Beauty and the Beast

— На Чимина даже не смотри, иначе он тебя съест, — роняет Намджун между делом, где-то после краткого экскурса по расположению аудиторий и перед затяжным зевком. — И не пода-а-авится, — подвывает он из него. — Побереги психику. Юнги вслушивается в его болтовню лишь краем уха, а сам в этот момент подслеповато втыкает в пространство перед собой. Ну не любит он эти чертовы первые дни, отчего его неизбежно тянет внутрь подальше от наружи. — Чимин — это кто? Намджун не успевает обернуться, чтобы ткнуть пальцем, потому что на спину Юнги обрушивается энергичный по самые уши Чонгук: — Чимин — это наша местная яростная бестия, — тараторит он и разве что лицом о любимого хёна не трется, как какой-то ласковый и преданный пес. — Они дружат с Тэхёном. Юнги было дергает губами, чтобы переспросить: «Тем самым Тэхёном?», — но его опережает Намджун, добавляя: — И с Сокджином. И вот теперь картина складывается по-настоящему угрожающая. Сокджин — это давняя то ли головная боль, то ли заноза в заднице (показания с периодичностью меняются) Намджуна. А этим таинственным Тэхёном Чонгук за полгода первогодкой Юнги уже весь мозг отполировал. Детский краш — безжалостный краш. И безжалостный в первую очередь к окружающим: Юнги еще никогда в жизни столько не слушал (и впредь надеялся не повторять этот травмирующий опыт) про чьи-то неизвестные глаза, губы и руки. Это усугублялось еще тем, что малыш Чонгукки, может, и отрастил плечи, так что стал вдвое шире того же Юнги, но вот пить пока не научился. И на общих сходках его с первого же пива уносит в такую пронзительную лирику, что Юнги нет-нет да подумывает плюнуть на совесть с гордостью и начать записывать. Поп-исполнители же с руками оторвут, а деньги, как говорили умные мертвые люди, не пахнут. В общем после таких заявлений друзей Юнги даже включается в обстановку и напрягает зрение, оглядываясь, чтобы понять, от кого стоит держаться подальше. Но замечает неподалеку лишь вполне безобидного на вид парня, листающего что-то в телефоне. Он даже рассмотреть его не успевает, потому что откуда-то сбоку налетает Хосок: — Не смотри на него, а то влюбишься! И тогда… — Да-да, я уже в курсе, что он меня съест и не подавится. И это, откровенно говоря, обидно. Потому что не такой уж я и маленький. — Фу, хён! — заливается смехом Чонгук, прямо на ухо зараза такая. — Держи свои пошлые мыслишки при себе. Это вообще-то друг Тэхёна. — Какие… Да это не мои мыслишки, а Намджуна! — возмущается Юнги. — Намджун давно в музее не был, у него ментальное перенапряжение, — говорит Хосок. — А ты ему не потакай. — Напряжение другим способом снимают, умники. И в случае с Наму, тут уже никакой музей не справится, кроме одного конкретного однофамильца. Может скинемся уже мозгами и противоправными действиями и устроим ему с его «головной болью» семь минут в раю? Или на сколько тебя там, Наму, с твоим перенапряжением хватит? — Лично я брал бы с запасом, — отвечает за Намджуна Хосок. — На случай если там вперед затешется ода романтике и цитаты великих о немеркнущем свете любви. — Это если мистер «головная боль» на него сам не набросится, — не остается в стороне Чонгук. В нем уважение к старшим, кажется, подохло, так и не родившись. Но его бережет почти звериное обаяние и то, что эти старшие вырастили пиздюка и уже привыкли к этому (не)маленькому хамлу. — Тот иногда так смотрит, — продолжает Чонгук, — что тянет отойти подальше, чтобы не загораживать ему нашего слепого хёна. Или лучше вообще из помещения выйти, а то нет вдруг сорвется. — Кто? — спрашивает Хосок. — Хён-то? — Так, ну але, я вообще-то еще здесь, — вздыхает Намджун и трет глаза под очками, потому что спорить с этими гиенами себе дороже. — И пойдемте уже жрать, раз мы все наконец собрались. «Жрать», — громким шёпотом повторят Чонгук и танцует бровями неприличную чечетку. «Напряжение» написано у него в смеющихся глазах большими и ехидными буквами. — Нелюдимый, курит. Еще и рэпер, — подводит итог Тэхён, с таким видом, будто это сразу нет, аморально и вне закона, не хомо сапиенс, а чудище трехглавое. — Такие тексты! Аж в дрожь бросает. Не для него твоя роза цвела, моя прелесть. — Может, ты дашь мне послушать, и я