forcedness

Очередной день. Очередная пытка. Череда бесконечных мыслей об известном будущем. Поток нескончаемой информации из уст преподавателей, которые отчасти наскучили бестолковыми нравоучениями и попытками достучаться до высшего звена об их участи в, возможно, ближайшем будущем. Холодные пальцы массируют зудящие виски, в надежде унять ту зудящую боль в черепной коробке, которую хотелось вскрыть и вырезать из неё слова своей семьи. Чонгук был уверен, впереди его ждало многое: вручение диплома, отношения, светлое будущее на скучной работе, но никак не то, что приводило его в ужас по среди ночи, встречая лунные переливы в поту от картин, которые рисовало собственное воображение. Коридоры университета пустели, совместно с зарядом сил Чона, которые тратились , в основном, на попытки побороть бессонницу, которая бесконечно, как казалось, разъедала изнутри мозг, в попытках высечь на нём слова отца – «ты подпишешь контракт, как только ты станешь совершеннолетним». Наводить порядок в своей успеваемости – не было никакого желания, как и сил, в общем-то. Альфа устроился у стены, завладевая последними ступеньками, которые вели на эвакуационные этажи, на посещение которых, не было никому дела. Шум с верхних пролетов лестницы отвлек Чона от своей борьбы с рациональностью. Быстро поднявшись на ноги, тот оперся широкими ладонями о перила, дабы перегнуться через них и возвысить свой взгляд в сторону неожиданного шума, который сопровождался некими ругательствами, будто обладатель данных высказываний оступился и слетел с ступенек, переламывая хрупкие кости. Не мешкая, Гук, ухватившись за перила, начал подниматься вверх по пролетам, в предвкушении застать нарушителя его покоя во время подкормки своего израненного разума. Поднявшись на два пролета, голос вновь врезался в слух, эхом разнося вопрос по стенам лестничных пролетов. – Здесь кто-нибудь есть? Вопрос застал врасплох альфу, задерживая того в одном положении, заставляя мозг работать в бешеном темпе, дабы тот придумал хоть что-то в ответ на контакт с тем, кто стоял на этаж выше самого Гука. Ничего не придумав оригинальнее, альфа поднял голову и заметил светлую макушку, которая так же выглядывала из-за перил, дабы рассмотреть того, кто скрывался в тишине. Взгляды пересеклись, заставляя обоих затаить дыхание от неожиданной встречи, которая таила в себе некую судьбоносность. Тихий выдох, сопровождающийся морганием и переработкой бешеного потока мыслей, который беспорядком блуждал в голове альфы. – Все в порядке? Единственное, что смог их себя выдавить Чонгук, взглядом цепляясь за незнакомца, который начинал медленно спускаться по лестнице, не разрывая взгляда с ним самим. – Да. Я просто оступился. Почему ты здесь один? Врасплох. Вопрос в лоб, который Чон явно не готов искренне отвечать, чтобы не запугать того, кто уже стоял на пару ступеней выше самого альфы. Опустив голову, устремляя взгляд куда-то на нижний этаж, распуская на своих губах подобие усмешки, Чон пытался собраться с мыслями, в воображении давая себе уже жесткую пощечину. – Что-то вроде личного убежища. А что здесь забыл ты? Светловолосый будто растерялся и тут же пожал плечами, привычно искусывая нервно свою пухлую губу, в попытках собрать себя в руки. – Меня зовут Тэхен. Я просто бродил по университету в поиске, как ты уже сказал, личного убежища. Как вижу, это уже занято. Рука тянется к высокому брюнету в дружелюбном знаке внимания, скрепляя неожиданное знакомство печатью. Альфа вновь возвращает свой взгляд на омегу, как тот успел уже заметить по запаху, который, не так ярко, но ощущался – лилии…. Очень приторно. Но Чону нравилось. Утонченно, но в то же время стойко. Широкая ладонь тянется к аккуратной мягкой с длинными нежными пальцами, заметная разница в сравнении с его. – Чонгук. Могу разделить с тобой свое укромное место.

