и разрешают альбиносу вновь переночевать тело к телу с новым другом. Спальных мест не хватало, на печке строго дедушка и иногда мелкая, а на верху двое парней. Там была старенькая кровать и раскладывающийся диван, но Лоне копошился по барахлу и кивал на раскладную лестницу выше. — А почему не здесь? — Дотторе кашляет от количества пыли и неспешно забирается на четвереньках. — У дедушки очень хороший слух. Там есть всё необходимое. Я ухожу туда, когда мне нужно побыть одному, — Панталоне ступает следом, грохает дверцей, оставляя их в полутьме. От волшебства спичек загораются свечи. Чтобы мало-мальски проветрить комнатушку они открывают окно и машут руками, хотя Дотторе убеждает, что по всем законам физики это не работает. Деревенский парень ничего и слышать не хочет. «Всю жизнь работало», — сказал, как отрезал. Тело под ладонями выгибается, ведёт в пьянстве, кожа пропиталась полевыми цветами, терпким чаем. Лоне оборачивается, прослеживает за взглядом и глубоко вздыхает, подставляя щёки ночному ветру. Дотторе деликатен с ним, раскладушка жалобно скрипит под весом двоих. Панталоне на чужих коленях, подставляет грудь под прохладные прикосновения, жмурится, когда скручивают ещё мягкие соски, прижимается ближе, находя опору в размахе плеч. Строгий список — сначала избавиться от одежды, уложить его на простыню, такого изнеженно расцелованного, после выдавить немного лубриканта на пальцы и быть аккуратным. Любящим. Альбинос никогда не оступался принципами. Гладит впалый живот, улыбка тёплая липнет к губам — Панталоне придерживает пальцами футболку у основания шеи, глядит из-под покрывала ресниц подёрнутыми дымкой глазами, дышит глубоко только ртом, выброшенной на берег рыбой воздух глотает, разводит оголённые бёдра пошире. Доверяет. Кивает смиренно, что готов, что выдержит. Последнее касание губы в губы. Дотторе снимает бельё, оставаясь сам в чём пришёл, целует у тазобедренных косточек, поглаживает, успокаивая, пока холодная жидкость касается промежности, постепенно распределяется по сжатому колечку мышц, расслабляет. — Не бойся главное, — пальцы переплетает одной рукой. Мальчишка под ним кивает несколько раз для верности, дышит под счёт в собственной голове, глаза в глаза смотрит, не отрывается. Младший уделяет особое внимание чужому возбуждению — поглаживает головку, спускается на основание и целует, даже не морщась от мускусного аромата. Панталоне ведёт, он зажимает Дотторе меж своих бёдер, едва ли не душит, а тому нравится, губы облизывает и снова приникает, проведя языком по всей длине, слыша первые вскрики и постанывания. По привычке рот ладонью закрывает, а вторая в оковах успокоения. Едва ли сейчас отпустят. Юноша с завядшими цветами в волосах не сразу понимает, что внутрь него давно вошли. Пока лишь одним пальцем, партнёр не торопится, продолжая ублажать ртом, только бы забылся в его ласках и расслабил мышцы так, как ему нужно. Лоне поддаётся, тело подрагивает в предвкушении, перед глазами низкий потолок чердака, а в ушах только мокрые звуки и шелест листьев за открытым окном. Сквозняк рассыпает мурашки по коже, они оба поёживаются, прижимаясь потной кожей к друг другу, забывая постесняться наготы. Дотторе вводит уже пару, разрабатывает неспешно и гладит снизу кольцом сцепленных пальцев. С чужих губ льётся симфония его имени и тихих вздохов. Дыхание совсем сбилось, ноготки впиваются в плечо, призывая сбавить темпы, позволить передышку, никогда не угадаешь послушается ли мальчишка, ухмыляющийся столь похотливо, ускоряющий темп руки на члене до невозможного, но сжимая так, чтобы не мог кончить. Панталоне проклинал его от всей души на чём свет стоит и следом просил, то остановиться, то продолжить. Морщился от дискомфорта в заднице. Не было в этом совершенно ничего приятного, но Дотторе уговаривал, что это нормально, просто