сам составлю свое мнение? Взрослая все-таки девочка, могу за себя постоять. — Не дам. — Ты так своему Чонгукки при встрече и скажи, — огрызается Чимин. — Да если б он спросил, — со вздохом мычит Тэхен и, подпирая голову, мечтательно закатывает глаза чуть ли ни в самый череп. — Может даже не говорить. Просто пусть подойдёт хотя бы на расстояние вытянутой руки, дальше я сам справлюсь. — А сам подойти к нему не пробовал? Кто из вас старше и вообще шальная императрица? — Ну рядом с ним я разве что розовая желешка. Могу делать только буль-буль… Ну и, возможно, еще кровь носом пустить. — Очень романтично. — Да вообще-то не очень, — снова вздыхает Тэхен, и они оба погружаются в молчание каждый о своем. Чимин все-таки находит песни Юнги. И если он вот такое вот «чудище», которое проглядывает в текстах, то это его, Чимина, чудище, Чимину оно надо, и Чимин хотел бы узнать о нем совсем все, желательно из первых рук. Только у Чимина с этим (не)большие проблемы. Не зря же его самого в университете за глаза кличут «бестией». Чимин пошел в маму, и это не могло кончиться ничем хорошим. Как и мама, Чимин предпочитал мужчин. И как у мамы, отношения с ними не складывались от слова «еще вдох, и я тебе втащу». Но за неимением других актуальных решений Чимин может позволить себе наблюдать за Юнги исподтишка. Даже не столько втайне от Юнги, сколько для того, чтобы не вляпаться в очередную головомойку от дорогого друга. Юнги часто пропадает в библиотеке: учится, что-то взахлеб или неспеша пишет в объемном блокноте или, прикинувшись ветошью, дремлет прям там же, уложив голову на руки. Почему не в своей комнате, до Чимина доходит довольно быстро. Сосед Юнги — Ким Намджун, со всех сторон приятный человек незаурядного ума и локальная катастрофа по совместительству. — Я бы его в матрасик завернул и спрятал от всех невзгод, — с полустоном шепчет Сокджин на обеде, углядев на Намджуне свеженькие пластыри, и так голодно облизывает ложку от своего обезжиренного йогурта, что девочки за соседним столом начинают нервно обмахиваться. — Судя по всему, в своей кровати, — фыркает Чимин. Пользуясь случаем, он смотрит в том же направлении, но не Намджуна, а на Юнги, который откинулся на соседнем стуле, натянув на глаза шапку и даже не притронувшись к своему обеду. — Там он точно не будет в безопасности, — вставляет Тэхён, а сразу следом за этим давится молоком, потому что случайно сталкивается глазами с Чонгуком. Чонгук тоже дергается, так что задевает локтем Юнги. Тот что-то ворчит, что именно, Чимину со своего места, естественно, не слышно. А после приподнимает пальцем край шапки и смотрит в направлении предполагаемого источника переполоха. Взгляд Чимина он встречает спокойно, возможно, еще не до конца вернувшись в реальность. А у Чимина что-то громко ухает внутри. Не исключено, что исполинский взмах жестяного крыла его отлетающей крыши. «Пока», — без возражений прощается с ней Чимин. «Привет», — беззвучно складывает он губы для Юнги. Юнги чуть-чуть наклоняет голову к плечу и почти неуловимо дергает краешком губ. Его слишком абстрактное ответное «привет» Чимин почему-то считывает без особого труда. После чего, выдержав вежливую паузу, Юнги возвращает шапку на прежнее место и еще ниже съезжает на своем стуле. А с матрасом — это хён дело говорит, думает Чимин отстраненно. И с кроватью, добавляет уже от себя. Юнги приживается в новом университете пусть неизбежно, но медленно. Он в отличие от своих друзей не такой коммуникабельный, его больше увлекают не люди, а слова, и комфортнее ему с ними же. Но его друзья с ужасающим успехом восполняют этот пробел в его навыках, кажущийся им недоразумением. Юнги даже особо не скрывает, что временами сознательно прячется от них. В конце концов, если не пойман, то нет конфликта и чьего-то беспокойства… Однако порой беспокойство находит Юнги обходными путями. Как-то, вечерними тенями возвращаясь к себе в общежитие, Юнги ловит на руки выпавшего из-за встречного угла парня. От того чем-то необъяснимо вкусно пахнет, а Юнги всегда почему-то был падок на случайные запахи. И он неосознанно вдыхает поглубже, придерживая парня под локоть. — Кажется я слегка путаюсь в ногах. Но это все усталость, не