зима меня поманит прочь
В этом алом рыжем мире, с багрянными небесами и мясной темнотой, где он, Михаил, был богом единственным, иногда к нему приходили останки извне, воспоминания о голубом ясном небе, надежде и вере в общечеловеческую ценность слова «дружба», в любовь безграничную, и тем не менее ту, которую нужно заслужить.
Он уходил от этой памяти, как мог, роясь в аду и том же раю собственной мысле, прерывая всякую надежду в голове «согласиться на предложение Корня Ивы, взять глаза, исправить». Ему не нужна месть. Кому он будет мстить? Человеку, коего безгранично любил? Считал почти что Богом, следовал каждому его прошению, и звал только его, даже не Бога, впервые минуты непроглядной темноты. Он звал, срывал связки, недавно притворствуя немым калекой. Он звал, так протяжно «Андрей» и ему отвечал мягкий шепот в голове, разросшийся до бесконечных коридоров пустого болящего сознания.
У него не было тела, не было желаний. Лишь слабый мыслительный процесс, полубезумный, ничего в себе не имеющий и кричащие «вне», кричащие воспоминания, кричащие одиночество на дне сердца. Один тезис, тридцать аргументов, нет требований к доказательству. Все хотело выть, и мясистая темнота, сложенная на обрывках бумаг, наборах пластилина, вызывала головную боль, фантом движения глаз.
Он просто хотел быть ещё раз обманутым. Да. Он хотел бы снова на мгновение поверить в синию высь и яркое небо, обмануться, но не обманывая себя сам. Он хотел быть ведомым, и это его отвращало.
Он снова возвращался к темноте.