первый раз и нужно привыкнуть. Ему верили и от того ответственность грузом тянула вниз, но младший продолжал, зацеловывая до припухлости губ, расчертил рёбра засосами, искусал бусинки сосков до всхлипов. Таких сладостных, молящих. Три, затем четыре, Лоне метался, едва не плакал от переполненности, нещадно царапал спину, пусть у него была всего одна свободная рука. Та справлялась совершенно замечательно. На него по-змеиному шипели сверху, но продолжали гладить со всей нежностью, что только была в рубцеватых ладонях. — Дыши главное, — снимал штаны вместе бельём, разгонял смазку по всей длине, смотрел игриво, облизывался на добычу, пока растягивал латекс на пальцах. Панталоне взглотнул, приподнимаясь на локтях и боясь оторвать глаз от представившегося зрелища. Дышать и правда было важно, ведь стоило приставить ко входу головку, Лоне явственно почувствовал, что задыхается, запротестовал, извиваясь в цепких клешнях. — Не вертись, я же не собираюсь тебя убивать, ну в самом деле, — Дотторе старался сохранять трезвую голову, баюкал перепуганного, как мог, прикусывая губы от собственного возбуждения. Но не смел, да и партнёр сжимался от ужаса так, что попытайся он — только навредил бы. — По ощущениям собираешься! — Панталоне старался успокоить себя сам, но стоило вернуться ощущениям, как он отчаянно мотал головой и жмурился до искр в глазах. — В первый раз всегда страшно, но ты же мне веришь? — всхлипнули в ответ, но прошептали тихо стальное «верю». — Посмотри на меня. И он смотрел, моргал часто — слезились сильно, подрагивал от прохлады в крохотной комнатушке, старался дышать ровнее. Хотел приятно сделать, знал, что подставится даже если кровь, даже если боль. Ведь его Дотторе будет хорошо, он будет улыбаться и хвалить его. Дарование знаний прочло что-то в черни зрачков, вздохнуло тяжело, зрительного контакта не разрывая. Он заставлял намертво в себя вцепиться — дери, сказал, хоть в мясо. И не смей взгляд уводить. Входил медленно, слишком туго, слишком горячо. Слишком слишком. Ему бы кто помог, но нужно было Лоне беречь. Сцеловывал выступающие слёзы, говорил беспрерывно, хрипел ломающимся по юношеству голосом, а всё равно старался, щёки гладил — комплимент за комплиментом. Возлюбленный носом шмыгал пристыженно, в чужие губы слепым котёнком тыкался, старался лучше расслабиться. Стоило только попасть в нужную точку — Дотторе благословлял все прочтённые книги по анатомии. Теперь движения проходились под определённым углом, немного неудобно, но терпимо, ведь реакция нижнего стоило всех лавр мира — забился, задрожал, наконец его чудный голос был слышен. Забыл о сдержанности, маты мешались с мольбами о большем. Мышцы пульсировали, сжимались, стимулируя, так что приходилось сдерживаться, лишь бы продержаться лишний десяток секунд. Жалкие несколько минут. Но, боги, как он был прекрасен: мечущийся, с драгоценным именем на губах, выгибающийся потревоженной струной в дугу. За обилием чувств не заметил, что кончил практически сразу. Дотторе держался немногим дольше. Завалился сверху, не удосужившись выйти и снять презерватив. Переводил дыхание, чувствуя под ладонями жар любимого тела, вздымающуюся грудь. Не удержался и по инерции вновь скрутил соски. Панталоне застонал задушенно и скинул груз с себя. Упал бы он на пол, если бы не сцепка — невольно проехался по стенкам снова, ухмыльнулся открыто на череду скулежа и зажмуренные глаза. — Ну, — набрал в легкие побольше воздуха, слова не вязались меж собой, приходилось делать над собой усилие, — ещё раз? — Нет, боже, нет, — Лоне раскидывает руки на несчастной раскладушке. За его голосом не был так остро слышен скрип, но в ночной тишине то было сродни крикам. Стыд окатывал волнами, меж бедёр всё горело — Дотторе постарался от души, искусав его всего. Полнота внутри так и не прошла, он нахмурился до