Часть 3. Мандрагора.
4 октября 2022 г., 21:37
3 октября 2022 г.
Всё было обдуманно как следует. Олаф давно решился, взвесил все последствия, поспрашивал всех людей, которые что-то об этом знали, по сто раз проговорил «Отче наш», пока молитва не начала отскакивать от зубов на совершенно бессознательном уровне, прошерстил все окрестности на предмет нужного места, украл в городе всё необходимое. Но сердце почему-то всё равно парализует страх. Он впивается в тело тонкими ядовитыми иглами, заражает тревогой всё тело, отравляет разум. Но повернуть сейчас, когда столько всего было сделано для подготовки? Нет, это безумие. Если он не сделает этого сегодня, то следующей полной луны придётся ждать целый месяц, пока небо снова не подчинится огромному бледно-жёлтому глазу ночи. А за месяц может многое произойти. Айнару стало сегодня хуже. Он ничего не сказал, но Олаф заметил это по выдающейся бледности впалых щёк и тусклому сиянию его необыкновенных нежно-лиловых глаз под покрытым холодным потом лбом. Он не смог встать с кровати, хотя жалкий тюфяк, набитый соломой, и сложно было назвать настоящим ложем. Ему срочно нужен врач. Значит, Олафу срочно нужны деньги. Олаф облазил все виселицы в округе, пока не нашёл эту. В городе вешали на главной площади, поэтому у магического растения не было ни малейшего шанса там вырасти – всё семя повешенных воров, впитавшееся в землю, тут же растаптывалось множеством ног. Ведьмы и колдуны имели свои виды на казнённых: кто-то слышал, что свеча из жира повешенного помогает в наведении порч, кто-то охотился за рубахами или костями. В любом случае, соваться ночью на городскую площадь, окружённую стражей, могли себе позволить только настоящие колдуны, способные усыпить несущих караул солдат. А он… он не попал бы туда, даже если бы под виселицей и выросла мандрагора. Здесь же, на окраине села, всё было проще: никаких стражников, никаких людей. Деревня вымирает с наступлением темноты, крестьяне ложатся спать, чтобы встать до первых лучей солнца и с рассветом начать работу в поле. Значит, никто не увидит его. И никто не заподозрит в колдовстве. Что же, пора. Олаф выступает из тени деревьев, позволяя лунному свету нежно коснуться его щёк. Хорошо, что нужно охотиться за альраунами именно в полнолуние – при скудном свете новой луны ни зги не видно. Он спешно ныряет под виселицу и обвязывает верёвкой нужный кустик, следя за тем, чтобы как можно плотнее оплести ботву и начало корня, иначе верёвка соскользнёт или оборвёт листья, оставив корень в земле. Затем Олаф проверяет, крепко ли держится второй конец верёвки на шее чёрного пса. Теперь всё готово. Страшно, ему ужасно страшно. Сердце колотится о рёбра, заглушая собственные мысли, пока Олаф отходит на безопасное расстояние. Зачем ему всё это нужно? Зачем это всё? Но в голове тут же всплывает образ Айнара. Маленький, тощий и грязный мальчишка, больной и несчастный, никогда не знавший любви ни матери, ни отца. Кто ещё позаботится о нём, кроме старшего брата? Кто? Нет, нужно взять себя в руки. От скрежета зубов сводит челюсть, и это почему-то придаёт решимости. Олаф оглядывается на собаку, не знающую, что пришёл её последний час. — А ну пшла! Ну! — Олаф подкрепляет свой крик брошенным в черныша камнем, и пёс срывается с места, а Олаф спешно зажимает ладонями уши. Да, вот оно. Да. Он смутно слышит крик через шум крови в голове, видит, как пёс, покачнувшись, падает на землю, как на конце верёвки корчится крошечное человекоподобное существо, и чувствует, что ладони стали влажными от выступившей из ушей крови, а перед глазами всё совсем поплыло. Нет, нет, неужели он отошёл недостаточно далеко! Ему нельзя умирать, он просто не смеет. Олаф делает несколько неуверенных шагов прочь, падает на колени и едва не улетает в черноту, как крик неожиданно стихает. Кажется, пронесло. Кажется, всё получилось. Через некоторое время силы возвращаются к нему; вскоре он уже может подняться. Альраун всё ещё корчится на земле, ворчит, но больше кричать не станет – Олаф слышал, что они кричат от того, что воздух обжигает им горло, а потом привыкают, и им уже не так больно. — Ну здравствуй… — Олаф склоняется над сморщенным существом и осторожно берёт его на руки, следя за тем, чтобы оно не смогло извернуться и укусить его своей уродливой беззубой пастью. Впрочем, откуда ему знать, может, острые как лезвие зубы прячутся где-то внутри. Мандрагора, конечно, не отвечает. Он возвращается домой в предрассветном сумраке ночи и осторожно заглядывает в закуток их разваливающейся лачуги, туда, где на полу лежит набитый соломой тюфяк. Айнар хрипло дышит во сне, на лбу снова выступает испарина. Олаф опускается перед ним на колени и отирает мокрую кожу тряпкой, собирая капельки пота. Не проснулся. Повезло. В дальнем углу под грязными тряпками у него запрятан короб со свечным огарком, бутылкой вина, шкатулкой и шёлком. Олаф высекает искру, выливает в миску вино и кладёт туда альрауна, приступая к мытью. Мандрагора не отводит от него внимательных чёрных глазок, похожих на две капли чёрной смолы, аккуратно капнутой на старчески морщинистое дерево. Они молчат, пока Олаф моет, молчат, когда он оборачивает сморщенную человекоподобную фигурку красным и белым шёлком, молчат, когда он укладывает альрауна в шкатулку. — Я хочу, чтобы ты принёс нам богатство и здоровье моему брату, — шепчет Олаф, покончив с ритуалом. — За это я буду мыть тебя в вине каждую пятницу, а на каждую новую луну буду дарить тебе новую рубашку. Мандрагора не говорит ни слова, продолжая смотреть. Олафу становится не по себе, и он опускает крышку шкатулки с предчувствием надвигающейся угрозы, застывшей в маленьких чёрных глазках. Ничего, всё будет хорошо – успокаивает он себя. Альраун принесёт им с братом здоровье и достаток, предупредит о надвигающихся опасностях, а он всего-то будет купать его в вине каждую пятницу и одевать в новую рубашку каждый месяц. Какая малая цена за то, что завтра Айнар встанет с постели! Ничего, всё будет хорошо. Когда срок службы альрауна подойдёт к концу, и Дьявол явится за душой Олафа со своей книгой, он просто прочитает «Отче наш», и рафинированное зло растворится в темноте ночи. Ничего, всё будет хорошо. Всё будет хорошо.