***

Очередной удар, прожигающий кожу на щеке от твердой ладони отца, который никогда не скупится на силе, которую он вкладывает в свои удары. Будь то солдат или его родной сын. Разницы для него нет, когда дело касается наказания за проваленное задание. – Какого черты ты вечно лезешь на врага в открытую? О своих подчиненных думаешь? Кто будет собирать твои мозги по земле? Удар. Еще удар, но в этот раз ладонь сменил жесткий кулак, который рассек скулу от силы своего точного удара, сбивая с ног крупного альфу, которого под тяжестью удара отталкивает назад, но тот удерживается на ногах, не показывая своей слабости перед тем, кто держит его собственную жизнь в стальной хватке, контролируя каждый шаг. – Ни на что не годное ничтожество. Твой брат достиг на много большего в твоем возрасте. Неужели, блять, нельзя брать пример с него? Что в твоей никчемной башке творится только? Взгляд в пол. Смотреть в лицо нельзя. Так велит отец. Ослушаться – разозлить еще больше и получить наказание. – Отец, я лишь следовал плану, который ты, между прочем, одобрил. Ослушался. Глаза поднял. Смотрит четко в родное лицо, которое искажается гримасой ненависти и озлобленности. Очередной удар. Бьет по ногам. Пытается сбить с ног. Поставить перед собой на колени. Ощутить власть. Чонгук падает на одно колено, не давая полностью опустить себя и свое эго. Не сегодня. Никогда более. Надоело. Собственный пистолет холодом обжигает. Манит обнажить его из кобуры. Совершить правосудие над своим благодетелем. Терпит и не поддается эмоциям. Еще удар. В этот раз в челюсть прилетает, смачным ударом, ботинок. Альфа не удерживает равновесие и падает на спину, ощущая, как ту обдает боль от удара об деревянный пол. – Как ты смеешь так разговаривать с отцом, щенок. Забыл, кто вырастил тебя и подарил будущее, в котором ты сейчас живешь припеваючи? Механизм в черепной коробке отдает щелчком, переворачивая все болезненные воспоминания, связанных с воспитанием и тем, на что его подписал отец – хуже смертного приговора. Жизнь в ожидании пули во лбу, пока ты мечешься по земле, в попытках блестяще выполнить поставленный план отцом, который, в конечном итоге, все равно останется недоволен. – Лучше бы ты еще тогда пристрелил меня. Еще щенком, который не умеет лаять. Губы кривятся в усмешке, обладатель которых, доволен выплеснутым ядом в лицо прародителя. Облокачиваясь о локти, Чонгук приподнимает корпус, возвышая колкий взгляд к отцу, зрительно давая тому отпор. – Неблагодарный щенок. Выплюнув в лицо ответного яда, который, похоже, в крови у всей семьи Чонов, Донгюн хватает за шиворот собственного сына и тащит того по полу в сторону гостиной, давая себе больше пространства над воспитанием того, кем считал безоговорочно – сыном. Толчок и Чонгук падает на мягкий ковер, который когда-то сам подарил родному папе на его годовщину. Широкие ладони пробуют ворс, будто прощаясь с ним и воспоминанием, которое связанно с тем днем, когда совершил данный подарок в знаменательный день. За спиной слышится звон металла – в ход однозначно пошло что-то тяжелее собственной ладони. Старший альфа вытащил из сервитера кочергу, всматриваясь в нее, будто вырисовывая в своем воображении то, как он сможет применить ее. – Я должен был давно сделать тебя тем, кем хотел видеть, но слишком жалел тебя. Теперь ты прочувствуешь на себе то, через что прошел твой брат. Металл рассекает воздух, на сколько позволяет размах руки, и разносит по всему телу молодого альфы искры молниеносной боли, которая находит выход в зверином крике, который истошно срывается с тонких губ Чонгука, который только начинал узнавать ту жестокую сторону своего отца, с которой не было ни малейшего желания мириться. Ладонь цепляется за ногу, в районе бедра, куда приходится первый удар и вновь воет от боли, уже самовольно причиняя её себе, в надежде прикосновением унять адскую боль. Новый удар приходит по спине, он кажется куда сильнее, будто отец внес в него всю свою оставшуюся силу, в надежде проучить того, кто пошел против его слов. Немыслимая боль разрядами тока прошибала все тело, перехватывая дыхание, тем самым заставляя легкие печь в огне и подступить влаге к глазам, которой Чон не давал волю. Не здесь. Не перед тем человеком. Ни когда более. Дрожащая рука спускается по одежде вниз, стараясь как можно незаметнее проникнуть под китель и скрыть от глаз озлобленного отца свои манипуляции. – Отец…. Шепот, но слышен только тем, кому он был адресован, заставляя старшего альфу замедлить свои действия. – Неужели у тебя хватает смелости обращаться ко мне? Усмешка на сухих губах старшего натягивается произвольно, выдавая всего его лицемерие и превосходство в том положении, как ему казалось, он находился. Щелчок. Кобура становится свободнее и дает волю вынуть из себя ледяной металл, который не должен использоваться сейчас, в этой комнате, полной родных воспоминаний и запахов, которые смешались с жестокостью и безумием. – Ты всегда ставил меня ниже моего брата…. Взмах тяжелой руки и оглушающий выстрел. Кажется, в эту секунду остановилось время. Вселенная отказывалась принимать ту реальность, которую Чонгук создал собственными руками, собственным решением, нарушая все здравые мысли, которые могли посещать его голову за всю его осознанную жизнь. Тяжелое тело падает на мягкий ворс излюбленного ковра папы, сопровождая свое падение звоном металла о пол. Пустой взгляд в стену, которая пару секунд назад еще находилась за спиной родного тирана, того, кто привил жестокость, холоднокровие и равнодушие. Того, кто сейчас лежал у ног родного сына, выплескивая из своей груди пульсацией кровь, показывая точный выстрел в сердце. Это был удар не от безвыходности, он был от боли, которая терзала сердце самого Чона, создаваемая родной кровью, которая не видела в своих детях ничего, кроме машин, которыми тот мог управлять ради достижения собственных целей. Тяжелая рука грузом опускается рядом на пол, выпуская из ватных пальцев пистолет, который отдавал теплом свободы. Больше не придется ползти на коленях к достижимым целям того, кто назывался отцом. Чонгук опускает голову и смотрит на предстоящую картину перед своими глазами, которые перекрыла пелена осознания. Это была свобода. Она была сладка. Это то, что заставляет альфу подняться с пола, ощущая острую боль в тех местах, куда приходились грузные удары родной руки. Хромота при ходьбе не мешала Чонгуку покинуть родной зал, не одарив взглядом того, кого оставил покоиться на ковру, который сам лично принес в этот дом. Больше здесь его ничего не держало. Мысли затуманились желанием завершить все то, что начал его отец. Избавиться от оков и забрать то что принадлежит ему. Отец привил ему ненависть к всему, что когда –то считалось «настоящим». Настоящее то, что Чон совершит своими руками. Уничтожит все то, к чему стремился Донгюн. Больше не отец, больше не «настоящее». Где-то среди этого лицемерия и мглы ненависти, борьбы того «настоящего», которое творил тиран, остался его цветок. Такой приторный и желанный. Нужно забрать. Вырвать с корнем и посадить в ту землю, которую Чонгук сам лично очистит от токсинов разрушающегося «прошлого».