морщин меж бровей и чуть поерзал, стараясь прочувствовать точнее. — Не упоминай Господа всуе, — альбинос всё же соизволил покинуть расслабленное тело, меж умелых пальцев завязался латекс и был моментально спрятан в ящик стола, чтобы не вызывать отвращения у такого чистоплотного юноши, который бы в полночь пошёл пешком до мусорной свалки. Мог даже голым, всё лучше, чем знание, что где-то на его священной земле такая грязь обитает. Дотторе ни в счёт, он — облюбованная хозяином, исключение. — Да пошёл ты! — морщится и отмахивается, переворачиваясь демонстративно на другой бок, чтобы быть к парню спиной. — Ещё и материшься, а я всё дедушке расскажу, — ухмыляется откровенно, обнимая сзади, сцепляя руки у грязного живота и нарочно растирая вязкое по поджимающимся мышцам. Панталоне краснел моментально — жутко спешил вытереть все следы. Ещё немного и прямо сейчас пошёл бы отстирывать. Благо, его удалось убедить, что утро вечера мудренее. — Что переспал со мной на чердаке нашего дома? — язвит, цокая острым языком, но моментально замолкает стоит только холодным пальцам сомкнуться на члене. Вздрагивает, сминая в ладони и так сбившуюся простынь, сжимает запястье меж таких мягких бёдер, чем лишь больше разыгрывает чертёнка внутри Дотторе. — Ну нет, за это он из меня пугало сделает и в твоём же огороде поставит, — старательно делает свой голос идеально ровным, лучше прямых по линейке на геометрии, продолжает разыгрывать затянувшуюся комедию. — Хорошее будет из тебя пугало, — посмеивается через силу гаденько так, улыбку замученную первым разом тянет, — страшное. — Мне спасибо сказать или обидеться? — Дотторе чувствует, как затвердевает плоть, но категорически не хочет прерывать диалог, хотя движения не останавливает ни на секунду. Тягуче медлительные, выворачивающие душу наизнанку. — А сам как хочешь? — Панталоне едва-едва хватает на составление цельного предложения. Он гордится про себя сдержанности, прежде чем выскуливает сладкое имя в сжатый кулак. — Тебя хочу, — отвечает совершенно честно, кожу у плеча покусывает, никак не может насладиться вдоволь, боясь так, будто с рассветом Панталоне пропадёт прямо из его объятий. Дело молодое — на пожелтевших страницах старых учебников. Легко возбудить, легко заставить кончить. Хватает лишь быстрого темпа, контакта кожа к коже и пошлых слов обжигающим шёпотом прямо в ухо. Он вскрикивает, сжимается, наблюдает из-под пальцев, как Дотторе слизывает белёсое с собственных пальцев. Рука моментально опущена в постель и начисто обтёрта грубоватостью хлопка под нравоучения дрожащим шёпотом. А виновник только посмеивался, витиеватые прядки за уши заправлял, целовал в кончик носа, острые скулы, самые мягкие дарил ве́кам, чувствуя губами, как трепещут ресницы. — Спать давай, — Панталоне выдавал усталость, но на смене постельного настоял. Полетел в стирку целый комплект, ещё десяток минут младший боролся с пододеяльником, успел побыть привидением с его характерным «бу-у-у», вызывая лишь звонкий смех, ласкающий слух. Заснули мгновенно, стоило чугунным головам, опустевшим от мыслей, коснуться общей подушки. А пробуждение ждало так скоро — с рассветом, петухами и твёрдым режимом Лоне, не терпящим опозданий. Дотторе всегда до милого помятый по утрам, взъерошенный и злой на весь мир упрашивал сделать исключение на один единственный день и поваляться с ним. Но разве его кто-то послушался? Разумеется нет. Панталоне такой жестокий педант, когда что-то касалось его правил. Остальные пусть делают, что им будет угодно, но нарушать его график непозволительно. Из прядей вылетали сухоцветы на скрипучий пол, ночная рубашка задиралась до меток на неравномерно загорелой коже. Он такой нежно розовый под бельём — Дотторе смакует страсть кровавым заревом глаз. Юноша подбирает волосы в высокий хвост, из которого делает пучок, под