подумай лишнего, господин незнакомец, — фыркает такой же незнакомец из-под капюшона. — Может, тебя проводить? — предлагает Юнги. — А то вдруг опасность, а ты уставший. — И от кого же ты собрался спасать меня, прекрасный рыцарь? — мурлычет голос, по-прежнему без лица. Впрочем, оно ему и не нужно, у Юнги все в порядке с воображением, он поэт в конце концов. А еще под толстым грубым слоем брони Юнги мягонький неисправимый романтик, и ему страсть как нравятся таинственные истории и случайные попутчики. Он не хочет отпускать от себя этого человека и его запах пусть хотя бы еще на десять-пятнадцать минут, даже если всего на пять. — Как минимум от ближайших ступенек, — поддевает Юнги без злобы. — Вдруг они извернутся и укусят тебя за жопу. Загадка под капюшоном сладко смеется и вместо обиды, напротив прижимается к боку Юнги теснее, укладывая голову на плечо. Его рука, а это точно «он», несмотря на мелодичность голоса, буквально тонет в ладони Юнги, когда они сплетают пальцы. — Так и быть, — шепчет загадка в темноте, — жопа — это святое. После того, как они расстаются, самым что ни на есть роковым образом и по всем законам роудстори с открытым финалом: в полутьме, немного сумбурно и крайне эмоционально, — по дороге в комнату Юнги ещё долго облизывает губы, те кажутся ему сладкими. Он, само собой, ни черта не разглядел впотьмах. И, возможно, впервые в жизни жалеет, что его мистерия осталась таковой. Но в то же время боится, что стоит ей стать явью, и он окажется разочарован. Его качает маятником от желания узнать личность своего приключения к сомнениям в этой необходимости. Юнги задумчиво обводит пальцами саднящие губы и ничего вокруг себя не замечает, пока уже у двери его не окликает не менее «уставший» Хосок. — Ты где шаришься, чудовище? Мы хотели позвать тебя на вечеринку, но ты как сквозь землю провалился и на телефон не отвечаешь. — В библиотеке был. Ты же знаешь, Хоуп, где я и где вечеринки… — Ну не знаю, не знаю, — качает головой Хосок, — на концертах, кажется, еще никто не жаловался. — Концерты — это другое, — отмахивается Юнги, и Хосок вдруг настораживается, как гончая на дичь, разве что не уши торчком. — Ты в порядке? Если что-то не так, то ты всегда можешь… — Да все в порядке, Хоуп, правда. Просто устал. Про себя Юнги усмехается, потому что усталостью сегодня называют абсолютно все без разбору, но каждый интерпретирует ее в свою пользу и, пожалуй, слишком вольно. Юнги потом узнает эту толстовку, да так резко, что буквально на кончиках пальцев ощущает ее текстуру. А еще — горячую гладкую кожу под ладонью, сладковатый запах и вкус. У Чимина дурацкая привычка обкусывать свои шикарные губы. И он регулярно замазывает их восстанавливающим бальзамом. Чтобы съесть его еще до конца перерыва между парами. Юнги знает это, потому что тоже наблюдает за ним исподтишка. И если Чимин чудище, как утверждают ребята, то, во-первых, Юнги совсем не понял с какого перепуга. А, во-вторых, даже если да, то Юнги не принцесса, чтобы его это напрягало. Его напрягает лишь факт, что (если не брать в расчет их мутную ночную мистерию) после того случая в столовой, если Юнги случайно или осознанно ловит взгляд Чимина, то Чимин каждый раз предпочитает сохранять между ними дистанцию. Значит, не заинтересован, так? Только Чимин заинтересован. Он держит себя подальше, потому что немного зациклился на проводившем его с вечеринки ехидном рыцаре, имени которого не знает. И потому что не хочет ничего испортить c Юнги, которого тоже знает лишь весьма условно. Поэтому, конечно же, при первом же удобном случае все летит к чертовой матери. Какая-то невоспитанная сволочь в университете, проходя мимо, шлепает Чимина по заднице. За что Чимин, не скромничая и долго не раздумывая, хлопает его в ответ по лицу. Ничего большего, к счастью, не происходит, потому что между ними тут же влетают, разнимая. И одним из этих миротворцев, как ни странно, оказывается Юнги. Он даже вскользь не прикасается к Чимину, но смотрит так, что Чимин голыми участками кожи чувствует его скупую уверенную заботу и непробиваемое флегматичное спокойствие. А еще, отголоском, щекочущее любопытство. — Считаешь, что я был не прав? — смотрит на него Чимин