страдальческие вздохи партнёра — так любил накручивать на пальцы, формируя забавные кудряшки. Лишили даже этого, альбинос протестует и остаётся в постели до самого завтрака. Лоне оттирает щёки от сажи, на кухонном столе красуется свежеиспеченный хлеб. Дотторе героически берёт на себя роль брата, отправляясь будить их младшенькую, а занятие то было не из лёгких. Скандалы — часть утра. Спустя несколько минут, смог всё же обменять время принцессы на листья — деньги. Улыбка старшего дарит излишнюю гордость. Работа в огороде, так что все руки по локоть в земле, стирка, уборка. Относительно недавний житель деревни почти привык, приспособился, руки обросли мозолями, подушечки пальцев покрывались грубой кожей. Но смотреть как это терпит Панталоне — невозможно. Грация царских кровей, изящность движений с шумом листвы, стрекотом птиц. Создание не их грязного мира. И всё же он был здесь, улыбался широко, искренне, кидался шутками, острил на поворотах речи, держа корзинку с чистым одной рукой. Как он был естественен в своей природной красоте — не находилось слов. Короткую вьющуюся прядку за ухо заправит, посмотрит осторожно, в плечо пихнёт непременно и снова разговор заведёт, рассказать что-нибудь попросит, спеть с ним в унисон — ты голоса не стесняйся, я подхвачу. Воровали яблоки с чужих садов, Панталоне скакал по забору кошкой, перекидывал в рубцеватые ладони самые спелые, а сам жевал на ходу. Обдирали малину с кустов, наедались до отвала так, что обедать вовсе не хотелось. Но не съесть супа — дедушкина обида до конца дня. А он так хорошо в шахматы играл, Дотторе не оторвать было. Былины на память пересказывал, стихи с юности — всё ловил пытливый ум. — Ты как, ходишь? — взглядом уже раздевает, а Лоне фыркает, нос задирает повыше, гарцует, а голос то всё равно мягкий, влюблённый. — Ходить — хожу, только вот с сиденьем некоторые трудности, — заворачивает от леса к дому, подгоняет альбиноса. Тучи сгущались, того гляди польёт. — Ну, это и исправить можно, — Дотторе ускоряет шаг, спеша следом, чтобы под локоток подхватить невестку уже в белом, так бы и под венец чудо его, пока не передумало и чернь глаз в одну сторону смотрит, оторваться боится. — Ты так исправляешь, после тебя разве что на выброс, — Панталоне хмурится, перехватывает корзинку покрепче, торопится сестру с улицы позвать. — Ну, не обижай! — не выглядит он хоть капельку обиженным, глаза ухмылкой искрятся. Лишь бы перехватить у занятого пару лишних прикосновений, робких поцелуев в тени яблонь. Гроза настигла их у порога. У Лоне открылось второе дыхание по сбору барахла со двора, главное ведь от любой помощи под страхом смерти отказывался, ещё немного и дверь бы заколотил, чтобы не получать лишних предложений. Успел, раскраснелся от спешки, влетая в дом. Громыхнуло, вздрогнула девица, прижалась к подвёрнутым штанам Дотторе, подставлялась под руки, ластилась. В том жесте любимый его узнавался. А он сам уже на кухне хозяйничал, разливал кипяток по фарфору. Чаёвничать под страшные истории никогда не было так приятно — усмехался альбинос, вновь и вновь обжигая язык. Рядом в кресле покачивался дедушка, продолжал рассказ, заканчивая, разумеется, моралью для подрастающего поколения. Ту часть можно и мимо ушей пропустить, главное глаз не отводить от тепла во взгляде Панталоне. Видно, как он любил их, покосившуюся избу, саму жизнь в её естестве. Дотторе. Не сочетающегося с привычным бытом, инородного, но тот укрывался шалью покойной бабушки и пах их домом, свежей выпечкой, самим Лоне. Грел пальцы об расписную чашку и смотрел только на него одного. Много ночей потеряно во времени, касания затерялись в памяти, остались лишь яркие вспышки слов, образов в объятиях хвойных лап. Прощаться всегда было тяжело, тот день въелся ядом под кожу, ведь он так честно клялся, оставляя вырванный лист из книги с адресом и тонкую серебряную цепочку без подвески. Так обещал, прижимал к груди и сердца бились о рёбра, отчаянно пытаясь достучаться до друг друга. Предупредить ли? Он не вернулся, Панталоне соврал бы, если сказал, что не ждал. Глаза поднимались к окну, смотрели на тропку, скрытую в тени яблок. Оттуда любовь в человечьем теле пришла к нему впервые. В выглаженной рубашке и строгих брюках. Чужой задорный смех тисками сжимал внутренности. То был простой летний роман — знал. Так говорили все, кому довелось услышать историю из первых уст. В этом нет ничего такого, нужно просто принять и отпустить. Почему тогда каждым летом он смотрел на зарастающую тропинку, а пальцы бесконечно теребили цепочку? Любовь живёт три года — Панталоне смеялся так остро, осколками. Прошло пять лет, он хоронил дедушку на кладбище подле леса. Место хорошее, под самым солнцем. Ему должно понравиться. Кусал губы в мясо и вновь заливался. Все давно ушли, красные глаза сестры спрятались в складках юбки матери, отец смотрел строго и клал свою тяжёлую ладонь на хрупкое плечо. Исхудал ты — говорил. Получал в ответ виноватую улыбку, руку стряхивали. Ему не хотелось больше касаний. Кидал камни в ту злосчастную речку и до срыва складного голоса кричал притихшим стволам, как он ненавидит этого подонка и лжеца. Мерзавца, оставившего ему несуществующий адрес и не вернувшегося. Но тосковать всю жизнь Панталоне не мог. Его плечи расправились, губы забыли улыбки до ямочек на щеках, теперь это лишь данность вежливости, этикету. Так было нужно. Он не искал, нет, даже не желал ничего слышать о похожих людях с глубокими рубцами на щеках. Работа была хороша, родители могли им гордиться, вклады окупались и было непомерное множество украшений, одежд. Больше он не перекраивал старые свитера по десятке раз, чтобы послужили ещё хоть сезон. И банкир был рад покупать золотые дома для своей семьи. Тому, что от неё осталось. Рад делить постель со множеством любовников, в которых забывался, не назвать сейчас даже имён. Были и друзья, старые и новые, лживые и искренние. Только вот им не был он. Зациклившийся намертво на одном образе, так широко шагал вперёд, не боялся потерять всего в один момент. Не терял. От того лишь сильнее злился, осознавая свою действительную цель — смерть. Но Панталоне не смел, у него было слишком много дел. Специалист был уверен, что любовь спасёт, заставил в это уверовать и своего пациента. Банкир старался смотреть на красивых, талантливых. Тех, кого всем хотелось завоевать, получить хотя бы один мимолётный взгляд. В Лоне они не вызывали ничего. Похоть — да, была. Базовое удовлетворение потребностей. А в груди всё ощутимее свистело. Пулевое на поражение — хмыкал, укладывая букет на скромную могилу. Пачкал дорогие брюки в грязи заросшего кладбища. Деревня медленно загибалась, здесь остались сплошные маргинальные личности, которых медленно доедала природа. Панталоне умирал вместе с любимым местом. Он мог сделать вид, что нашёл средство, глушил работой, собственными успехами, общением с семьёй и радостью на их лицах, но сестрёнка подходила после и обнимала со слезами в глазах. Блестел жемчуг в знакомой черни зрачков. Она не знала всей картины, никто не собирался посвящать её, но понимала что-то для себя, чувствовала острее остальных. Шёпотом просила не уходить, не оставлять их. И худшим было, что не в деньгах дело. Счета могли обеспечить безбедную жизнь её детям и при желании даже внукам. Ей нужен был её любимый старший брат — мастер на все руки, завидный жених. Так и не женившийся. Жизнь любила трагичные судьбы и глупые шутки. Панталоне опирался о спинку кресла, потирая переносицу, очки на тонкой серебряной цепочке висели на груди. Заходил к нему незнакомец без стука и рот уже открывался, чтобы высказать где место наглеца, но все слова застряли в глотке. У