исподлобья. Его порядком нервирует, что он, мало того что не готов оказаться к Юнги так близко, так еще и на взводе после стычки. А Юнги в это время так отчаянно зависает на его губах, что забывает, о чем они говорили в тот момент, как в конце чужого вопроса повисает тишина. Чимин не прав в том, что эти штаны смотрятся на нем как преступление с отягчающими? О да, Юнги искренне возмущен наглостью того парня и сам бы ему руки поотрывал. Но вместе с тем где-то очень глубоко в душе он хотел бы иметь достаточно наглости, чтобы оказаться на его месте. Он даже не против за это так же получить по лицу. Вот этой вот шелковой ладонью. Юнги еще помнит, как она настойчиво и по-хозяйски тянула его за отросшие пряди на затылке. — Так и будешь молча смотреть? — приводит его в себя голос Чимина. Юнги мелко моргает и понимает, что, кажется, только что неслабо так облажался. Нужно срочно искать выход из ситуации. Но, как это обычно бывает, ничего хорошего на скорую руку с роду не находится. — Зачем же ты тогда так оделся? — невпопад говорит Юнги. Вообще, положа руку на сердце, ему нравится, как дуется Чимин, несмотря на то, что тот, очевидно, расстроен. Эти его темные глаза, надутые щеки, губы… Опять губы, да ну чтоб их. — Ну конечно же, чтобы привлечь твое внимание, — неожиданно едко произносят они. Юнги настолько не ожидает услышать это, что его на несколько секунд парализует. В следующий момент вспыхивает злость обжигающим цветком в районе загривка, а затем рефлексы срабатывают на автомате. — Да? — холодно тянет он. — Тогда ты не особо-то и старался. И Чимин, который почти сразу ужасно разочарован собой за то, что ляпнул эту глупость. Следом разочарован еще больше, тем что способен вызвать у Юнги такую реакцию. И с силой сжимает зубы, чтобы не добавить чего еще. Юнги тоже ничего не добавляет, а просто разворачивается и уходит. И это все, думает Чимин, так быстро? Он находит Юнги на своем привычном месте — в самом дальнем углу библиотеки. Смешно, что за все это время друзья Юнги так и не прочухали, где это место, а вот Чимин знает. И прежде, чем начать говорить, он обнимает Юнги за плечи. Ему почему-то кажется это уместным, он сам не сможет объяснить почему. С Юнги все такое: максимально непонятное и совершенно интуитивное. Как доверие прозрачному мосту через пропасть. Юнги под его руками, само собой, поначалу напрягается. Но потом глубоко вдыхает и, не оборачиваясь, выдыхает уже спокойно. — Может, я и думал о тебе, надевая эти чертовы штаны сегодня утром, — бормочет Чимин ему в волосы у кромки шапки. — Может? — Правда за правду. Юнги немного молчит, прежде чем ответить: — Тогда, возможно, это сработало. — Возможно? — приподнимается над ним Чимин. Юнги все-таки запрокидывает голову и смотрит снизу вверх, ухмыляясь уголком рта. — Больше так не делай. — Как? — Твой план едва не вышел нам обоим боком. — А мне кажется, что мой план… — Чимин наклоняется ниже и, захлебываясь нежностью, — о господи, он теперь имеет право так сделать, какой неетить великолепный поворот, — целует Юнги в кончик носа, — …сработал. И он уже даже дотягивается следом до улыбающихся кукольных губ, пока Юнги нетерпеливо и без стеснения тащит его к себе на колени, как до Чимина вдруг с безжалостной ясностью доходит. — Это ты! — чуть не взвизгивает он. — Ты тот таинственный рыцарь, что спасал меня от ступенек. — Ты э-э-э… — тянет Юнги и смотрит обалдело, — определил это на вкус? — От тебя пахнет ментоловыми сигаретами. Ты куришь? — Только что бросил. — Тогда ты только что начал со мной встречаться, хён. И я так страшно этому рад, что немножечко хочу тебя съесть. Несмотря на то, что Юнги даже близко не стеснительный мальчик, его начинает позорно разукрашивать румянцем. Под пытливым взглядом Чимина у него печет щеки, шею, уши. Но больше всего печет в районе груди и, прости романтика, в штанах, поверх которых ерзает Чимин. Юнги еще успевает подумать о том, насколько точно и неточно сбылись предсказания друзей насчет Чимина и его кровожадности. А затем мысленно машет рукой, потому что плевать на то, кто из них двоих чудище, свою сказку они в состоянии состряпать сами, и тихо говорит: — Возможно, я даже представлял себе это. Сравним?