массивной дубовой двери, держась за ручку, стоял альбинос с вихрами волос. Он опускал маску и осторожно улыбался ему, обнажая заострённые клыки. То был гениальный доктор Иль Дотторе с неушедшей хрипотой в голосе. — Я искал тебя семь лет, потому что ошибся в цифре собственного дома, — то, как он боялся подойти, поддерживать зрительный контакт слишком долго, говорило о многом. — И не написал номер квартиры, — Панталоне усмехается так обречённо, смотря в алое зарево глаз. В них расцветали ландыши, расходилась водой многолетняя мерзлота. — Ты такая тварь. — Я знаю, — он опускает голову в этом привычном покорном жесте, какого не исполнял с момента расставания, научась показывать лишь клыки. — Все мои патенты уже на твоём счёту. — Планируешь заслужить прощение так легко? — язык проходится по пересушенным губам, в ушах звоном биение сердца, дохлые бабочки бьются о стенки, погибают на месте. — Не смею и надеяться, господин Регратор, — снова нежность в его тоне. Взгляд цепляется за отблески цепочки, скользит немногим выше, замирает на глазах блестящих. Панталоне поднимает голову вверх, не смея так прямо показать слабость, сутулятся плечи, маленьким мальчиком сжимается в комок, отчаянно пытаясь защитить себя и выстроенный мир. Он кричит, долго и много, пока голос не оставит его. Лежат на дорогом ковру сломанные шкафы. Сколько же силы было в с виду таком хрупком создании. Драгоценные бумаги разлетелись птицами — бесполезные. Не нужны были ни деньги, ни украшения и обретённые богатства. Дотторе. Ведь его ждал озябший мальчишка на крыльце старого дома. Но он не дождался и Панталоне, знаменитому банкиру, не была нужна старая любовь. То был простой летний роман. Мужчина в его кабинете опускался на колени и медленно сортировал документы. Он ничего в этом не смыслил, постоянно ошибался, но не смел просить помощи. Лишь сталкивался с холодом лакированных туфель, которые норовили сломать ему пальцы. Хирург был готов подставить руки, никто не собирался на них наступать до заветного хруста. Поднять одному шкаф было не по силам, а Панталоне застыл статуей посреди и перестал реагировать на что либо. Пришлось позвать пару служащих, глаз от пола не поднимали, лишь пыхтели усердно, на счёт три наваливаясь. Смогли всё же. Только один подошёл вплотную, шепнул едва слышно: «Он чай любит. Мятный». Дотторе помнил. Кипяток обжигал кожу, осколки звенели под ногами. Он снимал халат с неосторожной фразой: — Я постираю. За глупую ошибку в речи последовала звонкая пощёчина. По глазам видно — убить хотел. Не смел приблизиться из-за смертной покорности. Дотторе стерпел даже это, лишь тихо убрал всё, что осталось от дорогого фарфора. И принёс снова, подал точно так же. Стоял смиренным мучением с огромным пятном на идеально выглаженной рубашке, в строгих брюках, немного великоватых. — Я тебя люблю, — Лоне не ответил, только спустя несколько часов извинился за самодурство шёпотом. И согласился попробовать вновь, обещая закопать заживо при первой ошибке. Их не последовало. Подойдя ближе банкир смог понять, почему руки хирурга всегда были сцеплены за спиной на протяжении стольких разговоров — они тряслись. Весь он содрогался, а всё равно стоял и поджимал бледные губы. Тремор — гибель для его профессии. Дотторе поставил на кон всё, что имел. Ему не было жаль. Ушли годы, чтобы Панталоне смог позволить обнять себя, прикоснуться, поверить в чужие слова. Но теперь в его постели кучерявый докторишка с несносными шутками на губах. Тот, кому можно было улыбаться до ямочек на щеках. Он позволял тискать себя за щёки, говорил прямо так и чмокал подставленные в дождливые дни губы. — Я люблю тебя ещё сильнее, чем вчера, — и эта фраза повторялась изо дня в день бессчетное количество раз, была такой ужасающе правдивой. Лоне смеялся бархатно в ответ и тянул за длинный нос. Он верил.